Т. Б. Щепанская. Символическая репрезентация власти: атрибутика icon

Т. Б. Щепанская. Символическая репрезентация власти: атрибутика



НазваниеТ. Б. Щепанская. Символическая репрезентация власти: атрибутика
Дата конвертации17.07.2012
Размер229.03 Kb.
ТипПрезентация



Т.Б. Щепанская. Символическая репрезентация власти: атрибутика // Антропология власти. Хрестоматия по политической антропологии. Т.1. Власть в антропологическом дискурсе. СПб: Изд-во СПбГУ, 2006. С.313 – 326.


В статье проводится символический подход к определению социокультурной среды и сообществ, возникающих на базе политической деятельности, через разделяемые в их рамках культурные коды и ценности. В качестве основы символической системы, общей для многочисленных и различающихся по идеологии сообществ, рассматривается власть. По материалам советской и постсоветской российской прессы, мемуарной литературы и полевым материалам описываются ситуации, когда символами власти служат средства связи (телефон) и передвижения (служебный автомобиль, самолет, особые права передвижения и т.п.). Иными словами, в качестве символов власти выступают в обсуждаемых случаях средства коммуникации; приводимые материалы позволяют говорить об этом не как об отдельных случаях, а как о логически организованной системе символической репрезентации коммуникативной природы власти в культуре повседневности.


^ Т.Б. Щепанская. Символические репрезентации власти: атрибутика

Поставив задачу изучения возникающей на базе занятий политикой социокультурной среды или наблюдения повседневных практик конкретного политического сообщества, следует задаться вопросом о ее (среды)/его (сообщества) определении.

Политическая среда или сообщество существуют постольку, поскольку разделяют общий культурный код, обеспечивающий возможность взаимодействий. Основа "политического кода", центральный символ и разделяемая ценность в политической сфере – власть. Это и следует считать главным консолидирующим символом «политического класса»: сообщества в сфере политики консолидируются вокруг деятельности по удержанию/осуществлению власти или борьбы за власть. В программных, идеологических, теоретических и других официальных документах различных политических организаций сформулированы различные представления о власти, за которыми стоят идеологические различия. Однако, в неформальном дискурсе политиков эти различия менее существенны, как и на уровне повседневных практик (борьбы за власть, разграничения, укрепления власти и проч.), основанных в большей степени на обыденном понимании власти, чем на идеологических схемах.

Восприятие власти, придаваемые этому понятию субъективные значения материализуются в ее предметных символах. В неформальном дискурсе политиков в качестве символов власти чаще всего фигурируют: телефон и другие системы связи; спецмашина с мигалкой и другие транспортные средства; иногда оружие.

"Большое ухо"

Наиболее часто в качестве атрибута власти упоминается телефон [Восленский 1991: 309 – 314]. По выражению Б.
Немцова, "телефон в России – гораздо больше, чем просто обычный аппарат… У нас телефон – атрибут власти" [Немцов 1997]. Характерно, что утрата власти описывается принадлежашими к политической элите людьми как отключение или молчание телефонного аппарата. В воспоминаниях В. Степанкова и Е. Лисова приводятся выдержки из протокола допроса М.С. Горбачева в связи с событиями в Форосе в августе 1991 г.: "Я сидел, работал над выступлением… От работы меня оторвал начальник личной охраны Медведев. Он зашел ко мне с известием, что приехала группа товарищей… Беру трубку, чтобы позвонить Крючкову, узнать, что это за миссия… телефон не работает, беру другой – то же самое. Снял трубку внутреннего телефона – не работает. Все проверил – беру красный телефон – и он "мертв". Посмотрел на часы – 16.50" [Степанков, Лисов 1992]. Отключение телефонов фигурирует здесь как символическая точка отсчета событий, связанных с отстранением М.С. Горбачева от власти ГКЧП в августе 1991 г. То же самое наблюдается и в показаниях ответственного дежурного 9 отдела КГБ в Крыму, обслуживавшего прибывших на отдых высших руководителей страны. Его дежурство, описываемое как "обычная служба" и "повседневная суета", прерывается тревожным миганием красного сигнала радиостанции "Альтернатива", означавшим аварию на линии связи с дачей Президента СССР. Далее, как и в рассказе Горбачева, следует фиксация времени – т.е. опять же символической точки отсчета: "Часы показывали 16.32 московского времени. Было воскресенье 18 августа 1991 года" [Степанков, Лисов 1992:7].

Очень похожим образом описывает свое отстранение от работы в Кремле и А.В. Коржаков, работавший несколько лет начальником службы охраны Президента РФ Б.Н. Ельцина. Коржаков упоминает отданный наутро после отставки приказ Ельцина адъютанту: "опечатать кабинет, отобрать машину, отобрать при входе… удостоверение. Отключить телефон. И чтобы никаких контактов с ним" (т.е. с отставленным от должности Коржаковым) [Коржаков 1997]. Тот же стереотип прослеживается и в мемуарах самого Б.Н. Ельцина, когда он описывает свои ощущения вскоре после отставки с поста Президента России: "Подошел к столу и взял с пульта трубку телефона специальной связи. Гудков не было. Телефон не работал. Мне было совершенно нечего делать в этом кабинете" [Ельцин 2000]. Существует устойчивый стереотип описания утраты власти как отключения телефонов; как пишет Б. Немцов, "если у вас снимают тот или иной телефон, это означает, что вас лишают государственного статуса" [Немцов 1997].

Наоборот, установка нового телефона в кабинете чиновника означает включение в символическое пространство власти или продвижение на его новый иерархический уровень.

Телефон – атрибут власти должен быть необычным: вертушка, прямой телефон, спецсвязь, ВЧ; само его присутствие на столе воспринимается как знак "посвящения" – принадлежности к властной иерархии. В повседневном дискурсе российских политиков акцентируются три главных характеристики телефона как атрибута власти: недоступность для простых смертных и всех нижестоящих; узкий круг "подключенных"; связь с вышестоящей инстанцией. Эти характеристики – по сути, правила коммуникации в чиновничьей среде: приоритет имеет информация, исходящая из центра; каналы коммуникации "снизу" блокируются и могут устанавливаться только по инициативе "сверху".

Системы специальной и правительственной связи обеспечивают ограничение доступа к циркулирующей в них информации (и, соответственно, в круг "подключенных") извне или с нижних уровней властной иерархии. Эту функцию должны были обеспечивать многочисленные атрибуты секретности средств связи: подписка о неразглашении, которую давали специально проверенные телефонистки; позже – смонтированная для ведения секретных переговоров автоматическая связь – "вертушка", – исключавшая телефонистку. Более поздние системы спецсвязи предусматривали сложные приемы шифрования сигнала на входе и дешифровки на выходе. Описывая в своих воспоминаниях установку в Кремле автоматической телефонной связи, Б. Бажанов приводит вполне легендарную по форме историю о том, как "чехословацкий коммунист", монтировавший эту систему, был по указанию из Кремля арестован и расстрелян немедленно после завершения его работы [Бажанов 1992]. Вне зависимости от достоверности упомянутых фактов, эта история вписывается в ряд легенд о казни, замуровывании в стену или ослеплении средневековыми правителями мастеров, построивших по их приказу уникальные сооружения (храм, дворец, крепость, замок, тайный подземный ход и т.д.). Смерть или ослепление мастера означает ликвидацию последнего канала коммуникации с системой управления, неподконтрольного правителю. После этого он остается единственным распорядителем всей системы.

В контексте антропологического анализа засекреченность систем связи можно рассматривать как средство, поддерживающее нижнюю/внешнюю границу политической элиты и одновременно символизирующие ее. Круг подключенных к тому или иному телефонному аппарату воспринимается как круг посвященных.

Чем выше уровень иерархии, тем уже круг лиц, подключенных к обслуживающей ее телефонной сети. Б.Е. Немцов вспоминает, как в пору его губернаторства ему был установлен телефон, который был только у 15 человек во всей стране. Соответствующий аппарат на столе у должностного лица воспринимается как символ его принадлежности к этому кругу, а частота звонков – как показатель степени интеграции и статуса его обладателя в рамках этого круга.

Наибольшей значимостью в этой системе обладают звонки сверху, которые заставляют чиновника вскакивать с места, вытягиваться во фрунт, бежать к телефону сломя голову и испытывать беспокойство, если такой телефон долго не звонит. В мемуарах политических деятелей упоминаются случаи, когда телефонный аппарат устанавливают человеку специально для единственного "исторического звонка" от высшего должностного лица, что выглядит уже совсем как ритуальное действие. Первое почетное место на столе занимает телефон прямой связи с главой государства. Чем выше должность чиновника, тем, по замечанию Немцова, на его столе больше разнообразных телефонных аппаратов (т.е. доступных ему уровней властной иерархии); исключение – сам Президент, у которого только один аппарат: ждать звонков "сверху" ему не от кого.

В мемуарах бывшего секретаря И.В. Сталина Бориса Бажанова телефон также обретает значение символа государственной власти и, в дополнение к этому, личного контроля вождя над партийной элитой. По его воспоминаниям, на столе у Сталина стояло 4 телефона: внутренний (для разговоров внутри ЦК ВКП (б)], "Верхний Кремль" (соединял кабинеты "очень ответственных работников"), "Нижний Кремль" (соединял преимущественно квартиры этих работников) и "вертушка". Три первых обеспечивали связь через коммутаторы, обслуживаемые телефонистками; "вертушка" же соединяла абонентов автоматически. К ней был подключен по тем временам наиболее узкий круг: вначале около 60, позже – 80 высших должностных лиц, со временем, как пишет Бажанов, круг их расширялся.

Одно из качеств формируемой системами спецсвязи коммуникативной среды – ее прозрачность для высшего лица, замыкающего иерархию. Б.Е. Немцов пишет о какой-то "мистике", связанной с телефонами, о способности Ельцина найти и достать по телефону человека "в самых экзотических местах", например, в бане или в дороге. "Большие начальники находят тебя, где угодно, – заключает он. – "Спрятаться от них очень трудно. Как они это делают – загадка". Такого рода утверждения, вообще не единичные, граничат с представлением о ясновидении, всеведении, приписываемой власти в архаических обществах как ее атрибут. Вообще идея всеведения власти систематически становится предметом обсуждения в политической среде. Б. Бажанов пишет, что в столе в кабинете Сталина в 1920-х гг. был оборудован "контрольный пост", позволявший прослушивать все разговоры, ведущиеся по кремлевской "вертушке"; впрочем, из текста следует, что это были только догадки сталинского секретаря, увидевшего Иосифа Виссарионовича с неизвестной телефонной трубкой в руках. Спустя много лет, уже в демократической России, В. Костиков, бывший пресс-секретарь Б.Н. Ельцина, пишет, вспоминая период своей работы в Кремле: "Все мои телефоны прослушивались". Вне зависимости от достоверности такого рода представлений, они реально определяли стиль коммуникации в среде помощников Президента и членов Президентского Совета. Среди чиновников сложились приемы блокирования "большого уха", например, обмен записками, которые уничтожались после прочтения; замена в разговоре настоящих имен именами известных государственных деятелей и т.д. Люди из этого круга передавали друг другу полумагические приемы выявления "прослушки": набрав определенный набор цифр, в трубке будто бы можно услышать попискивание, которое интерпретировалось ими как признак прослушивания [Костиков 1997:10-11]. Любопытно, что подобные же приемы передавались и в среде диссидентов, нонконформистской молодежи, – как и весь комплекс мифологемы "большого уха" ("всевидящего ока"), т.е. представлений о тотальном контроле общества со стороны правящей элиты. В советский период не только для профессиональных политиков, но и для "простых граждан" телефон служил символом тотального контроля и всевластия государства. Как пишет журналист "Независимой газеты" Сергей Есин, "мы тогда не просто говорили по телефону, но еще и докладывали подслушивающему устройству о своей лояльности" [Есин 2000].

Итак, в дискурсе российских политиков телефоны специальной и правительственной связи фигурируют как важнейший атрибут принадлежности к системе государственной власти, своеобразный символ посвящения. С этим символическим объектом связан целый набор мифологем, характеризующих систему и принципы коммуникации в профессиональной среде: иерархическую организацию, одностороннюю проходимость каналов (приоритет сигналам "сверху", которым придается повышенная, порой граничащая с мистической, ценность), блокирование сигналов "снизу" и жесткое отграничение от внешнего мира. Таким образом, телефон как атрибут власти символизирует и основные (для ее участников) принципы ее организации.

У руля

В качестве атрибутов и отчасти символов власти в повседневном дискурсе фигурируют также спецмашины с мигалками и спецтрассы, по которым они передвигаются. Вошли в фольклор членовозы советских руководителей и непременно черные автомобили начальства более низких рангов. В наши дни правительственные машины опознают по серии и номеру с обилием нулей [Крадин 2001]. О них ходит множество в той или иной степени мифологических рассказов, с ними связаны даже магические представления и приметы. В книге В. Степанкова и Е. Лисова, основанной на материалах допросов членов ГКЧП, упоминается характерный эпизод, по-видимому, показавшийся авторам (или тем, от кого они это узнали) значимым. Когда трое участников ГКЧП, Шенин, Болдин и Бакланов, возвращались в Кремль после неудачной поездки к Горбачеву, у их автомобиля пробило колесо. "Случилось это неподалеку от "Матросской тишины" – следственной тюрьмы, которой вскоре суждено было принять под свою крышу ГКЧП!" [Степанков, Лисов 1992: 20]. В данном контексте происшествие фигурирует как дурная примета, которой вскоре суждено было сбыться. Автомобили в специальном исполнении выступают и в функции подарков: как известно, Л.И. Брежнев имел целый парк подаренных ему роскошных автомашин. До появления автомобилей наиболее престижный подарок властителю – конь (традиция дарить крупным политикам породистых коней, впрочем, не прекратилась и в наши дни).

В качестве атрибута власти фигурирует и президентский самолет. В мемуарах В. Степанкова и Е. Лисова, руководивших расследованием августовских событий 1991 г., в этой роли упоминается самолет ТУ-154, оборудованный специальным пунктом управления Вооруженными Силами, который дежурил в аэропорту Бельбек во время пребывания в Крыму Президента СССР Горбачева. Когда ГКЧП объявил о "невозможности осуществления Президентом своих обязанностей", экипажу этого самолета была дана команда отправляться в Москву. По мнению В. Степанкова и Е. Лисова, "президента лишали еще одного атрибута государственной власти" [Степанков, Лисов 1992: 18].

Среди символов принадлежности к системе власти упоминаются также и права, обеспечивающие беспрепятственное передвижение, например, многообразные льготы по проезду. Один из современных петербургских чиновников рассказывал о своем отце, который получил от самого Сталина "ковер-самолет": так называлась коричневая книжечка, дававшая право бесплатного и первоочередного проезда по всем железным дорогам и авиалиниям СССР. По его словам, обладателями такой книжечки были всего несколько десятков человек, в частности, в этот круг попали и ученые, занимавшиеся приоритетной для Сталина программой разработки ядерной бомбы. Мой собеседник вспоминает, как ездил с матерью к деду, и на обратном пути не было никаких билетов, ни одного места – тогда начальник поезда уступил им свое купе. "Потому что это считалось вообще самое высшее, что есть. Вот эта книжечка" [ПМ: ЛАА, СПб., 2002]. Важно отметить, что эта магическая вещь интерпретируется как символ причастности к высшим государственным сферам, она и сама олицетворяет власть.

Транспортные средства и вообще атрибуты дороги служат устойчивыми метафорами власти в повседневном политическом дискурсе. Ряд метафор: великий кормчий, стоять у кормила, расшатывать лодку – рисует политическую деятельность как управление кораблем; из этого же ряда и путеводная звезда, которая указывает правительству верный путь, и ветер, который дует ему в паруса. В систему символов власти как транспортного средства: корабля или автомашины, – вписываются такие выражения, как "Партия – наш рулевой", стоять у руля, колеса власти и т.п. Е. Гайдар, суммируя свой опыт пребывания во власти (в качестве главы правительства РФ), пишет: "Лучше знаю теперь, как устроена реальная власть, как принимаются решения, как переводятся стрелки, способные повернуть направление движения российской истории" (курсив мой. – Т.Щ.) [Гайдар 1996: 240]. В той же книге он описывает характерный для ушедших в отставку должностных лиц "синдром водителя, который вдруг лишился руля" и о польском реформаторе Лешеке Бальцеровиче, у которого после отставки "глаза были грустные, как у летчика, которого отстранили от полетов" [Гайдар 1996: 244, 250].

Использование средств связи и передвижения в качестве символов власти должно означать восприятие власти, прежде всего, как системы коммуникаций. При этом транспортные средства символизируют власть над территорией и населением, а телефонные аппараты – преимущественно контроль над собственно политическим сообществом: устройство и интеграцию иерархии самой власти, т.е. сообщества ее носителей как коммуникативной среды. Характерно, что мифологемы политической среды (в частности, образы "большого уха" или "партии – рулевого") вынуждены рвзделять все, кто претендовал на политическое участие, а не только носители власти: например, в советское время эти выражения использовались в среде диссидентов, нонконформистов, а за ними и более широкие круги политизированной интеллигенции ("Партия, дай порулить!").

Символизация власти через средства коммуникации указывает на тенденцию отождествления власти с коммуникативной функцией (управления), по крайней мере, на уровне повседневности, в необсуждаемой области “общепринятого”. Однако в исследовательских целях мы разделяем эти два понятия (управление и власть).

Управление – это коммуникативная функция: передача информации, стимулирующей (или блокирующей) ответную реакцию со стороны получателя. Власть – межличностное отношение доминирования, дающее право на управление, но не предполагающее автоматического его осуществления. На практике управление и власть не всегда объединены друг с другом. С одной стороны, не во всех случаях управления (передачи сигнала) возникают отношения власти. Управление может осуществляться безлично, без возникновения отношений между источником и получателем информации. Функция управления бывает не закреплена за одним и тем же лицом или группой лиц, а осуществляться ими попеременно – тогда говорят о ситуативном или диффузном лидерстве. В одной из предыдущих работ мы рассматривали случай управления, осуществляемого безлично, просто в результате ориентации членов сообщества на разделяемые символы и следования (не всегда осознанного) заключенным в них программам [Щепанская 1997]. С другой стороны, власть не всегда реально и эффективно выполняет функции управления, хотя именно их выполнением обуславливается ее легитимность. Тем не менее, реальное осуществление управления отнюдь не является необходимым следствием отношений власти, а требует со стороны их носителей дополнительных усилий (привлечения информации, профессиональной подготовки управленцев и т.д.). Вообще власть и управление – явления (и понятия) разного порядка: коммуникативная функция управления характеризует структуру информационных потоков; отношения власти – асимметрию общественных отношений. Управление существует в любой системе, где имеется передача информации; власть, как межличностное отношение – только в системах, где можно говорить о существовании обладающих личностью существ, в первую очередь в социуме, между людьми и человеческими сообществами.

Проведя это разделение, вернемся к исследованию политической среды, где власть, особенно в обыденной повседневной жизни, чаще всего отождествляется с коммуникацией.

^ Коммуникативный барьер

Политическая деятельность с точки зрения (и в описаниях) ее участников предстает как коммуникативная. При этом они резко разделяют коммуникации публичные: выступления в СМИ, предвыборные кампании и т.п.) и внутренние (внутрисредовые – в рамках своей среды, между коллегами-политиками – и внутригрупповые: в рамках своей партии, ближайшего окружения, неформального сообщества, команды). Разделение публичной и внутренней систем коммуникаций обеспечивается как структурными (охрана, режим секретности, спецобслуживание), так и символическими средствами.

Важнейшая коммуникативная функция системы власти – управление – осуществляется посредством центробежных коммуникаций (власть – объект управления), которые контролируются в первую очередь. Среди средств контроля центробежных информационных потоков наиболее очевидны нормы секретности, а на уровне повседневного сознания – представления о власти как таинстве и тайне как ее важном атрибуте: "Тайна – один из серьезных инструментов власти, – констатирует Б.Е. Немцов. – Привилегия власти – обладание огромной информацией, общество такой информацией не обладает" [Немцов 1997]. Нередко в литературе и прессе режим секретности связывают с наследием тоталитарного прошлого, но даже политики самого демократического крыла, поработавшие в органах государственного управления, признают "невозможность сказать всю правду людям о положении страны, о том, что делаешь – это, к сожалению, приходит вместе с реальной властью. Именно здесь, – утверждает Е. Гайдар в своих воспоминаниях о работе в правительстве России, – хорошо понимаешь точность кантовского принципа: "Все, что ты говоришь, – должно быть правдой, но отсюда не следует, что надо говорить всю правду" [Гайдар 1996: 138]. В качестве объектов сокрытия упоминаются, с одной стороны, сведения "о положении страны", способные вызвать панику или непредсказуемую реакцию населения, с другой – "правила игры" в рамках политического сообщества, кадровые решения, касающиеся распределения должностей, "закулисные интриги и столкновения различных группировок" [Кряжева 2000].

Неконтролируемый выход информации за рамки политического сообщества в публичную сферу в политическом дискурсе маркируется отрицательно: как утечка или намеренный слив, вброс информации, т.е. получает статус запретных приемов. По словам О. Попцова, "те СМИ, которые ратуют за "правду" во что бы то ни стало, на самом деле гонятся не за истиной, а за эффектом". Подобные случаи нарушения барьера со стороны СМИ он интерпретирует как "стремление их клана повлиять на власть в идеологической борьбе с пропрезидентским кланом" [Попцов 2002], т.е. как элемент уже не публичной коммуникации, а межгрупповой борьбы внутри политического сообщества, вынесенной на всеобщее обозрение. Нарушение барьера извне (со стороны СМИ) расценивается в данном случае как вторжение в сферу коммуникаций внутри политического сообщества, а точнее – привлечение некоторыми из участников этих коммуникаций дополнительных ресурсов из публичной сферы.

Средства поддержания информационного барьера между политическим сообществом и публичной сферой поддерживается средствами, различными у системных и внесистемных объединений. Границы внесистемного политического сообщества (например, диссидентского кружка или радикального молодежного движения) поддерживаются в первую очередь символическими средствами. Для них характерна повышенная семиотичность внешнего облика и повседневного поведения: зримые символы (атрибутика), маркирующие "своих", прежде всего, в публичном пространстве. Например, члены комсомольской ячейки в Санкт-Петербурге во время пикетов и митингов облачались в черные куртки-кожанки, а девушки дополняли этот наряд красными косынками; военизированный стиль одежды характерен и для нацболов; однажды группа нацболов в Санкт-Петербурге закупила одинаковые серые френчи, которые они носили как униформу [Топорова 1999].

Для партий и организаций, представленных в органах власти, такие формы самоидентификации не столь характерны. Как правило, их коммуникации с публичной сферой опосредованы системой образований-"фильтров", таких, как охрана, группы специалистов по связям с общественностью (PR – public relations), аналитические отделы, а в системе государственного управления – весь комплекс учреждений и профессионалов, в повседневном политическом дискурсе объединенных под названием аппарат. Закрытость власти в советское время обеспечивалась даже на бытовом уровне – системой спецраспределения (спецмагазинов, спецателье, закрытых лечебных и элитарных образовательных учреждений, правительственных дач), позволявших представителям власти и членам их семей практически избегать общения с населением. Подобные структуры, впрочем, не исчезли и в наши дни.


Барьер, однако, не должен быть полностью непроницаем. Его функция – обеспечивать управление, а следовательно, прохождение сигналов из политического сообщества (как управляющего центра) вовне, в сферу публичных коммуникаций.

Выборочную проницаемость обеспечивают образования-фильтры, опосредующие коммуникации между политическим сообществом и публичной сферой. Политики, находящиеся у власти, осуществляют такие коммуникации через аппарат, структурообразующая роль которого подчеркивает номенклатурная пословица: "Начальство бренно, а аппарат вечен" [Попцов 2002].

Перекрытие центробежных каналов коммуникации ведет к изоляции политического деятеля и потере власти. Так, в воспоминаниях А. Стерлигова постепенное отстранение от власти вице-президента А. Руцкого выглядит как блокирование центробежных каналов коммуникации: "Секретариат вице-президента, – пишет он, – почувствовал, что все документы, исходящие из Белого Дома, куда-то пропадают" [Стерлигов 1992]. Коммуникативный барьер, который должен был поддерживать систему власти, в этом случае стал функционировать как механизм ее прекращения. В рамках той же схемы В. Степанков и Е. Лисов описывают отстранение от власти Президента СССР М.С. Горбачева во время иак наз. путча 1991 г.: "Легкость, с которой был лишен свободы человек, столь, казалось бы, могущественный и тщательно охраняемый, у многих, когда события стали известны, вызвала недоумение… Все это множество людей, чей профессиональный долг заключался в защите президента… Сами того не сознавая, они не охраняли, а стерегли Горбачева. Форосская дача была комфортабельной ловушкой, готовой захлопнуться в любой момент" [Степанков, Лисов 1992:10—11]. Механизм отстранения от власти изображается как изменение режима функционирования коммуникативного барьера между властью и сферой публичной коммуникации. Этот барьер становится полностью непроницаемым для центробежных сигналов. В нормальном состоянии он должен проводить эти сигналы, однако потоки информации канализированы и контролируемы.

Другая опосредующая структура между политическим сообществом и публичной сферой – группы специалистов в области "PR", связей с общественностью, работающие как отдельные подразделения в рамках госучреждений и партий, либо на наемной основе. Их функция – формировать тексты, предназначенные для использования в публичной сфере: лозунги, призывы, программы партии. Сами политики нередко от этого устраняются, считая своим главным занятием выработку решений, согласование позиций, распределение ресурсов и постов – т.е. коммуникации внутри политической среды и порой выпуская из поля зрения тексты, предназначенные для использования в публичной сфере: "Эти лозунги постоянно обновляются, – говорит функционер молодежной организации молодежного совета партии "Яблоко" в Санкт-Петербурге. – Есть паблик рилейшнз, они занимаются этим" (СПб., 2000 г.) [ПМ: СПбГУ, 2000]. Подобное разделение "собственно политики" и характерно вообще для "системных" партий. Чрезмерное увлечение публичными выступлениями не поощряется (кроме периода предвыборных кампаний), обозначается ярлыками (популизм, игра на публику, говорильня). Политики, отдающие предпочтение публичной коммуникации, не встречают понимания среди коллег: "Думские говоруны, – говорил о таких С. Тарасов в бытность его Председателем ЗакС'а Санкт-Петербурга. – Никчемные люди, они как раз и дискредитируют партийную систему" [Мухин 2002:9]. В функции системы PR входит перевод сообщений из системы культурных кодов, используемых внутри политического сообщества, в ту или те, которые опосредуют публичные коммуникации. Другая функция – мультиплекация сообщений, а для этого – воспроизведение их в максимально доступном числе культурных кодов (и тем самым – охват пользующихся этими кодами аудиторий).

Как уже было замечено, иерархическая структура легче проводит центробежные сигналы, нежели центростремительные, поскольку с повышением уровня (приближением к центру) количество ее элементов снижается ("пирамида" сужается) [Почепцов 2003]. Соответственно, функция опосредующих структур – свертывание информации: море публикаций в СМИ, проходя через аппарат (аналитические отделы и т.п.), трансформируются в краткие и емкие выжимки, а необъятное разнообразие общественного мнения – в графики и таблицы социологических отчетов. В таком виде информация извне и поступает на стол руководителей.

Контроль аппарата над информационными потоками дает ему потенциальную возможность осуществлять управление решениями адресата (т.е. должностного лица или партийного лидера), что рядом политических деятелей осознается как опасность. По замечанию О. Попцова, аппарат, готовя для руководителя "информационные выжимки", "формирует взгляд начальства" [Попцов 2002]. Е. Гайдар, став руководителем правительства России в начале реформ, видел реальную опасность "стать каучуковым штемпелем, просто санкционирующим вырабатывыаемые аппаратом решения, утратить контроль за развитием событий"; взаимоотношения с аппаратом он описывал как "прогулки по минному полю. Ни при каких обстоятельствах нельзя всецело полагаться на аппарат", и если не овладеть аппаратом, писал он, "наше правительство обречено" [Гайдар 1996:121].

Система барьеров, разделяющая коммуникации в публичной сфере и внутри политического сообщества, как правило, находятся под контролем последнего. Однако ее существование поддерживается и общественным мнением "снизу". Когда власть провозгласила эпоху гласности, население отнеслось к этому с известным недоверием, которое нашло отражение в фольклоре:

^ Теперь у нас эпоха гласности,

Товарищ, верь, пройдет она,

А комитет госбезопасности

Запомнит наши имена [Гайдар 1996:40 – 41].


Разделение двух сфер политической коммуникации: публичной и внутренней заставляет предположить разделение циркулирующих в них текстов, различие их жанровых форм и правил актуализации, а также задействованных в них знаковых систем. Поэтому, рассматривая далее культурные коды, используемые в политической коммуникации, мы будем учитывать (и указывать), в какой сфере: публичной или внутренней – они используются.

Обратив внимание на разделение публичной и внутренней систем коммуникаций, далее мы сосредоточимся, прежде всего, на внутренней сфере, т.е. коммуникациях внутри «своей» политической среды, поскольку именно о ней говорят, как правило, политики, описывая (в интервью, мемуарах и беседах между собою) свою повседневную деятельность (см. статью «Феномен команды в российской политической культуре к.XX – нач. XXI вв.» в этой антологии) . Публичные коммуникации вступают в их самоописаниях на первый план в период выборов, скандалов или отставок – т.е. когда политический деятель оказывается на границе своей среды (на этапе вхождения в нее, ухода или угрозы выхода). В любом случае такие ситуации переживаются скорее как нарушения повседневности, а не обычные будни.


Moffatt M. Ethnographic writing about American culture//Annual Review of Anthropology. 1992. 21 : 205 – 229. P.210.

Nader, L. Controlling Processes. Tracing the Dynamic Components of Power. Sidney W. Mintz Lecture for 1995// Current Anthropology. Vol.38. No.5. Dec.1997. p.711 – 728. p.712.

Бажанов Б.. Воспоминания бывшего секретаря Сталина. СПб.: "Всемирное слово", 1992.

Вебер М. Политика как призвание и профессия //Вебер М. Избранные произведения. М., 1990. С. 644.

Восленский М.С.. Номенклатура. М., 1991. С. 309 – 314.

Гайдар Е. Дни поражений и побед. М., 1996.

Геворкян Наталия, Наталья Тимакова, Андрей Колесников. От первого лица. Разговоры с Владимиром Путиным. М.: "Вагриус", 2000 (см.: сайт издательства "Вагриус": http://www.vagrius.com/html/books/putin/).

Геворкян Наталия, Наталья Тимакова, Андрей Колесников. От первого лица. Разговоры с Владимиром Путиным. М.: "Вагриус", 2000 (см.: сайт издательства "Вагриус": http://www.vagrius.com/html/books/putin/.

Ельцин Б.. Президентский марафон. Размышления, воспоминания, впечатления. М.: ООО "Изд-во АСТ", 2000

Есин С.. Пир побежденных//Независимая газета. 18.11.2000 г.

Жириновский В.В. Иван, запахни душу! М., 2001

Коржаков А. В. Борис Ельцин: от рассвета до заката. Изд-во "Интербук", 1997.

Костиков В. Роман с президентом. М.: "Вагриус", 1997.

Крадин Н.Н. Политическая антропология: Учебное пособие. М.: научно-издательский центр "Ладомир", 2001.

Кряжева Е.. Элита России: история становления и политический портрет //Новое поколение. М., 2000.

Лимонов Э.. Моя политическая биография. СПб: Издательство Амфора, 2002 г. Цит. По публикации на сайте «Библиотека НБП»: http://myhomelan.net.ua/library/LimonovBook/FromNBP-info/lim_biography/bio13.htm

Мухин А.. "Многие думают, что быть спикером просто" Интервью с С. Тарасовым//Известия – СПб. 18.06.2002 г. С.9.

Немцов Б.Е. Провинциал. М.: Вагриус, 1997.

Новодворская В.И. По ту сторону отчаяния. М.: Изд-во "Новости", 1993.

ПМ: ЛАА -- Полевые материалы, личный архив автора. СПб. Запись 2002 г.

ПМ: СПб ГУ -- Полевые материалы, Архив кафедры культурной антропологии и этнической социологии СПб ГУ, 2000 г.

Попцов О. Высказывание в рубрике "Руглый стол" интернет-издания "Русский журнал" //www.russ.ru, 20.02.2002 г.

Почепцов Г.Г.. Теория коммуникаций. К.:Ваклер, Рефл-бук, 2003.

Пэнсон М., Пэнсон-Шарло М. Отношение к объекту исследования и условия его принятия научным сообществом// Socio-Logos’96. Альманах Российско-Французского центра социологических исследований Института социологии РАН. – М.: Socio-Logos, 1996. с. 39 – 48.

Собчак А.А. Дюжина ножей в спину: Поучительная история о российских политических нравах. - М.: Вагриус, 1999.

Степанков В., Лисов Е.. Кремлевский заговор. М., 1992. Авторы – Генеральный прокурор и заместитель Генерального прокурора РФ, которые вели расследование дела о "путче" агуста 1991 г.

Стерлигов А. Опальный генерал свидетельствует. Канцелярия предательства. М.: Палея, 1992

Топорова А. "Нацболы" в Санкт-Петербурге: образы и повседневность //Молодежные движения и субкультуры Санкт-Петербурга (социологический и антропологический анализ). СПб.: "Норма", 1999. С.117 – 127.

Щепанская Т.Б. Антропология профессий//Журнал социологии и социальной антропологии. СПб., 2003. №1. С.139 – 162.

Щепанская Т.Б. Лидерство и управление в субкультурных средах // Потестарность: Генезис и эволюция. СПб, 1997. С.139 – 153

Щепанская Т.Б. Прагматика некросимволизма (по материалам сравнительно-антропологического исследования профессиональных традиций)// Компаративистика: Альманах сравнительных социогуманитарных исследований/ Под ред. Л.А. Вербицкой, В.В. Васильковой, В.В. Козловского, Н.Г. Скворцова. СПб., 2002. С.134 – 151




Похожие:

Т. Б. Щепанская. Символическая репрезентация власти: атрибутика iconНаучно-историческая, общественно-политическая газета Виртуальный (электронный) выпуск №7, апрель 2011г Система русской национальной власти
В статье на примере жизни казачества рассматривается организация демократического устройства власти на местах. Автор очень подробно...
Т. Б. Щепанская. Символическая репрезентация власти: атрибутика iconДокументы
1. /Поцелуев Символическая политика констеляция понятий для подхода к проблеме.doc
Т. Б. Щепанская. Символическая репрезентация власти: атрибутика iconПереход власти к партии большевиков. Становление советской власти
...
Т. Б. Щепанская. Символическая репрезентация власти: атрибутика icon30-31 октября 2008 г
Российский этнографический музей 30-31 октября 2008 г проводит Международный коллоквиум "Символическая функция" в пространстве культуры:...
Т. Б. Щепанская. Символическая репрезентация власти: атрибутика iconЛ. Н. Андреев упрямый попугай символическая поэма
Некто. Посюшьте Я, ей-Богу, очень рад, что вы пришли. Нет, честное слово, я очень рад посюшьте?
Т. Б. Щепанская. Символическая репрезентация власти: атрибутика iconЭ. Тоффлер Метаморфозы власти (выдержки) богатство: морган, милкин и то, что случилось потом
Джон Пирпонт Морган был символом дельца мира капитала индустриальной эры, символом власти денег, века выпуска гото­вой продукции
Т. Б. Щепанская. Символическая репрезентация власти: атрибутика iconЛубский А. В
Лубский А. В. Легитимность политической власти как методологическая проблема // Волков Ю. Г., Лубский А. В., Макаренко В. П., Харитонов...
Т. Б. Щепанская. Символическая репрезентация власти: атрибутика iconРефератов долгосрочное финансовое планирование: принципы созидательной стратегии местных органов власти
Для определения состояния финансовой базы местных органов власти на перспективу представляется необходимым остановиться на рассмотрении...
Т. Б. Щепанская. Символическая репрезентация власти: атрибутика iconЦентрально-черноземный
Целью настоящего Закона является обеспечение открытости деятельности органов государственной власти Воронежской области, информационных...
Т. Б. Щепанская. Символическая репрезентация власти: атрибутика iconЦентрально-черноземный
Целью настоящего Закона является обеспечение открытости деятельности органов государственной власти Воронежской области, информационных...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов