Представлено в заседании Общего Собрания 14 января 1917 г академиком А. А. Шахматовым icon

Представлено в заседании Общего Собрания 14 января 1917 г академиком А. А. Шахматовым



НазваниеПредставлено в заседании Общего Собрания 14 января 1917 г академиком А. А. Шахматовым
Дата конвертации21.07.2012
Размер226.93 Kb.
ТипДокументы
1. /Зеленин 1.doc
2. /Зеленин.doc
Представлено в заседании Общего Собрания 14 января 1917 г академиком А. А. Шахматовым
Д. К. Зелениным Библиографические сокращения

Древнерусский языческий культ « заложных » покойников 1

(Представлено в заседании Общего Собрания 14 января 1917 г. академиком А. А. Шахматовым)



Один из важнейших вопросов так называемой низшей ми­фологии посвящен вопросам о культе мертвых. Ученые исследователи-мифологи склонны отожествлять культ мертвых с культом умерших предков. Знаменитый фран­цузский историк Фюстель-де-Куланж еще в 1864 году, в своей книге «La cite antique», установил правило, по которому в мифо­логии «между мертвыми различий не делалось»г. Это сказано бы­ло о мифологии древнегреческой, о наиболее развитой и наилучше исследованной из всех мифологий земного шара. Согласно с этим правилом, исследователи-мифологи не придавали никакого значе­ния ни полу, ни возрасту, ни обстоятельствам смерти покойника; все умершие без различия объединялись в один общий разряд — так называемых умерших предков, manes.

Между тем, такое отожествление всех умерших с предками ошибочно. Умершие предки составляют только один из двух, во всем резко отличных, разрядов умерших людей. Второй разряд умерших составляют покойники, умершие преждевременно неесте­ственною смертью2, — независимо от того, была ли их скоропо­стижная смерть несчастною случайностью, была ли она насильст­венною, т. е. убийством, или, наконец, она была самоубийством.

Этот второй разряд умерших людей носит в русском народе и особые названия. Их называют: заложные покойники — название, отразившее в себе, как это мы увидим дальше, особый способ погре­бения таких покойников в старину. Называют их еще мертвяками, т.е. уничижительным названием мертвецов, а также иногда домовинами, т. е. мертвецами, остающимися дома, не ушедшими в по­тусторонний мир. Тогда как умерших предков русский народ все­гда и везде называет одним почетным наименованием: родители.

Умершие предки живут, по русским народным поверьям, где-то далеко от живых людей. Правда, они иногда приходят к живым людям, но приходят редко, только в поминальные дни, и то — по особым приглашениям. (Таковыми приглашениями служат большею частью особые обрядовые огни, возжигаемые преиму­щественно из соломы, сора или навоза и других старых вещей, а иногда из пахучих трав или можжевельника, изредка с при­соединением церковного ладана.)

Жизненные потребности умерших предков выражены сравни­тельно весьма слабо.
Из одежды им бывает достаточно того немно­гого, что им полагается в гроб, из пищи довольно — редких обедов в поминальные дни в году. Что касается отношения умерших пред­ков к живым людям, то отношение это простирается, как известно, только на потомков каждого данного предка-покойника и совсем не касается людей посторонних, чужих. Отношение умерших предков к живым людям вообще доброжелательное; предки всячески помо­гают своим потомкам, поддерживают их хозяйство. Правда, иногда умершие предки и вредят живым людям; но это они делают, так сказать, с педагогическою целью: они наказывают так тех своих потомков, которые забыли лежащий на них долг поминать своих умерших дедов и прадедов; после того, как наказание это возымеет свое действие, после того, как наказанные потомки исправятся и почтят своих предков обычными поминальными приношениями, — после этого умершие предки вновь начинают отйоситься к живым людям благожелательно.

Соответственно со всем этим, умершие предки, или родители считаются в русском народе безусловно чистыми, почитаемыми и уважаемыми.

Нечто совсем иное представляет собою второй разряд умерших людей — покойники, умершие преждевременно неестественною смертью, или заложные. По народным поверьям, они доживают за гробом срок своей естественной жизни, положенной им при рождении, почему после своей первой, неестественной, смерти со­храняют также и свое тело, пока не умрут второю смертью, уже естественною.

Заложные покойники живут совсем не там, где живут умер­шие предки, а весьма близко к живым людям. Живут они в ле­сах, в полях, в воде, иногда даже в селениях. Вообще же их мес­топребывание теснейшим образом связано с местом их несчаст­ной смерти и с местом их могилы.

Жизненные потребности заложных покойников выражены весьма резко. Особенно сильна жажда, которая мучит заложных покойников в могилах; по русскому народному поверью, бытую­щему в наши дни на юго-востоке и юге Европейской России, му­чимые сильнейшею жаждою заложные покойники выпивают всю влагу из земли на большом пространстве кругом своей могилы; этим именно обстоятельством наш народ склонен объяснять ве­сенние и летние засухи, почему во время засухи считают нуж­ным «напоить» заложных покойников в могиле: для этого в мо­гилу льют бочками воду, или же самый труп заложного вырыва­ют из могилы и кидают его в сырые места — реки, озера, болота. Правда, как увидим далее, это народное поверье нужно признать поздним видоизменением иных старинных воззрений, где о жажде заложных покойников речи нет; но для нас в данном случае оди­наково любопытны и современные народные поверья, поскольку в них выразилась выпукло резкая разница между умершими пред­ками с одной стороны и заложными покойниками с другой, тем более что эти современные поверья развились, безусловно, на почве старинных воззрений.

Что касается отношения заложных покойников к живым лю­дям, то эти отношения не ограничиваются тесным кругом род­ственников данного покойника (потомки же у заложных покой­ников бывают редко), а простираются на всех тех людей, кото­рые имели неосторожность или несчастье встретиться с залож-ным покойником, особенно же вечером или ночью. Отношение заложных покойников к живым людям вообще враждебное, бес­причинно враждебное. Заложные покойники всячески вредят живым людям; прежде всего, они пугают людей, равно как пу­гают и скот; затем, они издеваются над людьми в разных шут­ках, далеко не всегда невинных; далее, они приносят людям бо­лезни, в частности — моровые поветрия на людей и на скот; на­конец, они различным способом умерщвляют людей.

Такое беспричинно враждебное отношение заложных покой­ников к живым людям объясняется тем, что покойники эти с са­мого часа своей смерти находятся в полном распоряжении у не­чистой силы. При этом одни из заложных покойников оказыва­ются служителями нечистой силы, работниками и кучерами у чертей; другие, и едва ли не большинство, заменяют нечистой силе рабочий скот, лошадей: на бойких черти катаются по ночам тройками, на вялых и тихих — возят воду. Этих последних ед­ва ли не больше, чем первых; по крайней мере, так можно ду­мать на основании ходячей народной пословицы: «на сердитых воду возят». Самая эта пословица может быть объяснена только на почве указанного народного поверья: предполагается, что сер­дитые, как люди нервные, чаще других оканчивают свою жизнь преждевременно и скоропостижно, после чего, в качестве за­ложных покойников, делаются водовозными лошадями у нечи­стой силы.

Но некоторые из числа заложных покойников, так сказать, делают себе за гробом карьеру: они сами становятся в ряды представителей нечистой силы. А именно, некоторые из залож­ных покойников оказываются духами-оберегателями кладов, многие — кикиморами и русалками, иные ,— водяными, леши­ми и домовыми духами. И это русское народное поверье, сход­ное с поверьями некоторых финских, турецких и монгольских народов, проливает нам свет на происхождение многих мелких представителей нечистой силы.

Соответственно со всем сказанным, а именно — соответст­венно с беспричинно-враждебным отношением заложных покой­ников к« живым людям, а также соответственно с нахождением заложных покойников в полном распоряжении у нечистой си­лы, — покойники эти считаются в русском народе не только по­койниками опасными, но также и покойниками нечистыми, пре­зираемыми, презренными.

Между прочим, заложные покойники лишаются обычных поминовений, а в старину они лишались также и погребения.

Вопрос о погребении заложных покойников особен­но любопытен для исследователей. Между прочим, вопрос этот отразился в древнерусской письменности, в старорусской церков­ной обрядности и в современном русском уголовном праве.

Весьма древний, безусловно языческий, русский народный обычай требовал, чтобы заложные покойники, т. е. умершие преж­девременно неестественною смертью, лишались погребения. Гово­ря точнее, заложных не хоронили лишь в земле, не зарывали в могилу. Делалось это, по-видимому, во избежание осквернения земли нечистым трупом. Однако мысль о таком осквернении — мысль, столь широко распространенная поднесь у народов Вос­тока, у последователей Зороастра3, — эта мысль в известных нам русских народных поверьях совершенно не выражена. Вме­сто нее в русских народных воззрениях — и то не в нынешних, а в старинных, теперь уже полузабытых — мы встречаем иную мысль, довольно близкую к учению Зороастра, а именно: мысль о гневе земли, как бы оскорбленной проникновением в ее недра нечистого трупа.

Этот гнев земли проявляется в разных видах. Прежде всего, гневающаяся «мать сыра земля» 4 «не принимает» нечистый труп покойника. («Земля не принимает», — это буквальное народное выражение, широко распространенное, между прочим, и в бран­ных пожеланиях.) Не принятый землею труп иногда выходит из могилы вновь на поверхность земли, сколько бы раз его ни зары­вали. В иных же случаях — и это, по-видимому, бывает чаще — такой труп остается в недрах земли, но он, так сказать, не

меняется, не смешивается с землею: он не подвергается тлению, не гниет; вместе с тем покойник сохраняет способность выходить по ночам из могилы и приходить домой.

Таким образом, нетление трупа заложного покойника счита­ется в русских народных поверьях признаком нечистоты этого покойника. Это народное воззрение, сохраняющееся кое-где и в наши дни, резко расходится с православным учением о почита­нии нетленных останков святых угодников Божиих2. И в этом обстоятельстве, кстати заметить, мы имеем лишнее доказатель­ство того, что рассматриваемый нами культ заложных покой­ников возник и развился во времена и на почве язычества: иначе он не противоречил бы так резко православному христианскому учению.

Оба указанные проявления гнева земли безразличны для жи­вых людей. Но третий способ, которым выражается гнев земли по поводу помещения в ее недра нечистого трупа, весьма больно ударяет по интересам земледельческого народа. А именно: земля выражает свой гнев весенними холодами, заморозками, которые гибельно влияют на произрастание хлебных злаков в полях. И это последнее народное поверье, о котором говорят нам свиде­тельства XIII и XVI веков, конечно, больше всего способствовало замечательной живучести культа заложных покойников в рус­ском народе. А живучесть эта, действительно, редкостная: про­исходя из времен язычества, культ заложных еще и в наши дни находит в русском народе таких ревностных приверженцев, ко­торые идут ради этого культа на преступление. (О таких преступ­лениях речь будет идти далее.)

Согласно с изложенными воззрениями, наши предки в язы­ческую пору не хоронили заложных покойников в могилах, от­нюдь не зарывали их в землю. Вместо того, трупы заложных по­койников выбрасывались на поверхность земли, в места пустын­ные и уединенные, чаще всего, по-видимому, в овраги. Памятник XVI века выражается по этому вопросу весьма неопределенно: «извержем его негде далЬ*, «на поле извлекше их»5. По-видимо­му, для предохранения брошенного трупа от хищных зверей, трупы эти закидывались сучьями, закладывались кольями и то­му подобное; в Москве XVI века их «колием отыняли». От тако­го именно языческого способа погребения заложных покойни­ков они и получили это свое народное название: залджные. На­звание это сохраняется в наши дни на Вятке, в Вятской губер­нии6, где много реже, но, по-видимому, правильнее, говорится еще: заложенные. Оба эти названия я понимаю одинаково: «за­ложенные, закладенные, закрытые кольями, досками или сучь­ями, в противоположность покойникам захороненным, т.е. за­рытым в землю».

Описанный способ языческого погребения заложных покой­ников являлся, в сущности, полным лишением, отсутствием по­гребения. Но, по общему воззрению всех индо-европейских наро­дов, лишение погребения представляется весьма тяжким нака­занием для человека, и непохороненные покойники склонны мстить за это живым людям.

Месть со стороны непогребенных заложных покойников осо­бенно опасна для земледельческого народа летом, во время со­зревания хлебных злаков: бродя по полям, мстительные заложные покойники легко могут истребить хлебные посевы. Луч­шим средством для предохранения полей от такой мести со сто­роны заложных покойников было бы, конечно, погребение этих покойников: предоставление им погребальных почестей должно успокоить их неудовлетворенные души и примирить с живыми людьми. Но, как мы только что видели выше, и это погребение заложных покойников было весьма опасно для тех же самых полевых посевов. От этой двойной опасности наши предки из­бавлялись таким образом: трупы заложных покойников, как уже сказано, не хоронились в могилах и выбрасывались на поверх­ность земли, но позднею весной, когда весенние холода были уже не опасны для полевых посевов, а именно — перед временем цве­тения хлебных злаков, — в честь непогребенных заложных по­койников устраивалась особая, торжественная и пышная, похо­ронная тризна; эта тризна должна была заменить заложным по­койникам их погребение (не исключена возможность, что она и сопровождалась настоящим погребением, что для поздней эпохи, для времени существования на Руси убогих домов, доподлинно известно). Предоставление заложным покойникам хотя бы и за­поздавших похоронных почестей должно было удовлетворить их, успокоить и примирить с живыми людьми, а вследствие этого оно должно было спасти полевые посевы от мести и вреда со сто­роны заложных покойников.

Эта языческая похоронная тризна в честь заложных покойни­ков, совершавшаяся перед временем цветения хлебных злаков в по­лях, сохранилась и в христианскую пору, причем она совпала с се­миком, т. е. с седьмым четвергом после Пасхи, бывающим за три дня до праздника Пятидесятницы. Народное празднование семика совершалось не в одно время, но всегда по четвергам; седьмой чет­верг после Пасхи — это был самый ранний срок семика; весьма час­то праздновался семик на неделю позднее, в четверг восьмой недели по Пасхе; иногда же празднование его переносилось на июль месяц: происходило это, как о том можно заключать на основании одного сообщения из города Дедюхина Пермской губернии, в те годы, ко­гда весна была позднею.

Когда наши предки приняли христианство, тогда православ­ное духовенство вступило в борьбу с языческим культом залож­ных покойников и, в частности, со своеобразным языческим по­гребением этих покойников. Пастыри и иерархи древнерусской христианской церкви требовали, чтобы все умершие христиане одинаково, в том числе и заложные покойники, хоронились обык­новенным христианским порядком в могилах. Сторону православ­ного духовенства в данном случае нередко принимали также и род­ственники скоропостижно умерших: по естественной своей люб­ви к несчастно-умершему, они также желали похоронить его обыч­ным христианским порядком, в могиле. Община, по-видимому, не всегда строго следила за тщательным выполнением древнего язы­ческого обычая. И вот, в первые века христианства на Руси, тру­пы заложных покойников нередко хоронились в могилах, зары­вались — вопреки древнему народному обычаю — в земле.

Но после того, как наступали вредные для полевых посевов последствия нарушенного обычая, после того, как оскорбленная помещением в ее недра нечистого трупа «мать сыра земля» вы­ражала свой гнев весенними холодами, — после этого земледель­цы спешили разыскать виновника этих морозов. Такие виновники скоро находились в тех заложных покойниках, трупы кото­рых были, вопреки требованию обычая, захоронены в землю. Тогда земледельцы спешили вырыть из земли эти злополучные трупы и выкидывали их, по выражению писателя XVI века, «не­где дале».

Эти печальные явления кощунственного поругания христиан­ских трупов особенно вооружали против себя православное духо­венство. До нас дошли два протеста против такого кощунства, со­вершаемого на почве культа заложных покойников. Первый про­тест относится к XIII веку; он имеет вид церковного поучения и принадлежит епископу Владимирскому Серапиону7. Второй про­тест имеет вид «послания» и принадлежит перу известного ученого монаха, прибывшего в Москву из Греции в начале XVI века, Мак­сима Грека8. Этот второй протест относится, по-видимому, к са­мой Москве.

Уже из этого обстоятельства видно, что борьба древнерусской христианской церкви с языческим культом заложных покойни­ков не была успешною: еще в XVI веке, и даже в самой столице государства, происходили, на почве этого культа, столь печаль­ные явления кощунственного надругательства над христиански­ми трупами!

Но еще много ранее XVI века древнерусская церковь, по крайней мере Новгородская, сознала, по-видимому, безуспешность своей борьбы с древним языческим культом заложных покойников, и вступила на путь уступок. Как следствие такой уступки, на Руси явились особые, весьма своеобразные, учреждения, соответствия которым мы не видим ни у одного из других народов Европы. Я ра­зумею так называемые убогие дома9, известные еще под наимено­ваниями: скудельницы, буйвища, гноища.

Под именем «убогого дома» в старой Руси разумелось нечто вро­де общественного погреба для трупов заложных покойников. Обык­новенно за городом, или на самой окраине города, выкапывалась большая яма; над нею возводилась легкая постройка, сарай; крайне редко устраивался тут же храм; много чаще при убогих домах стро­ились особые помещения для сторожа, так называемого божедома. В ямник убогого дома свозились трупы всех заложных покойников, в частности: трупы убитых, умерших скоропостижно от морового поветрия, трупы бездомных скитальцев, коих некому было похоронить, и вообще всех умерших без церковного покаяния, а иногда также и трупы иноверцев. Трупы эти складывались в ямнике убого­го дома не отпетыми и без гробов; здесь они закрывались рогожами, но отнюдь не засыпались землею.

Так происходило до семика, т.е. до седьмого четверга после Пас­хи. В этот день устраивался обычно крестный ход из города к убо­гому дому. В Москве во главе этого крестного хода мы иногда встре­чаем самого патриарха. Над убогим домом совершались панихи­ды — как общие, по всем умершим «не своею» смертью, так и частные, по отдельным заложным покойникам, имена коих были известны их родным или знакомым. Некоторые благочестивые лю­ди приходили сюда с саванами; они разбирали своими руками смердевшие трупы клиентов убогого дома, облекали их в саваны и вообще приготовляли к погребению.

В тех случаях, когда убогий дом был учреждением времен­ным, возникшим лишь на время морового поветрия, в таких слу­чаях ямник убогого дома служил также и могилою для всех ско­пившихся в нем трупов: их зарывали в этом самом ямнике, и вместе с тем убогий дом прекращал свое существование. В тех же случаях, когда убогий дом был учреждением постоянным, для скопившихся в ямнике убогого дома выкапывалась особая моги­ла, а иногда и несколько могил; в них хоронились, — по-видимо­му, без отпевания, — все скопившиеся в убогом доме за год тру­пы, а освободившийся от трупов ямник предназначался для но­вых заложных покойников будущего года.

Новгородская летопись приписывает создание на Руси первых убогих домов или скудельниц Новгородскому архиепископу на­чала XIII века Спиридону10. Древние летописи говорят нам толь­ко о временных скудельницах, которые устраивались лишь во время и на время моровых поветрий. Когда эти временные учре­ждения превратились в учреждения постоянные, об этом точных сведений у нас нет. На основании упомянутого выше «послания» Максима Грека можно думать, что в Москве в начале XVI века постоянного убогого дома еще не было. Можно даже догады­ваться, что самое «послание» Максима Грека написано по пово­ду толков и слухов, предшествовавших появлению в Москве первого постоянного убогого дома. По крайней мере, посетив­ший Москву в XVI же веке иностранец Принтц уже упоминает об убогих домах, а для XVII века имеется целый ряд свиде­тельств о московских убогих домах — в сообщениях Маржере-та12, Флетчера13, антиохийского патриарха Макария и дру­гих; убитый в Москве в 1606 году Самозванец был похоронен в убогом доме.

Память о постоянных убогих домах сохранилась во многих городах прежней Московско-Новгородской Руси. (Тогда как на юге убогие дома были вообще неизвестны.) Мы знаем также, что в городе Арзамасе Нижегородской губернии в половине XVIII века было построено каменное здание убогого дома; это редкое обстоятельство свидетельствует не только о том, что Арзамасский убогий дом был учреждением постоянным, но также и вообще о том, что рассматриваемые нами своеобразные учреждения крепко срослись с старорусским городским бытом.

Я назвал выше убогие дома учреждением компромиссным, в ко­тором Церковь уступила перед народным, языческим, обычаем. О такой уступке ярко свидетельствует то обстоятельство, что трупы заложных покойников в убогих домах не засыпались землею, не хоронились в могиле вплоть до поздней весны, вплоть до семика, после которого опасность для полевых посевов от весенних морозов уже миновала. А приверженцы культа заложных больше всего и боялись именно этих весенних холодов, и по миновении опасности от них для хлебных злаков сами устраивали торжественную похо­ронную тризну в честь заложных покойников. Едва ли может быть сомнение в том, что сроком именно этой языческой тризны, сохра­нившейся и в христианские времена, было обусловлено также и са­мое время общего христианского погребения заложных покойников в убогих домах. Таким образом, в убогих домах мы находим едва ли не больше народно-языческих элементов, нежели элементов цер-ковно-христианских, и не будет ошибкою, если мы назовем убогие Дома учреждением языческим, т. е. выросшим всецело из языче­ских корней. Тут, таким образом, мы имеем пред собою единст­венное древнерусское языческое учреждение, которое дожило до конца XVIII века. Христианству принадлежит лишь стройная орга­низация и окончательное завершение этого детища языческой по­ры. Не даром же Максим Грек называл убогие дома (тогда еще вре­менные и случайные) делом, за которое мы, правоверные, должны будем дать Богу ответ в день судный.


И древнерусскоая иерархия, и светское правительство древнего Новгорода и старой Москвы не даром, конечно, не,
беспричинно согласились признать и узаконить это — если не
чисто языческое, то во всяком случае полуязыческое — учреждение. Этим они пошли навстречу древнему народному обычаю и
предупредили повторение тех печальных явлений кощунственного
надругательства над трупами христиан, против чего боролся еще в
своих поучениях Владимирский епископ XIII века Серапион.

В отличие от древнерусских властей, Петербургское правительство новой России с народными обычаями никогда не считалось, пренебрегая ими. Согласно с этим, в самом начале Петербургско­го периода правительство пытается уничтожить также и убогие дома. Уже императрица Анна Иоанновна издала указ об уничтожении убогих домов, но указ этот почему-то не был приведен в.] исполнение. Уничтожены убогие дома императрицей Екатери­ною II, указом, изданным в год знаменитой Московской чумы и знаменитого Московского бунта — в 1771 году. Одновременно при всех городах и селениях были устроены особые кладбища, на которых и повелено хоронить всех умерших, не исключая и за­ложных покойников, так что убогие дома, казалось бы, стали из­лишними.

Но на Руси и в то время, и даже еще в наши дни, оказывается * немало людей, для которых старый обычай дороже нового закона. И вот, после уничтожения в 1771 году убогих домов, на Руси опять возобновились те печальные явления кощунства, которыми вызваны были упомянутые выше протесты Серапиона Владимирского и Максима Грека: погребенные на общих кладбищах трупы заложных покойников вырываются из могил и переносят­ся на иные места.

Но если в XIII веке случаи такого кощунства имели своим по­следствием одни лишь церковные поучения, то в XVIII и XIX ве­ках этим дело не ограничивалось; виновные подвергались тяжкой ответственности, и многие сотни русских земледельцев пошли в тюрьмы за свою приверженность к древнему обычаю-культу залож­ных. На почве этого языческого культа возник целый ряд судеб­ных процессов. Нам известны только немногие из этих процессов, так как для первой половины XIX века, равно как и для конца XVIII, у нас источников нет; но и то мы знаем около 30 судебных дел данного рода. Последнее, по времени, из известных нам таких судебных дел происходило совсем недавно — в 1913 году, в селе Лох Саратовской губернии.

Таким образом, здесь мы имеем весьма редкий случай, когда одно ито же русское народное поверье, один и тот же русский языческий культ заложных, мы можем проследить на протяже­нии почти целого тысячелетия; и в течение всего этого времени данный культ-обычай оказывается живым, жизненным, а не ока­меневшим и мертвым. И здесь мы можем наглядно проследить, как на протяжении столетий один и тот же культ видоизменяет­ся в своих подробностях, согласно с новым его пониманием и тол­кованием в народе.

В старину, еще в XVI веке, в основе занимающего нас русского народного культа заложных мы видим мысль о гневе земли, оскорб­ленной помещением в ее недра нечистого трупа. (Не исключена возможность, что и эта мысль явилась, в свою очередь, на смену мысли об осквернении земли трупом.) В XIX веке эта основа куль­та почти совсем забыта; вместо нее явилась иная, новая мысль — и, замечательно, мысль более наивная и непосредственная: мысль о мучительной жажде заложных покойников, особенно опойцев, которые, находясь в могиле, выпивают влагу из земли на большом пространстве кругом своей могилы. Едва ли может быть сомнение в том, что ближайший толчок этой мысли дан обилием среди залож­ных покойников людей, опившихся водкою, которых при жизни, действительно, мучила алкогольная жажда.

В настоящее время обычному погребению заложных покойни­ков в земле русский народ приписывает уже не столько весенние морозы, сколько засухи — весенние и летние. Засухи эти объясня­ются тем, что влагу из земли выпивают находящиеся в могилах заложные покойники. Вследствие этого надлежащим и лучшим местом для погребения заложных покойников считается теперь вода — реки, озера, болота.

Теперь я перейду к вопросу о поминовении залож­ных покойников на Руси, но остановлюсь только на вне-Церковных способах этого поминовения, так как чисто церков­ные способы легко могли зависеть всецело от причин канони­ческих, а не от народно-бытовых.


Выше я сказал, что заложные покойники лишались поминове­ний. Этому, казалось бы, противоречит то обстоятельство, что семицкие народные обряды посвящены теперь главным образом именно поминкам в честь заложных покойников. Но ближайшее изучение семицких поминальных обрядов убеждает нас, что эти об­ряды в основе своей не поминальные, а похоронные. В них нетрудно рассмотреть переживания похоронных обрядов двух различных эпох: во-первых, переживание языческой похоронной тризны в честь заложных, совершавшейся перед временем цветения хлебных злаков; во-вторых, переживание христианского общего погребения заложных в убогом доме, происходившего в XVII и XVIII веках в один только день в году, и именно в семик.

Наследием языческой похоронной тризны в семицких поми­нальных обрядах являются кулачные бои и иные состязания. На Вятке семицкие поминальные обряды сопровождались еще в XIX веке кулачными боями, а также киданьем друг в друга гли­няных шаров. В прочих местах Европейской России эти «драки по мертвецам» исчезли раньше, чем их отметили бытописатели; но, например, старое московское и тульское название семиц­ких обрядов тюльпа занесено было прежними переселенцами в Восточную Сибирь в значении «драка»; очевидно, драки для Мо­сковского семика были весьма типичны.

Что касается наследия в семицких обрядах от общих христи­анских похорон заложных в убогом доме, то с особенно харак­терным случаем мы сталкиваемся в г. Смоленске: здесь в наши дни общая семицкая панихида по всем умершим «не своею» смер­тью совершается над устраиваемым ежегодно земляным холми­ком, имеющим вид свежей могилы; в XVII и XVIII веках тут бы­ла действительная свежая могила над трупами заложных из убо­гого дома, а теперь — только переживание такой могилы.

Еще поминальный обряд в честь заложных можно было бы видеть в следующем русском народном обычае: все проходящие мимо могил заложных покойников, особенно самоубийц, считают долгом кинуть что-либо на могилу. Кидаются при этом древесные ветки, трава, палки, а также земля горстями, камни и т.п. Наки­данные вещи иногда, с течением времени, сжигаются, и это обсто­ятельство дает повод некоторым исследователям видеть тут пере­живание древнего языческого способа погребения через сожжение.

Но сожжение накиданных на могилу заложного вещей отмечено лишь в редких случаях; кидаемые на могилу камни и земля пред­назначаются, конечно, не для сожжения; и вообще, центр тяжести этого обычая совсем не в сожжении накиданных вещей, а в том, что киданье чего-либо на могилу считается оберегом от живущего в могиле заложного. Ближайшее изучение убеждает нас, что и это — обряд похоронный: кидая что-либо на могилу, прохожий делает тем вид, что он принимает участие в погребении данного заложного покойника, в свое время не похороненного; этим сво­им мнимым участием в похоронах прохожий надеется умилости­вить, задобрить опасного заложного покойника и чрез то избежать вреда от него.

Если говорить о собственно поминальных обрядах в честь за­ложных, то такой обряд можно усмотреть разве только в следу­ющем, редком теперь, русском народном обычае: на могилу са­моубийцы кидают хлебные зерна для кормления диких, вольных птиц. По-видимому, предполагается, что клевать эти зерна будет прежде всего та птица, в которую превратилась душа данного са­моубийцы. По крайней мере, мысль о превращении в птицу (ча­ще всего в филина, крик коего напоминает плач младенца) души заложных младенцев весьма широко распространена в русском народе, особенно у малорусов. Но представление души умершего человека в виде птицы было известно многим народам в языче­ской древности. Не исключена возможность, что кормление на мо­гиле умершего диких птиц было некогда одним из способов язы­ческого поминовения умерших вообще. В наше время этот способ применяется, как переживание, только к покойникам нечистым, заложным, что так естественно; подобным образом и языческие способы погребения применялись в христианскую пору только к покойникам нечистым же.

В тех редких случаях, когда заложный покойник оказывается одновременно и предком, потомки его считают нужным, в поми­нальные дни, почтить и его обычным поминальным обедом, вме­сте с прочими предками. Но кушанья для заложного ставятся в таком случае не на стол, куда ставятся кушанья для обыкно­венных предков, а под стол, и притом лишь некоторые, немно­гие кушанья. В таком виде обычай этот известен в Пермской губернии (описан г. Дягилевым недавно, менее 30 лет тому на зад), где его народ объясняет так: заложный недостоин сидеть за одним столом с чистыми предками, с «родителями». И в этом на­родном обряде так ярко сказалась та пропасть, которая отделяет заложыых покойников от умерших предков.

Культ заложных покойников известен был и многим другим, быть может даже всем, народам земного шара. Но, по-видимому, нигде он не имел столь многочисленных и столь важных послед­ствий, какими он сопровождался у русского народа. Кроме всего сказанного, кроме учреждения убогих домов, целого ряда судеб­ных процессов и так далее, культ заложных покойников в рус­ском народе тесно связан еще с одним мифологическим образом, с образом, нашедшим для себя весьма широкое отражение, меж­ду прочим, и в нашей изящной словесности. Я разумею мифоло­гический образ русалок.

Воззрение русского народа, одинаковое и у великорусов, и у белорусов, и у малорусов, гласит, что русалки суть женщины и дети, умершие преждевременно неестественною смертью; говоря иными словами: русалки суть заложные покойницы.

Но уже a priori необходимо предполагать, что это народное по­верье не встретит доверия у ученых исследователей-мифологов; как я заметил выше, исследователи не придавали никакого значения возрасту, полу и обстоятельствам смерти умерших людей, объеди­няя всех их в один общий разряд «предков». И действительно, на­ши исследователи давно и согласно отвергли приведенное народное свидетельство о происхождении русалок от заложных покойниц, усмотрев в этом поверье позднее перетолкование старинных воззре­ний. Вместо того, наши мифологи создали свою собственную теорию о происхождении русалок, по которой русалки суть души умер­ших предков, manes. Теория эта была высказана впервые нашим знаменитым историком, С.М.Соловьевым, в 1849 году; ее же держался, после, и наш известный этнограф А. Н. Афанасьев, подробнее развил эту теорию покойный академик А. Н. Веселовский. В наше время эту теорию защищают Е.В.Аничков и академик Е. Ф. Карский.

Но после того, как перед нами выяснился с большою подробно­стью особый культ заложных покойников, культ весьма древний, безусловно языческий (названным выше исследователям культ этот остался,, в сущности, неизвестным), — после этого свидетельство русского народа о происхождении русалок от заложных покой­ниц представляется нам уже совсем в ином свете. Мы уже не имеем никаких оснований относиться к этому народному воззре­нию с предубеждением; напротив, мы имеем все данные видеть в этом народном поверье сохранение глубокой, быть может даже исконной, языческой старины.

Однако исследователь-мифолог только тогда может считать свои выводы вполне прочными, когда он основывается не только на на­родных поверьях, с течением времени изменяющихся, но также — и даже главным образом — на народных обрядах. А потому, окон­чательно разрешить спорный вопрос о происхождении русских ру­салок должны именно русальские народные обряды.

Изучая эти последние, мы прежде всего видим, что по времени своего совершения обряды эти совпадают с обрядами в честь за­ложных покойников. Те и другие совершаются позднею весною, перед цветением хлебных злаков в полях; главный русальский праздник, русальская Пасха, «русальчин великдень» малорусов, падает также всегда на четверг и совпадает с семиком во всех тех, весьма частых, случаях, когда он совершался на восьмой неделе после Пасхи.

Главные элементы русальских обрядов те же самые, какие мы видели выше в обрядах, посвященных памяти заложных покой­ников. А именно: в честь русалок также совершается торжествен­ная похоронная тризна, которая часто переходит в прямые похо­роны: русалку, в виде чучела и тому подобного, хоронят разным способом — через потопление, через сожжение, через выбрасыванье на поверхность земли, только не в могиле. Очевидно, русалки, в полное сходство с заложными, суть также покойницы, в свое время не похороненные, и притом такие, хоронить которых в зем­ле опасно.

Еще в русальских обрядах мы видим изгнание русалок, как че­го-то нечистого и зловредного, из селений, причем нередко русалок изгоняют плетями. Все это, равно как и обычное народное пред­ставление русалок в виде женщин похотливых, проводящих свое время главным образом в заигрываниях с молодежью и относящих­ся к людям всегда и беспричинно враждебно, — все это резко про­тиворечит упомянутой теории наших исследователей, отожествляющих русалок с душами умерших предков. К тому же, русалки живут совсем не там, где живут умершие предки, а живут, напротив, там, где живут и заложные покойники, — в лесах, в воде и полях, т. е., по-видимому, на месте своей смерти и могилы.

Вообще, и русальские обряды, и народные представления о ру­салках резко расходятся с указанною теориею наших мифологов, во всем согласуясь с народным свидетельством о происхождений русалок от заложных покойниц.

При всем том, образ русских русалок успел уже несколько обо­собиться от близко родственного ему образа заложных покойниц. Произошло это главным образом на почве литературных влияний. На образе русских русалок отразились, например, некоторые чер­ты древнегреческих сирен: морские русалки также имеют рыбооб­разный хвост и также очаровывают людей своим чудным пением. Отразились на русалках и некоторые черты русских же народных мифологических образов, например, полудницы.

Вследствие всего этого образ русалок несколько видоизменился, и в настоящее время мы иногда встречаемся с двумя разными, хотя и близко родственными, мифологическими образами — руса­лок, с одной стороны, и заложных покойниц, с другой.




Похожие:

Представлено в заседании Общего Собрания 14 января 1917 г академиком А. А. Шахматовым iconРассмотрено и принято на заседании общешкольного родительского собрания Протокол №2 от 23. 04. 04
...
Представлено в заседании Общего Собрания 14 января 1917 г академиком А. А. Шахматовым iconИнформация о принятых советом директоров (наблюдательным советом) акционерного общества решениях
О созыве годового или внеочередного общего собрания акционеров, включая утверждение повестки дня общего собрания акционеров
Представлено в заседании Общего Собрания 14 января 1917 г академиком А. А. Шахматовым iconИнформация о принятых советом директоров (наблюдательным советом) акционерного общества решениях
О созыве годового или внеочередного общего собрания акционеров, включая утверждение повестки дня общего собрания акционеров
Представлено в заседании Общего Собрания 14 января 1917 г академиком А. А. Шахматовым iconИнформация о принятых советом директоров (наблюдательным советом)акционерного общества решениях
О созыве годового или внеочередного общего собрания акционеров, включая утверждение повестки дня общего собрания акционеров
Представлено в заседании Общего Собрания 14 января 1917 г академиком А. А. Шахматовым iconСведения, которые могут оказать существенное влияние на стоимость их ценных бумаг
Информация о принятых советом директоров (наблюдательным советом) акционерного общества решениях: о созыве годового или внеочередного...
Представлено в заседании Общего Собрания 14 января 1917 г академиком А. А. Шахматовым iconРассмотрено на заседании педагогического совета Утверждено
«Приём в моу «Средняя общеобразовательная школа №72» Ленинского района г. Саратова, реализующее общеобразовательные программы начального...
Представлено в заседании Общего Собрания 14 января 1917 г академиком А. А. Шахматовым iconСообщение о существенном факте «О созыве и проведении общего собрания участников (акционеров) эмитента»
...
Представлено в заседании Общего Собрания 14 января 1917 г академиком А. А. Шахматовым iconСообщение о существенном факте «О созыве и проведении общего собрания участников (акционеров) эмитента»
...
Представлено в заседании Общего Собрания 14 января 1917 г академиком А. А. Шахматовым iconПротокол №3 классного родительского собрания в 9 классе моу «Владимировская сош» от 24 января 2011 года Всего родителей 7 Присутствовало 6 повестка дня
О подготовке к проведению в 2010-2011 учебном году,государственной (итоговой) аттестации, обучающихся в Белгородской области освоивших...
Представлено в заседании Общего Собрания 14 января 1917 г академиком А. А. Шахматовым iconПравил а внутреннего трудового распорядка для работников школы рассмотрены и утверждены решением общего собрания работников школы. 30. 08. 2001г. (Протокол №1) общие положения
Рассмотрены и утверждены решением общего собрания работников школы. 30. 08. 2001г. (Протокол №1)
Представлено в заседании Общего Собрания 14 января 1917 г академиком А. А. Шахматовым iconПротокол собрания членов мо срр по г. Казани
Для работы собрания предложено избрать рабочий президиум в количестве двух человек, председателя и секретаря собрания. В качестве...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов