Предисловие Философская мысль и научный дух icon

Предисловие Философская мысль и научный дух



НазваниеПредисловие Философская мысль и научный дух
страница1/6
Дата конвертации21.07.2012
Размер1.54 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3   4   5   6
1. /Гастон Башляр - Философское отрицание.docПредисловие Философская мысль и научный дух



ФИЛОСОФСКОЕ ОТРИЦАНИЕ1

(Опыт философии нового научного духа)

Предисловие

Философская мысль и научный дух

I

Использование философии в областях, далеких от ее духовных истоков, — операция тонкая и часто вводя­щая в заблуждение. Будучи перенесенными с одной почвы на другую, философские системы становятся обычно бесплодными и легко обманывают; они теряют свойственную им силу духовной связи, столь ощутимую, когда мы добираемся до их корней со скрупулезной до­тошностью историка, твердо уверенные в том, что дваж­ды к этому возвращаться не придется. То есть можно определенно сказать, что та или иная философская си­стема годится лишь для тех целей, которые она перед собой ставит. Поэтому было бы большой ошибкой, со­вершаемой против философского духа, игнорировать та­кую внутреннюю цель, дающую жизнь, силу и ясность философской системе. В частности, если мы хотим разо­браться в проблематике науки, прибегая к метафизиче­ской рефлексии, и намерены получить при этом некую смесь философем и теорем, то столкнемся с необходи­мостью применения как бы оконеченной и замкнутой философии к открытой научной мысли, рискуя тем са­мым вызвать недовольство всех: ученых, философов, историков.

И это понятно, ведь ученые считают бесполезной ме­тафизическую подготовку; они заявляют, что доверяют прежде всего эксперименту, если работают в области экспериментальных наук, или принципам рациональной очевидности, если они математики. Для них час фило­софии наступает лишь после окончания работы; они воспринимают философию науки как своего рода баланс общих результатов научной мысли, как свод важных фактов. Поскольку наука в их глазах никогда не завер­шена, философия ученых всегда остается более или ме­нее эклектичной, всегда открытой, всегда ненадежной.

Даже если положительные результаты почему-либо не согласуются или согласуются слабо, это оправдывается состоянием научного духа в противовес единству, кото­рое характеризует философскую мысль. Короче говоря, для ученого философия науки предстает все еще в виде царства фактов.

Со своей стороны, философы, сознающие свою спо­собность к координации духовных функций, полагаются на саму эту медитативную способность, не заботясь особенно о множественности и разнообразии фактов. Философы могут расходиться во взглядах относительно оснований подобной координации, по поводу принци­пов, на которых базируется пирамида эксперимента. Некоторые из них могут при этом идти довольно далеко в направлении эмпиризма, считая, что нормальный объективный опыт — достаточное основание для объяс­нения субъективной связи.
Но мы не будем философа­ми, если не осознаем в какой-то момент саму когерент­ность и единство мышления, не сформулируем условия синтеза знаний. Именно это единство, эта связность и этот синтез интересуют философа. Наука же представ­ляется ему в виде особого свода упорядоченных, доб­рокачественных знаний. Иначе говоря, он требует от нее лишь примеров для подтверждения гармонизирую­щей деятельности духа и даже верит, что и без науки, до всякой науки он способен анализировать эту дея­тельность. Поэтому научные примеры обычно приводят и никогда не развивают. А если их комментируют, то исходят из принципов, как правило, не научных, обра­щаясь к метафоре, аналогии, обобщению. Зачастую под пером философа релятивистская теория превращается таким образом в релятивизм, гипотеза в простое допу­щение, аксиома в исходную истину. Другими словами, считая себя находящимся за пределами научного духа, философ либо верит, что философия науки может огра­ничиться принципами науки, некими общими вопроса­ми, либо, строго ограничив себя принципами, он полага­ет, что цель философии науки — связь принципов науки с принципами чистого мышления, которое может не ин­тересоваться проблемами эффективного объяснения. Для философа философия науки никогда не принадле­жит только царству фактов.

Таким образом, философия науки как бы тяготеет к двум крайностям, к двум полюсам познания: для философов она есть изучение достаточно общих принци­пов, для ученых же — изучение преимущественно част­ных результатов. Она обедняет себя в результате этих двух противоположных эпистемологических препятст­вий, ограничивающих всякую мысль: общую и непо­средственную. Она оценивается то на уровне a priori, то на уровне a posteriori, без учета того изменившегося эпистемологического факта, что современная научная мысль проявляет себя постоянно между a priori и a po­steriori, между ценностями экспериментального и рацио­нального характера.

II

Создается впечатление, что у нас не было пока фи­лософии науки, которая могла бы показать, в каких ус­ловиях — одновременно субъективных и объективных — общие принципы приводят к частным результатам, к случайным флуктуациям, а в каких эти последние вновь подводят к обобщениям, которые их дополня­ют, — к диалектике, которая вырабатывает новые прин­ципы.

Если бы можно было описать философски это двой­ное движение, одушевляющее сегодня научную мысль, то мы бы указали прежде всего на факт взаимозаме­няемости, чередования a priori и a posteriori, на то, что эмпиризм и рационализм связаны в научном мышлении той поистине странной и столь же сильной связью, ко­торая соединяет обычно удовольствие и боль. Ведь в самом деле, здесь одно достигает успеха, давая осно­вание другому: эмпиризм нуждается в том, чтобы быть понятым; рационализм — в том, чтобы быть применен­ным. Эмпиризм без ясных, согласованных и дедуктив­ных законов немыслим, и его нельзя преподать; ра­ционализм без ощутимых доказательств, в отрыве от не­посредственной действительности не может полностью убедить. Смысл эмпирического закона можно выявить, сделав его основой рассуждения. Но можно узаконить и рассуждение, сделав его основанием эксперимента. Наука, как сумма доказательств и опытов, сумма пра­вил и законов, сумма фактов и очевидностей нуждает­ся, таким образом, в “двухполюсной” философии. А точ­нее, она нуждается в диалектическом развитии, по­скольку каждое понятие освещается в этом случае с двух различных философских точек зрения.

То есть видеть в этом просто дуализм было бы не­правильно. Напротив, эпистемологическая полярность, о которой мы говорим, на наш взгляд, свидетельствует скорее о том, что каждая из философских доктрин, на­зываемых нами эмпиризмом и рационализмом, эффек­тивны в своем дополнении друг друга. Одна позиция за­вершает другую. Мыслить научно — значит занять свое­го рода промежуточное эпистемологическое поле между теорией и практикой, между математикой и опытом. Научно познать закон природы — значит одновременно постичь его и как феномен, и как ноумен.

Вместе с тем, поскольку в данной вводной главе мы хотим обозначить как можно яснее нашу философскую позицию, то должны добавить, что одному из указан­ных метафизических направлений мы отдаем все же предпочтение, а именно тому, которое идет от рацио­нализма к опыту. Именно на этой эпистемологической основе мы попытаемся охарактеризовать философию со­временной физики, или, точнее, выдвижение на первый план математической физики.

Этот “прикладной” рационализм, рационализм, кото­рый воспринял уроки, преподанные реальностью, чтобы превратить их в программу реализации, обретает тем самым, на наш взгляд, некое новое преимущество. Для этого ищущего рационализма (в отличие от традицион­ного) характерно то, что его невозможно практически исказить; научная деятельность, направляемая матема­тическим рационализмом, далека от соглашения по по­воду принципов. Реализация рациональной программы эксперимента определяет экспериментальную реаль­ность без всякого следа иррациональности. У нас еще будет возможность показать, что упорядоченное явление более богато, чем природный феномен. А пока нам до­статочно, что мы заронили в сознание читателя сомне­ние относительно расхожей идеи об иррациональной природе реальности. Современная физическая наука — это рациональная конструкция: она устраняет иррацио­нальность из своих материалов конструирования. Реа­лизуемый феномен должен быть защищен от всяких проявлений иррациональности. Рационализм, который мы защищаем, противостоит иррационализму и конст­руируемой на его основе реальности. С точки зрения научного рационализма, использование научной мысли для анализа науки не представляет поражения или компромисса. Рационализм желает быть примененным. Если он применяется плохо, он изменяется. Но при этом он не отказывается от своих принципов, он их диалектизирует. В конечном счете философия физиче­ской науки является, возможно, единственной филосо­фией, которая применяется, сомневаясь в своих принци­пах. Короче, она единственно открытая философия. Вся­кая другая философия считает свои принципы неприкос­новенными, свои исходные истины неизменными и все­общими и даже гордится своей закрытостью.

III

Следовательно, может ли философия, действительно стремящаяся быть адекватной постоянно развивающей­ся научной мысли, устраняться от рассмотрения воз­действия научного познания на духовную структуру? То есть уже в самом начале наших размышлений о ро­ли философии науки мы сталкиваемся с проблемой, ко­торая, как нам кажется, плохо поставлена и учеными, и философами. Эта проблема структуры и эволюции духа. И здесь та же оппозиция, ибо ученый верит, что можно исходить из духа, лишенного структуры и зна­ний, а философ чаще всего полагается на якобы уже конституированный дух, обладающий всеми необходи­мыми категориями для понимания реального.

Для ученого знание возникает из незнания, как свет возникает из тьмы. Он не видит, что незнание есть свое­го рода ткань, сотканная из позитивных, устойчивых и взаимосвязанных ошибок. Он не отдает себе отчета в том, что духовные потемки имеют свою структуру и что в этих условиях любой правильно поставленный объ­ективный эксперимент должен всегда вести к исправле­нию некоей субъективной ошибки. Но не так-то просто избавиться от всех ошибок поочередно. Они взаимосвя­заны. Научный дух не может сформироваться иначе, чем на пути отказа от ненаучного. Довольно часто уче­ный доверяет фрагментарной педагогике, тогда как на­учный дух должен стремиться к всеобщему субъектив­ному реформированию. Всякий реальный прогресс в сфере научного мышления требует преобразования. Прогресс современного научного мышления определяет преобразование в самих принципах познания.

Для философа (который по роду своей деятельности находит в себе первичные истины) объект, взятый как целое, легко подтверждает общие принципы. Любого рода отклонения, колебания, вариации не смущают его. Он или пренебрегает ими как ненужными деталями, или накапливает их, чтобы уверить себя в фундаментальной иррациональности данного. И в том и в другом случае он всегда готов, если речь идет о науке, развивать фи­лософию ясную, быструю, простую, но она остается тем не менее философией философа. Ему довольно одной истины, чтобы расстаться с сомнениями, незнанием, ир­рационализмом: она достаточна для просветления его души. Ее очевидность сверкает в бесконечных отраже­ниях. Она является единственным светом. У нее нет ни разновидностей, ни вариаций. Дух живет только очевид­ностью. Тождественность духа в факте “я мыслю” на­столько ясна для философа, что наука об этом ясном сознании тут же становится осознанием некоей науки, основанием его философии познания. Именно уверен­ность в проявлении тождественности духа в различных областях знания приводит философа к идее устойчиво­го фундаментального и окончательного метода. Как же можно перед лицом такого успеха ставить вопрос о не­обходимости изменения духа и пускаться на поиски новых знаний? Методологии, столь различные, столь гибкие в разных науках, философом замечаются лишь тогда, когда есть начальный метод, метод всеобщий, который должен определять всякое знание, трактовать единообразно все объекты. Иначе говоря, тезис, подоб­ный нашему (трактовка познания как изменения духа), допускающий вариации, затрагивающие единство и веч­ность того, что выражено в “я мыслю”, должен, безу­словно, смутить философа.

И тем не менее именно к такому заключению мы должны прийти, если хотим определить философию на­учного познания как открытую философию, как созна­ние духа, который формируется, работая с неизвестным материалом, который отыскивает в реальном то, что противоречит предшествующим знаниям. Нужно преж­де всего осознать тот факт, что новый опыт отрицает старый, без этого (что совершенно очевидно) речь не может идти о новом опыте. Но это отрицание не есть вместе с тем нечто окончательное для духа, способного диалектизировать свои принципы, порождать из самого себя новые очевидности, обогащать аппарат анализа, не соблазняясь привычными естественными навыками объяснения, с помощью которых так легко все объяс­нить.

В нашей книге будет много примеров подобного обо­гащения; но, не откладывая дело в долгий ящик, для иллюстрации нашей точки зрения приведем пример этой экспериментальной трансценденции из области самого эмпиризма, наиболее опасной для нас. Мы счи­таем, что подчеркнутое выражение вполне корректно для определения инструментальной науки как выходя­щей за пределы той, которая ограничивается наблюде­нием природных явлений. Существует разрыв между чувственным познанием и научным познанием. Так, мы видим температуру на шкале термометра, но обычно не ощущаем ее. Без теории мы никогда бы не знали, что то, что мы видим на шкале прибора и что чувствуем, со­ответствует одному и тому же явлению. Нашей книгой мы постараемся прежде всего ответить на возражение сторонников чувственной природы научного познания, которые пытаются в конечном счете любое эксперимен­тирование свести к считыванию показаний приборов. В действительности объективность проверки при таком считывании как раз и свидетельствует об объективности верифицируемой мысли. Реализм математической функ­ции тут же подкрепляется реальностью эксперименталь­ной кривой.

Если читатель не следил за нашим рассуждением, в соответствии с которым инструмент анализа рассмат­ривается как нечто находящееся за пределами наших органов чувств, то в дальнейшем у нас найдется целый ряд аргументов, с помощью которых мы конкретно по­кажем, что микрофизика постулирует свой объект за пределами привычных объектов. Во всяком случае, здесь перед нами разрыв в объективации, и именно поэтому у нас есть основание заявить, что опыт в физических науках представляет собой нечто за пределами обычно­го, некую трансценденцию, что он не замыкается в себе самом. В связи с этим рационализм, обеспечивающий этот опыт, и должен коррелятивно быть открытым по отношению к этой эмпирической трансценденции. Кри­тическая философия, важность которой мы подчеркива­ем, должна быть способна изменяться именно в силу этой открытости. Проще говоря, поскольку рамки пони­мания и анализа должны быть смягчены и расширены,

психология научного духа должна быть построена на новых основаниях. Научная культура должна опреде­лять глубокие изменения мысли.

IV

Поскольку так трудно очертить область философии науки, мы хотели бы сделать ряд дополнительных ого­ворок.

При этом у философов мы попросили бы разрешения воспользоваться элементами философского анализа, взя­тыми из породивших их систем. Философская сила си­стемы концентрируется порой в какой-либо частной функции. Поэтому стоит ли научной мысли, которая так нуждается в философском руководстве, отказываться от этой функции? Например, так ли уж противоестест­венно использование такого превосходного эпистемоло­гического орудия, каким является кантовская катего­рия, и проявление в этой связи интереса к организации научного мышления? Если эклектизм при выборе целей смешивает неподобающим образом все системы, то эк­лектизм средств, я думаю, приемлем для философии науки, стремящейся рассматривать все задачи научной мысли, разобраться в разных типах теории, измерить эффективность их применения, и которая к тому же прежде всего хотела бы обратить внимание на факт су­ществования весьма различных способов открытия, сколь бы рискованными они ни были. Хотелось бы убе­дить философов расстаться поэтому с их претензией найти некую единственную и притом жестко фиксиро­ванную точку зрения, чтобы судить о всей сфере столь обширной и изменчивой науки, как физика. Для того чтобы охарактеризовать философию науки, мы прибег­нем к своего рода философскому плюрализму, который один в состоянии справиться со столь разными элемен­тами опыта и теории, отнюдь не находящимися на оди­наковой стадии философской зрелости. Мы определим философию науки как рассредоточенную философию, как философию дисперси­рованную2. В свою очередь научная мысль предстанет перед нами в качестве очень тонкого и действенного метода дисперсии, пригодного для анализа различных философем, входящих в фило­софские системы.

У ученых же мы попросим разрешения забыть на время о связях науки с ее позитивной деятельностью, с ее стремлением к объективности, чтобы обнаружить то субъективное, что остается в самых строгих методах. Мы начнем с того, что обратимся к ним с вопросами, которые выглядят как психологические, и постепенно покажем, что ни одна психология не порывает с мета­физическими постулатами. Дух может изменить мета­физику, но он не может обойтись без метафизики. Мы хотели бы спросить ученых: как вы полагаете, что ле­жит в основе ваших первых шагов в науке, ваших пер­вых набросков, ваших ошибок? Что заставляет вас из­менить свое мнение? Почему вы столь лаконичны, когда говорите о психологических основаниях некоего ново­го исследования? Поделитесь с нами прежде всего ва­шими сомнениями, вашими противоречиями, вашими на­вязчивыми идеями, вашими необоснованными убежде­ниями, наконец. Мы сделаем из вас реалистов. Мы по­кажем, что ваша философия без полутонов и без дуа­листичности, без иерархии едва ли соответствует раз­нообразию ваших мыслей, свободе ваших гипотез. Ска­жите нам, что вы думаете не по выходе из лаборато­рии, а в те часы, когда, забывая о повседневной жизни, вы погружаетесь в научную жизнь. Представьте нам не ваш вечерний эмпиризм, а ваш мощный утренний ра­ционализм, a priori вашей математической мечты, сме­лость ваших проектов, невысказанные интуиции. Я ду­маю, если бы мы продолжили этот наш психологический опрос, то для нас стало бы почти очевидно, что научный дух тоже проявляет себя в виде настоящей философ­ской дисперсии, ибо корень любой философской кон­цепции имеет начало в мысли. Разные проблемы науч­ной мысли должны получить разные философские зна­чения. В частности, баланс реализма и рационализма не будет одним и тем же для всех понятий. По нашему мнению, уже на уровне понятия встают задачи филосо­фии науки. Или я бы сказал так: каждая гипотеза, каждая проблема, каждый опыт, каждое уравнение требуют своей философии. То есть речь в данном слу­чае идет о создании философии эпистемологической де­тали, о научной дифференцирующей философии, идущей в паре с интегрирующей философией философов. Имен­но этой дифференцирующей философии предстоит за­няться измерением становления той или иной мысли.

В общих чертах это становление видится нам как есте­ственный переход или превращение реалистического по­нятия в рационалистическое. Такое превращение никог­да не бывает полным. Ни одно понятие в момент его изменения не является метафизическим.

Таким образом, лишь философски размышляя отно­сительно каждого понятия, мы можем приблизиться к его точному определению, т. е. к тому, что это определе­ние различает, выделяет, отбрасывает. Лишь в этом случае диалектические условия научного определения, отличные от обычного определения, станут для нас более ясными, и мы поймем (именно через анализ де­талей понятий) суть того, что мы называем философ­ским отрицанием.

V

План нашей работы таков.

Чтобы проиллюстрировать предыдущие замечания, пока еще довольно неясные, в первой главе мы приве­дем конкретный пример той “дисперсированной филосо­фии”, которая только и способна, с нашей точки зре­ния, исследовать чрезвычайную сложность современной научной мысли.

После первых двух глав, в которых будет дан ана­лиз чисто эпистемологической проблемы, мы рассмот­рим усилия по раскрытию научной мысли в трех абсо­лютно различных областях.

Сначала на уровне одной фундаментальной катего­рии, а именно субстанции, мы познакомим читателя с наброском некантовской философии, инспирированной идеями Канта, но выходящей за рамки классического учения. При этом мы обратимся также к одному фило­софскому понятию, успешно использовавшемуся в нью­тоновской науке, которое, на наш взгляд, нужно сде­лать открытым, чтобы лучше ориентироваться в хими­ческой науке завтрашнего дня. В этой главе мы приве­дем соответствующие аргументы в защиту нереализма и нематериализма с целью углубления наших представле­ний о реализме и материализме. Химическая субстанция будет представлена в этом случае как простой предмет процесса различения, а реальное — как момент осу­ществленной реализации. Нереализм (который и есть, по существу, реализм) и некантианство (по существу, рационализм), рассмотренные в контексте анализа по­нятия субстанции, предстанут перед нами в виде упо­рядоченных (несмотря на свою оппозицию) и духовно скоординированных явлений. Мы покажем, как между двумя этими полюсами — классическим реализмом и кантианством — зарождается промежуточное, весьма активное эпистемологическое поле, подчеркнув, что философское отрицание как раз и является своеобраз­ным выражением этого примирения. Таким образом, понятие субстанции, столь противоречивое, казалось бы, если рассматривать его с односторонней позиции реа­лизма или кантианства, более тонким образом войдет в новое учение несубстанциализма. Философское отри­цание позволяет резюмировать сразу весь опыт и все мысли, имеющие отношение к определению субстанции. После того как категория будет открытой, мы увидим, что она способна объединить все нюансы современной химической философии.

Вторая область, где нами будет предпринята по­пытка расширения философии научного мышления, свя­зана с восприятием. И здесь мы будем опираться на точные примеры, благодаря которым станет ясно, что естественное восприятие — это лишь одна из форм вос­приятия и что для понимания иерархии воспринимае­мых связей важна свобода синтеза. Мы покажем дей­ствие научной мысли в перспективе работающего вос­приятия.

И наконец, мы перейдем к третьей области — логи­ке. Этому можно было бы посвятить специальную рабо­ту. Но даже немногих ссылок на научную деятельность здесь будет достаточно, чтобы показать, что наша спо­собность к суждению не должна ничем сковываться, ес­ли мы хотим исследовать новые пути развития науки. Любые принципы ортодоксального разума могут быть диалектизированы и прояснены с помощью парадокса.

После попыток провести расширение анализа в та­ких различных областях, как категория, восприятие и логика, мы вернемся в заключении (чтобы не быть го­лословными) к принципам самого философского отри­цания. Мы будем постоянно напоминать читателю, что философское отрицание не есть негативизм, что оно не означает занятие некой нигилистической позиции перед лицом природы. Напротив; оно ведет нас к конструк­тивной деятельности. Стремление духа к работе и есть

фактор эволюции. Грамотно мыслить о реальном — зна­чит считаться с существующими противоречиями, ибо только так можно пробудить и изменить мысль. Диа­лектизация мышления связана с научным конструиро­ванием комплексных феноменов, с возрождением к жизни всех элементов и переменных мысли, которыми наука (как и обиходное мышление) пренебрегала в своих первых исследованиях.


ГЛАВА 1

  1   2   3   4   5   6



Похожие:

Предисловие Философская мысль и научный дух iconПрочитай три текста
К какому стилю речи можно отнести каждый текст: (разговорный, учебно-научный, научный, художественный, деловой)? Докажи свою мысль...
Предисловие Философская мысль и научный дух iconДемокрит (около 470-370 гг до н э.) (фрагмент из книги: "Философская мысль: от истоков до наших дней" Часть I. Нижний Новгород, 1997. – стр. 30)
Философская мысль: от истоков до наших дней Часть I. Нижний Новгород, 1997. – стр. 30
Предисловие Философская мысль и научный дух iconДокументы
1. /Башляр - Новый научный дух.doc
Предисловие Философская мысль и научный дух iconЛитература 10 кл. 10 Класс (136 часов по программе) введение (3 часа)
Урок Русская литературно-критическая и философская мысль второй половины 19 века
Предисловие Философская мысль и научный дух iconЦентр "синтез" Лекция 17. Путь Воина
Великого За­мысла, которую Дух открывает перед ним. Истинно Верующий это человек, смиренный в Духе и активный в Жизни, ибо именно...
Предисловие Философская мысль и научный дух iconОгненная библия предисловие
Ещё одна Библия? Да, потому что эта книга отчасти связана с религией, но лишь отчасти. По большей части она философская и даже естественнонаучная....
Предисловие Философская мысль и научный дух iconБессмертие или воскресение Предисловие
В своей новой книге он проводит тщательное библейское исследование че­ловеческой природы как неразделимого целого и развивает мысль...
Предисловие Философская мысль и научный дух iconЗакон духа жизни во Христе Иисусе освободил меня от закона греха и смерти
Христос. Он держит ключи мира невидимого. Он стоит у смертного одра каждого из Своих чад, чтобы освободить его дух от бренного тела...
Предисловие Философская мысль и научный дух icon«Лекции по философии истории» (фрагменты Введения)
Для выяснения того, что такое философская всемирная история, я считаю необходимым прежде всего рассмотреть другие формы историографии....
Предисловие Философская мысль и научный дух iconПредисловие: от Льюиса Кэррола к стоикам
Предисловие переводчика
Предисловие Философская мысль и научный дух iconОглавление издательство Предисловие Предисловие к третьему изданию 6
Вопрос об условиях тождественности фарадеевской и максвелловской формулировок закона электромагнитной индукции 58
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов