Первая icon

Первая



НазваниеПервая
страница1/3
Дата конвертации22.07.2012
Размер459.09 Kb.
ТипДокументы
  1   2   3
1. /Ортега-и-Гассет Идея и верования.rtfПервая

Хосе ОРТЕГА-И-ГАССЕТ

Идеи и верования

Глава первая

Веровать и мыслить



I


Идеи имеют; в верованиях пребывают. Мыслить о вещах и считаться с ними


Когда нам надо понять человека, его жизнь, мы стре­мимся прежде всего узнать, каковы его идеи. С тех пор как европеец уверовал в свое “историческое сознание”, уяснить образ мыслей становится его насущной потребностью. Дей­ствительно, разве на человека не влияют его собственные идеи и идеи времени, в которое он живет? Безусловно, влияют. Однако здесь не все так просто, ибо нет четкого представления о том, что именно хотят узнать, когда ис­следуют идеи человека или эпохи, а следовательно, его жизнь, историю.

Под “идеями человека” мы можем подразумевать вещи самые разные. Например, мысли, пришедшие человеку в голову по тому или иному поводу, или же мысли, пришед­шие в голову его соседу, а им лишь повторенные и усвоен­ные. Эти мысли могут весьма различаться по степени ис­тинности и даже быть “научными истинами”. Подобные различия, однако, несущественны – если они вообще име­ют какое-то значение – при решении более кардинального вопроса, к рассмотрению которого мы и переходим. Ибо в любом случае, будь то обыденные мысли или же строгие “научные теории”, речь пойдет о мыслях, которые приходят человеку в голову – неважно: его ли это собственные, оригинальные мысли или же мысли, воспринятые им от других. Важно здесь то, что человек налицо, то есть су­ществует до того, как у него возникла идея, до того, как эта идея изначально пришла ему в голову или была им ус­воена. Идея так или иначе рождается из предшествовавшей ей жизни человека. Однако нет такой человеческой жизни, в основе которой не лежали бы некие фундаментальные верования и которая не опиралась бы на них. Жить – зна­чит быть вынужденным считаться с чем-либо – с миром или с собой. Но и мир, и “я сам”, с которыми человек сталкивается, предстают уже как интерпретации, то есть как “идеи” о мире и о самом себе.

Здесь перед нами – еще один пласт наличных идей че­ловека. Но как же отличаются они от всех тех идей, что приходят нам в голову или усваиваются нами! Эти фунда­ментальные “идеи”, которые я называю “верованиями” – вы увидите, почему, – не возникают в какой-то опреде­ленный день и час внутри нашей жизни; они не являются плодом наших размышлений, они вообще не являются мыслями: ситуативными идеями или же совершенными по своему логическому построению суждениями. Совсем на­оборот: эти идеи, в действительности являющиеся “верова­ниями”, конституируют целое нашей жизни и потому не характеризуют отдельные наличные моменты внутри нее. Можно сказать, что это не идеи, которые мы имеем, а идеи, которые есть мы.
Более того, именно потому, что эти идеи суть радикальнейшие верования и совпадают для нас с самой реальностью – как наш мир и бытие, – они неиз­бежно теряют характер идей, мыслей, которые могли прий­ти нам в голову, а могли и не приходить.

Только различив эти два пласта идей, удается уяснить их различную роль в нашей жизни и прежде всего функ­ции, которые они выполняют. Об идеях – в их число я включаю и самые строгие научные истины – можно ска­зать, что мы их творим, поддерживаем, оспариваем, распространяем, отстаиваем и даже способны умереть в борьбе за них. Чего мы не можем, так это... жить ими. Они – наше творение и потому уже предполагают жизнь, основанную на идеях-верованиях, которые мы не творим, вообще не формулируем и, конечно же, не оспариваем, не распространяем и не поддерживаем. С собственно верова­ниями мы ничего не делаем; мы просто пребываем в них. Если быть точным, это и есть именно то, что не происходит вместе с событиями жизни. Обыденный язык нашел меткое выражение “пребывать в уверенности”. Действи­тельно, в веровании пребывают, а идеи нас осеняют и под­держиваются нами. Верование же само “владеет” нами и поддерживает нас.

Итак, есть идеи, с которыми мы сталкиваемся – поэто­му я говорю, что они приходят нам в голову, – и идеи, в которых мы пребываем, которые уже существуют до того, как мы начали размышлять о чем-либо.

Возникает вопрос, почему в таком случае и те и другие называются одинаково: “идеями”. Идентичность назва­ния – единственное, что мешает четко различить две ве­щи, несходство которых бросается в глаза, обязывая нас использовать для их противопоставления два термина – “верования” и “ситуативные идеи”, то есть идеи, кото­рые приходят в голову. Упомянутую несообразность – ма­неру давать одно и то же название разным вещам – не следует считать случайностью или рассеянностью. Она проистекает из еще более глубокой несообразности: из сме­шения двух в корне различных проблем, требующих раз­личных подходов к их осмыслений и не менее несхожих названий.

Но оставим пока в стороне эту проблему: она слишком трудна для понимания. Достаточно, я думаю, здесь отме­тить, что “идея” – термин из области психологии, а пси­хология, как и всякая частная наука, имеет статус под­чиненной. Истинность ее положений справедлива лишь для той частной точки зрения, которая ее конституирует и, следовательно, имеет значение только в границах данной науки. Так, когда психология утверждает, что нечто есть “идея”, она не претендует на то, что это утвержде­ние – истина в последней инстанции. Единственная точка зрения, не имеющая характера частной и относитель­ной, – это точка зрения самой жизни, и именно по той простой причине, что все остальные существуют внутри нее лишь как се частные формы, случаи. Таким образом, как жизненный феномен, верование не имеет ничего об­щего с “ситуативной идеей”: его функция в контексте бытия совершенно иная и в известной степени антаго­нистическая. Тогда какое значение имеет для нас тот факт, что в психологии и те и другие получили назва­ние “идеи”, а не чувства, воления и т. п.? Попробуем разобраться.

Итак, сохраним термин “идеи” для обозначения того,

что является результатом интеллектуальной деятельности. Но верования – это нечто противоположное. Мы не прихо­дим к ним посредством умственного усилия; напротив, они воздействуют на нас, когда мы только начинаем размыш­лять о чем-либо. Поэтому нам нет необходимости форму­лировать их, так же как нет необходимости обосновывать то, что очевидно для нас, – саму реальность. Теории же, даже самые достоверные, напротив, существуют лишь до тех пор, пока они мыслятся, вот почему они нуждаются в подобных формулировках.

Таким образом, реальность того, о чем мы размышля­ли, ipso /ado проблематична для нас и в отличие от наших подлинных верований играет в жизни второстепенную роль. О верованиях мы не размышляем – ни сейчас, ни потом; наша связь с ними намного прочнее, – она состоит в том, что мы... считаемся с ними всегда.

Четкое различение понятий “мыслить о чем-то” и “считаться с чем-то” представляется мне исключительно важным, так как позволяет наконец пролить свет на струк­туру человеческой жизни. Интеллектуализм, столько вре­мени властвовавший над философией, препятствовал пони­манию этого различия и даже извратил соотносительный смысл обоих терминов. Попытаюсь объяснить, как это про­изошло.

Давайте проанализируем любой свой поступок, самый что ни на есть простой. К примеру, вы, читатель, находясь дома, по тем или иным причинам вдруг решаете выйти на улицу. Что, собственно, сейчас в вашем поведении будет иметь характер осмысленного действия, даже если пони­мать слово “осмысленное” в самом широком значении, то есть как ясное и действительное осознание чего-либо? Вы отдаете себе отчет в своих намерениях, в принятом реше­нии, в действиях, которые вы совершаете, идете, открыва­ете дверь, спускаетесь по лестнице. Речь, конечно, идет об осмыслении всех ваших действий в данный момент при са­мых благоприятных обстоятельствах. Так вот, сколько бы вы ни копались в вашем сознании, вам не удастся найти даже намека на мысль, в которой бы утверждалось, что улица реально существует. Вы ни на миг бы не задумались над тем, а существует ли она или, быть может, ее нет? Почему? Не будем же мы отрицать, что для того. чтобы выйти на улицу, нам важно, чтобы улица реально сущест­вовала? Это действительно весьма важный факт, предпо­сылка всего остального. Однако именно этот столь важный

вопрос вы перед собой не ставили, вы об этом не дума­ли – ни для того, чтобы отрицать, ни для того, чтобы ут­верждать, ни для того, чтобы усомниться в нем. Значит ли это, что наличие или отсутствие улицы не влияет на ваше поведение? Разумеется, нет. В этом легко убедиться, если бы вы, выйдя за дверь своего дома, обнаружили, что улица вдруг исчезла, земля обрывается у вашего порога и перед вами зияет пропасть. Вот тогда вас охватит, несомненно, искреннее и невольное изумление. Как так? Почему улицы нет? Но ведь мы как будто уже установили, что до этого вы не думали о наличии улицы, не сомневались в том, что она есть. Это неподдельное изумление показывает, до ка­кой степени наличие улицы уже устоявшийся факт вашего сознания, то есть вы рассчитывали на то, что она сущест­вует, хотя и не думали о ней, и именно потому, что не ду­мали.

Психолог скажет, что, поскольку речь здесь идет о при­вычной для нас мысли, мы не отдаем себе отчета в ней, или же начнет рассуждать о подсознательном и т. д. Все эти доводы спорны сами по себе, а для нашей проблемы и вовсе не имеют значения. В любом случае мы не можем не считаться с тем фактом, что все то, что решительным об­разом повлияло на наше поведение, являясь базисной предпосылкой, условием наших действий нами не обдумы­валось. Оно наличествовало в нас самих, но не в осознан­ной форме, а как скрытое значимое нашего сознания. Итак, если нечто воздействует на нашу жизнь, не стано­вясь при этом предметом размышлений, я говорю в таком случае, что мы “полагаемся на это”, “считаемся с этим”. Именно таким образом наши подлинные верования воздей­ствуют на нашу жизнь.

Интеллектуализм, как я уже сказал, извращает значе­ние терминов. В свете вышеизложенного становится поня­тен смысл этого упрека. В самом деле, интеллектуализм всегда был склонен расценивать наиболее осознанное как наиболее действенное в нашей жизни. Мы же убедились, что истинно как раз противоположное. Максимально ак­тивным в поведении оказывается латентно значимое нашей интеллектуальной деятельности, все то, с чем мы считаем­ся и о чем мы не размышляем, и именно потому не раз­мышляем, что заранее принимаем это в расчет.

Понятно ли теперь, какую громадную ошибку соверша­ют те, кто стремится объяснить жизнь людей или эпохи со­вокупностью их идей, то есть их специфическими мыслями, вместо того чтобы постигнуть глубинную суть этого вопроса, добраться до пласта их самых неясно выраженных верований, тех вещей, с которыми они считались? Посту­пать так, выявлять то, с чем мы считаемся, и значило бы создавать историю в подлинном смысле слова, объяснять жизнь, исходя из ее глубинных истоков.


II


Подведем итог сказанному: пытаясь определить идеи человека или эпохи, мы, как правило, путаем две совер­шенно разные вещи: их верования и их ситуативные идеи, или “мысли”. В действительности только последние долж­ны называться “идеями”.

Верования образуют основание нашей жизни, являются той почвой, на которой она развивается. Ибо они ставят нас в присутствие самой реальности. Все наше поведение, в том числе и интеллектуальное, определяется системой на­ших подлинных верований. Ими мы “живем, движемся и существуем”. По этой причине мы их обычно не осознаем, не мыслим, но они воздействуют на нас как латентно зна­чимое всего того, что мы делаем или мыслим явно. Когда мы верим в истинность какой-либо вещи, мы просто-напро­сто “считаемся с нею”.

Напротив, идеи, то есть имеющиеся у нас мысли – на­ши ли собственные или воспринятые от других, – не име­ют в нашей жизни значения реальности. Они действуют в ней именно как наши мысли, и только как таковые. Следо­вательно, вся наша “интеллектуальная жизнь” вторична по отношению к нашей реальной, или подлинной, жизни и представляет в ней лишь потенциальное, или воображае­мое, значимое. В таком случае что же мы должны подразу­мевать под истинностью идей, теорий? Отвечаю: истин­ность или ложность какой-либо идеи – это вопрос “внут­ренней политики” воображаемого мира наших идей. Идея истинна тогда, когда она соответствует имеющейся у нас идее о реальности. Но наша идея о реальности не есть на­ша реальность. Последняя включает в себя все то, с чем мы действительно считаемся в жизни. Между тем относительно большинства вещей, которые мы фактически при­нимаем в расчет, мы не имеем даже самой ничтожной идеи, а если и имеем – благодаря специальному усилию саморефлексии, – то это не меняет сути дела, поскольку для нас реальностью является не идея как таковая, а, на­против, идея в той мере, в какой она не является для нас исключительно лишь идеей, будучи инфраинтеллектуальным верованием.

Пожалуй, нет иного вопроса, в прояснении которого так нуждалась бы современная эпоха, как вопрос о том, какую роль и какое место в человеческой жизни следует отвести всему интеллектуальному. История знает эпохи, которые характеризуются великим беспокойством. Как раз к такому типу относится и наша эпоха. Но все они испы­тывали беспокойство по-разному и по разным поводам. Причиной нынешнего великого беспокойства в конечном счете явилось то обстоятельство, что после многих столе­тий в высшей степени плодотворной интеллектуальной дея­тельности и максимального внимания к ней человек посте­пенно перестает понимать, что ему делать с идеями. Он уже догадывается, что плохо овладел ими и что их роль в реальной жизни отличается от той роли, которая им при­писывалась на протяжении всех этих столетий, но еще не знает, каково их подлинное назначение.

Поэтому очень важно, чтобы мы прежде всего научи­лись как можно точнее отделять “жизнь интеллектуаль­ную” – которая как таковая, конечно же, не является жизнью – от живой, реальной жизни, той самой жизни, которую мы проживаем. Однажды решив эту задачу, и ре­шив правильно, уместно будет поставить следующие два вопроса. Каким образом взаимодействуют идеи и верова­ния? Откуда берутся, как формируются верования?

В предыдущем разделе данной работы я уже отметил, что называть идеями верования и ситуативные идеи, не проводя различия между ними, – значит вводить читателя в заблуждение. Теперь лишь добавлю, что то же самое по­лучится, если мы, не делая различий, будем говорить о ве­рованиях, убеждениях и т. д., когда речь коснется непос­редственно идей. В самом деле, было бы недоразумением называть верованием наше умственное согласие, вызванное каким бы то ни было интеллектуальным построением. Возьмем, к примеру, экстремальный случай – строгое на­учное мышление, то есть мышление, основывающееся на очевидностях. Даже в этом случае нельзя всерьез говорить

о веровании. Очевидное, каким бы очевидным оно ни бы­ло, не есть для нас реальность, мы не верим в него. Наш ум не может уклониться от признания его в качестве исти­ны; он приемлет очевидное автоматически, механически. Однако – поймите меня правильно – такое приятие, при­знание очевидного в качестве истины, означает лишь одно, а именно: что, размышляя на эту тему, мы не позволяем себе ни отличной, ни противоположной тому, что нам ка­жется очевидным, мысли. Но... дело в том, что само это умственное приятие очевидного, согласие с ним возможно лишь при условии, что мы задумаемся над данным вопро­сом, что нам захочется размышлять над ним. Этого доста­точно, чтобы установить конститутивную ирреальность на­шей “интеллектуальной жизни”. Наше согласие с какой-то мыслью является, я повторяю, неизбежным; но поскольку от нас зависит, будем мы размышлять об этом или нет, по­стольку наше столь неизбежное согласие с ней, которое вроде навязывалось нам как самая непреложная реаль­ность, превращается в нечто зависящее от нашей воли и ipso facto перестает быть для нас реальностью. Ибо реаль­ностью с необходимостью является то, с чем мы считаемся, все равно, хотим мы того или нет. Реальность есть нечто, существующее вопреки нашей воле, то, чего мы не уста­навливаем; напротив, реальность есть то, с чем мы сталки­ваемся в нашей жизни.

Кроме того, человек ясно осознает, что полем деятель­ности его интеллекта являются только проблематичные ма­терии, что именно проблематичность – источник истинно­сти. Истина же идеи состоит в ее доказательстве, на кото­рое мы претендуем. Идея нуждается в критике, как легкие в кислороде; она поддерживается и обретает силу, опираясь на другие идеи, которые тоже в свою очередь опираются на другие идеи, образуя некое целое, или систему идей. Та­ким образом, по ту сторону реального мира вырастает мир, состоящий исключительно из одних только идей; творцом же этого мира является человек, несущий ответственность за него. Следовательно, сила самой могучей идеи – в прочности ее связей со всеми другими идеями. Не менее, но и не более того. Пробировать же идею непосредст­венно самой реальностью, подобно тому как пробируют зо­лотую монету, невозможно. Высшая истина – это истина очевидного, но ценность самой очевидности есть в свою очередь чистая теория, идея и некая умственная конструк­ция.

Итак, между нами и нашими идеями всегда существует непреодолимая дистанция: расстояние от реального до во­ображаемого. Напротив, с нашими верованиями мы связа­ны неразрывно. Поэтому можно сказать, что мы ими и яв­ляемся. Мы более или менее независимы от наших поня­тий. Как бы ни было велико их влияние на нашу жизнь, мы всегда можем отстраниться, отделить себя от своих тео­рий. Более того, фактически нам всегда требуется особое усилие, чтобы вести себя в соответствии с тем, что мы ду­маем, то есть чтобы воспринимать свои мысли совершенно всерьез. А это свидетельствует о том, что мы в них не ве­рим, что мы чувствуем, насколько рискованно было бы це­ликом полагаться на свои идеи, вверять им свое поведение, трактуя их как верования. Иными словами, жизнь “в соот­ветствии со своими идеями” мы расценили бы как нечто в высшей степени героическое.

Нельзя, однако, отрицать, что для нас стало нормой ру­ководствоваться в своем поведении многочисленными “на­учными истинами”. Не считая такое поведение героиче­ским, мы усваиваем навыки и используем средства, кото­рые в действительности представляют для нас опасность и безопасность которых не гарантирует ничто, кроме науки. Объяснение здесь очень простое, оно к тому же поможет читателю преодолеть некоторые трудности, с которыми он должен был столкнуться уже на первых страницах этого эссе. Я просто хочу напомнить, что среди верований совре­менного человека одним из самых значимых является вера в “разум”, в интеллект. Не будем сейчас уточнять, какие изменения претерпело это верование за последние годы. Какими бы они ни были, бесспорно одно: самое сущест­венное в этом веровании сохраняется, то есть человек по-прежнему рассчитывает на действенность своего ин­теллекта как одну из реальностей, имеющих место и кон­ституирующих его жизнь. Но запаситесь терпением и по­размыслите над тем, что вера в интеллект – это одно, а вера в идеи, порожденные нашим могучим интеллек­том, – совсем другое. Мы не верим непосредственно ни в одну из этих идей. Наше верование почти целиком отно­сится к интеллекту как таковому, но эта вера не есть идея об интеллекте. Сравните непреложность этой веры в интеллект с той смутной идеей об интеллекте, которая имеется почти у всех людей. Кроме того, поскольку интел­лект постоянно корректирует свои концепции и вчераш­нюю истину заменяет сегодняшней, постольку – если бы

наша вера в интеллект была верой непосредственно в сами идеи – смена идей влекла бы за собой утрату веры в ин­теллект. Однако в действительности происходит обратное. Наша вера в разум не была поколеблена даже самыми зна­чительными теоретическими открытиями, включая и глу­бокие изменения теорий о том, что такое разум. Послед­ние, несомненно, оказали влияние на форму этой веры, но сама вера по-прежнему так или иначе воздействовала на нас.

Этот феномен и должен стать предметом особого инте­реса истории, если она решится наконец стать подлинной наукой, наукой о человеке. Вместо того чтобы заниматься только “историей” (то есть каталогизировать наследие) идей о разуме от Декарта до наших дней, она попытается как можно точнее ответить на вопрос, какова же была вера в разум, эффективно действовавшая в каждую из эпох, и каковы ее последствия для жизни. Вполне понятно, что смысл великой драмы жизни определяется по-разному в за­висимости от того, пребываем ли мы о веровании, согласно которому Бог – всемогущий и милостивый – существует, или же мы отдаем предпочтение противоположному веро­ванию. Точно так же жизнь тех, кто верует в абсолютную способность разума открывать реальность, как верили в это в конце XVII века во Франции, отличается – хоть и в меньшей степени – от жизни тех, кто, подобно позитиви­стам 1860-х годов, верит, что разум есть, в сущности, от­носительное знание.

Такое исследование позволило бы выявить те измене­ния, которые претерпела вера в разум за последние двадцать лет, а также пролило бы неожиданный свет на все те странности, которые происходят в наше время.

Но сейчас я хотел лишь напомнить, каково наше отно­шение к идеям, к миру интеллектуального. Это отношение не есть вера в них: наши мысли, наши теории являются для нас не реальностью, но именно и только лишь... идеями.

Впрочем, вы не сможете правильно понять, чем для нас является нечто, когда оно для нас – только идея, а не ре­альность, если я не проанализирую то в поведении, что мы называем “фантазиями, вымыслами”. Как известно, мир фантазии, вымысла – это поэзия. Не отрицая этого, я тем не менее не намерен отступать; напротив, как раз к этой мысли я и хотел вас подвести. Для того чтобы идеи успешно выполняли свое предназначение, свою изначальную роль в жизни, необходимо смело соединять науку с поэ­зией, намного смелее, чем я до сих пор пытался это сде­лать. Я бы сказал – если, конечно, после всего сказанного здесь меня все-таки захотят выслушать, – что наука го­раздо ближе к поэзии, нежели к реальности, что ее функ­ция в контексте нашей жизни очень схожа с функцией ис­кусства. Нет сомнений, при сравнении с литературой нау­ка кажется нам самой реальностью. Однако при сравнении науки с подлинной реальностью четко прорисовывается то общее, что есть у науки с литературой, фантазией, умст­венной конструкцией, плодом воображения.


III


Человек по сути своей легковерен, или – что то же са­мое – наиболее глубинный пласт нашей жизни, тот, что служит точкой опоры и несет на себе все остальные ее пла­сты, образован из верований1. Последние являются поэто­му той твердыней, которая составляет предмет наших за­бот. (Между прочим, истоки этой метафоры – в одном из самых элементарных верований, которое нам известно и без которого, быть может, мы не смогли бы жить: в верова­нии в то, что Земля – твердь, несмотря на землетрясения, которые случаются иногда кое-где на ее поверхности. Представьте себе, что завтра по тем или иным причинам исчезло бы это верование. Вот пример превосходного упражнения для исторического мышления – определить главные направления коренного изменения в образе чело­веческой жизни, вызванного таким исчезновением веро­ваний!)

Но в базисной тверди наших верований то тут, то там, подобно гигантским люкам, разверзаются бездны – пусто­ты сомнения. Здесь самое время сказать о том, что сомне­ние – истинное, а не сугубо методическое или интеллектуальное – есть способ верования и принадлежит оно к тому же самому пласту в архитектонике жизни. Как и в веровании, в сомнении пребывают. Только в данном слу­чае пребывание имеет характер чего-то устрашающего. В сомнении пребывают, как в бездне; это состояние, напоми­нающее падение вниз. Сомнение есть отрицание устойчи­вости. Внезапно мы чувствуем, что из-под наших ног ухо­дит почва, и нам чудится, что мы падаем, падаем в пусто­ту, не в силах остановиться, не в силах что-либо предпри­нять, чтобы закрепиться в жизни, чтобы жить. Сомнение подобно смерти, внутренней сути самой жизни; человек, терзаемый сомнениями, как бы присутствует при уничто­жении своего собственного существования. Однако сомне­ние наследует от верования способ бытия того, в чем пре­бывают, то есть того, что мы не создаем и не устанавлива­ем. Оно не есть идея, которая могла бы стать предметом наших размышлений, а могла бы и не стать, которую мы могли бы поддерживать, критиковать, формулировать; на­против, мы им и являемся в абсолюте. Как это ни парадок­сально, но, на мой взгляд, очень трудно описать истинное сомнение, не сказав, что мы верим в наши сомнения. Если бы это было не так, если бы мы сомневались в наших со­мнениях, они бы не вызывали у нас чувства страха. Опас­ность для нас состоит в том, что они действуют точно так же, как и верования, и принадлежат к тому же самому пласту жизни. Вера и сомнение различаются, следователь­но, вовсе не верованием. Сомнение не есть “не-верование” в противоположность верованию, оно не есть и “верование, что не” в противоположность “верованию, что да”. Разли­чие здесь в том, во что веруют. Вера верит, что Бог суще­ствует или что Бог не существует.

Таким образом, вера помещает нас в реальность – по­зитивную либо “негативную”, но истинно существую­щую, – и поэтому, пребывая в ней, мы чувствуем вокруг себя какую-то устойчивость.

Предположение о том, что сомнение не открывает нам реальности, лишает нас возможности правильно понять его роль в нашей жизни. А это заблуждение в свою очередь проистекает из незнания того, что имеется общего у сомне­ния с верованием. Нас бы очень устраивало, если бы доста­точно было усомниться в чем-то, чтобы это что-то откры­лось нам как реальность. Но так не бывает; наоборот, со­мнение сталкивает нас с чем-то сомнительным, открывает нам реальность, подобную той, что основана на веровании,

но только реальность двусмысленную, двуликую, неустой­чивую, по отношению к которой мы не знаем, как себя ве­сти. Таким образом, сомнение есть пребывание в неустой­чивости как таковой: это жизнь в момент землетрясения, но землетрясения беспрерывного и бесконечного.

Как и многие другие моменты человеческой жизни, данное состояние можно объяснить скорее с помощью обы­денного языка, нежели в научных понятиях. Мыслители, как ни странно, обычно не пытались укротить, подобно то­реадору, манящую их радикальную реальность, оставляя эту задачу другим, в отличие от простого человека, ко­торый более внимательно относится к тому, что имеет ре­шающее значение в жизни, присматриваясь к своему собственному существованию, давая обыденное толкова­ние своим прозрениям, полученным в результате такого опыта.

Мы слишком часто забываем, что язык – это уже мысль, доктрина. Используя его в качестве инструмента для сложнейших идеологических построений, мы не вос­принимаем всерьез первичной идеологии, которую он вы­ражает, которой он является. Когда же мы вдруг задумыва­емся над тем, что, собственно, мы хотели сказать с по­мощью идиоматических оборотов, и пытаемся понять, что они выражают по своему смыслу, нас поражает, с какой остротой и проницательностью они открывают нам реаль­ность.

Все выражения обыденного языка, относящиеся к поня­тию сомнения, означают погруженность человека, пребы­вающего в сомнении, в такое состояние, когда он ощущает ненадежность, зыбкость почвы под собой. Сомнение – это некая текучая реальность, в которой человек не может за­крепиться и тонет. Отсюда выражение – “погрузиться в море сомнений”. Его стихия противоположна стихии веро­вания – la Herra firme – твердой почве1. Этим образом язык говорит о сомнении как о колебании, флуктуации волн. Поистине, мир сомнительного – своего рода морской пейзаж, который внушает человеку предчувствие корабле­крушения. Сомнение, представленное как флуктуация волн, напоминает нам о границе верования. Дело в том, что сомнение вторично порождает веру. Мы сомневаемся потому, что пребываем каждый раз в двух антагонистиче­ских верованиях, которые сталкиваются между собой: нас

бросает от одного к другому, и мы теряем твердую почву под ногами. Со-существование двух противоположных ве­рований естественно переходит в “со-мнение”.

Оказавшись поверженным в эти бездны, разверзшиеся в тверди его верований, человек энергично реагирует на свое состояние. Он стремится “разрешить сомнения”. Но как это сделать? Характерная особенность любого сомни­тельного состоит в том, что человек, пребывая в сомнении, не знает, что делать. Итак, как же нам действовать, если то, что с нами происходит, является именно тем, о чем мы не знаем, как нам с ним поступить, ибо мир – вернее, часть его – представляется нам двусмысленным? С этой реальностью приходится мириться. Однако именно в такой ситуации человек делает нечто странное, на дело почти и не похожее: он начинает размышлять. Размышлять о ка­кой-либо вещи – это минимум того, что мы можем сделать в подобном случае. Не надо ни прикасаться к ней, ни со­вершать определенные движения. Когда все вокруг нас ру-шитск, нам все-таки остается возможность задуматься над тем, что у нас рушится. Интеллект и является самым до­ступным инструментом, на который человек может рассчи­тывать, Он всегда под рукой. До тех пор пока человек ве­рит, он, как правило, не пользуется им, потому что его использование требует немалых усилий. Но, впав в сомне­ние, человек хватается за него, как за соломинку.

Пустоты в наших верованиях и есть, таким образом, та сфера жизни, которая подвержена вмешательству идей. В этой сфере всегда речь идет о замене неустойчивого, дву­смысленного мира сомнения миром, в котором двусмыслен­ность исчезает. Как же добиваются такого результата? Фантазируя, выдумывая миры. Идея – это вымысел. Ни­какой заранее определенный мир человеку не дан. Ему да­ны лишь печали и радости его жизни. Ориентируясь по ним, он должен выдумывать мир. Большая часть этого ми­ра унаследована им от его предков, и она действует в его жизни как система прочных верований. Но каждый чело­век должен сам разрешать свои сомнения, то есть то, что представляется ему неясным. С этой целью он апробирует воображаемые картины миров и свое возможное поведение в них. Среди их множества один кажется ему – идеаль­но – наиболее устойчивым, и он называет этот мир исти­ной.

Однако известно: истина, и даже научная истина, есть не что иное, как частный случай фантастического. Существуют достоверные фантазии. Более того, только фантасти­ческое и может быть достоверным. И есть только один спо­соб правильно понять человека – признать, что математи­ка развивается на той же основе, что и поэзия, – на осно­ве дара воображения.

  1   2   3




Похожие:

Первая iconТеннесси Уильямс
...
Первая iconДеепричастие Страничка первая
Страничка первая. Повторение и обобщение све­дений о деепричастии. Учитель рассказывает сказку, которая называется «Отцы и дети»
Первая iconПервая секция решение о приемлемости
Европейский Суд по Правам Человека (Первая Секция), заседая 30 августа 2005 Палатой, в состав которой вошли
Первая iconПервая секция решение о приемлемости
Европейский Суд по Правам Человека (Первая Секция), заседая 30 августа 2005 Палатой, в состав которой вошли
Первая iconПервая картина первая. Юность. Август 1937 года
Ведерников Александр Николаевич в начале действия ему 23 года, с виду он ничем не примечателен
Первая iconПервая медицинская помощь при несчастных случаях
Первая помощь это временная мера, осуществляемая для того, чтобы спасти жизнь, предотвратить дополнительные травмы и облегчить страдания...
Первая iconРекурсия. Задачи. Задачи на хвостовую рекурсию
Напишите две процедуры. Первая процедура с параметром, задающим шаг смещения – рекурсивная. Во второй процедуре должны задаваться...
Первая iconПриказ №439 од Об итогах муниципальной научно-практической конференции «Первая ступень к науке»
Аэмр и мбоу дпос «Учебно-методический центр» г. Энгельса проводилась муниципальная научно-практическая конференция «Первая ступень...
Первая iconПриказ №439 од Об итогах муниципальной научно-практической конференции «Первая ступень к науке»
Аэмр и мбоу дпос «Учебно-методический центр» г. Энгельса проводилась муниципальная научно-практическая конференция «Первая ступень...
Первая iconДокументы
1. /Книга Первая/Заключение.doc
2. /Книга...

Первая iconДокументы
1. /Книга Первая/~$общее.doc
2. /Книга Первая/Кн1.ВВед+гл1.doc
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов