Satiricon libri icon

Satiricon libri



НазваниеSatiricon libri
страница1/13
Дата конвертации25.07.2012
Размер2.03 Mb.
ТипРассказ
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13
1. /Petr.docSatiricon libri

OCR и вычитка Ю.Н.Ш. yu_shard@newmail.ru. Август 2001 г.

SATIRICON LIBRI


————

ПЕТРОНИЙ АРБИТР

САТИРИКОН


I. [Уже давно я обещал рассказать вам мои приключения; и хочу исполнить обещанное. В самом деле, собрались мы сюда не для ученой беседы, а весело поболтать, позабавиться смешными рассказами. Фабриций Вейентон только что очень остроумно рассказал вам о религиозных заблуждениях, описав, как нахальные обманщики-жрецы хитро выдают за пророчества часто им самим непонятную галиматью.] 1

Но разве не тем же безумием одержимы декламаторы, вопящие: «Эти раны я получил за свободу отечества, ради вас я потерял этот глаз. Дайте мне вожатого, да отведет он меня к чадам моим, ибо не держат изувеченные стопы тела моего» 2.

Впрочем, все это еще было бы терпимо, если бы действительно открывало путь к красноречию. Но пока эти надутые речи, эти кричащие выражения ведут лишь к тому, что пришедшему на форум 3 кажется, будто он попал в другую часть света. Именно потому, я думаю, и выходят дети из школ дураки дураками, что ничего жизненного, обычного они там не видят и не слышат, а только и узнают что россказни про пиратов, торчащих с цепями на морском берегу, про тиранов, подписывающих указы с повелением детям обезглавить собственных отцов, да про дев, приносимых в жертву целыми тройками, а то и больше, по слову оракула, во избавление от чумы, да еще всяческие округленные, медоточивые словоизвержения, в которых и слова, и дела как будто посыпаны маком и кунжутом 4.

II. Питаясь подобными вещами, так же трудно развить тонкий вкус, как хорошо пахнуть, живя на кухне. О, риторы и схоласты, не во гнев вам будет сказано, именно вы-то и погубили красноречие! Пустословием, игрою в двусмысленность и бессодержательную звонкость вы сделали его предметом насмешек, вы обессилили, омертвили и привели в полный упадок его прекрасное тело. Юноши не упражнялись в «декламациях» в те времена, когда Софокл и Эврипид находили нужные слова. Кабинетный буквоед еще не губил дарований во дни, когда даже Пиндар и девять лириков не дерзали писать Гомеровым стихом 5. Да, наконец, оставляя в стороне поэтов, уж, конечно, ни Платон, ни Демосфен не предавались такого рода упражнениям 6. Истинно возвышенное и, так сказать, девственное красноречие заключается в естественности, а не в вычурностях и напыщенности. Это надутое, пустое многоглаголание прокралось в Афины из Азии. Словно чумоносная звезда, возобладало оно над настроением молодежи, стремящейся к познанию возвышенного, и с тех пор, как основные законы красноречия стали вверх дном, само оно замерло в застое и онемело.
Кто из позднейших достиг совершенства Фукидида, кто приблизился к славе Гиперида7? (В наши дни) не появляется ни одного здравого произведения. Все они точно вскормлены одной и той же пищей: ни одно не доживает до седых волос. Живописи суждена та же участь, после того как наглость египтян донельзя упростила это высокое искусство 8.

III. Агамемнон не мог потерпеть, чтобы я дольше разглагольствовал под портиком, чем он потел в школе.

— Юноша, — сказал он, — речь твоя идет вразрез со вкусом большинства и полна здравого смысла, что теперь особенно редко встречается. Поэтому я не скрою от тебя тайн нашего искусства. Менее всего виноваты в этом деле учителя, которым поневоле приходится бесноваться среди бесноватых. Ибо, начни учителя преподавать не то, что нравится мальчишкам, — «они остались бы в школах одни-одинешеньки», как сказал Цицерон. В этом случае они поступают совершенно как льстецы-притворщики, желающие попасть на обед к богачу: только о том и заботятся, как бы сказать что-либо, по их мнению, приятное, ибо без ловушек лести им никогда не добиться своего. Вот так и учитель красноречия. Если, подобно рыбаку, не взденет на крючок заведомо привлекательной для рыбешек приманки, то и останется сидеть на скале, без надежды на улов.

IV. Что же следует из этого? Порицания достойны родители, не желающие воспитывать своих детей в строгих правилах. Прежде всего они строят свои надежды, как и все прочее, на честолюбии. Затем, торопясь скорее достичь желаемого, гонят недоучек на форум, и красноречие, которое, по их собственному признанию, стоит выше всего на свете, отдается в руки молокососов. Совсем другое было бы, если бы они допустили, чтобы преподавание велось последовательно и постепенно, чтобы учащиеся юноши приучались читать внимательно и усваивать всей душой правила мудрости, чтобы исчезло с их языка ужасное пустословие убийственного стиля, чтобы они внимательно изучали образцы, назначенные им к подражанию: вот верный путь к тому, чтобы доказать, что нет ровно ничего прекрасного в напыщенности, ныне чарующей юнцов. Тогда бы то возвышенное красноречие (о котором ты говорил) возымело бы действие, достойное его величия. Теперь же мальчишки дурачатся в школах, а над юношами смеются на форуме, и хуже всего то, что кто смолоду плохо обучен, тот до старости в этом не сознается. Но дабы ты не думал, что я не одобряю непритязательных импровизаций в духе Люцилия 9, я изложу свою мысль в стихах.

V.

1. Науки строгой кто желает плод видеть,

Пускай к высоким мыслям обратит ум свой,

Суровым воздержаньем закалит нравы:

Тщеславно пусть не ищет он палат гордых

5. К пирам обжор не льнет, как блюдолиз жалкий,

Пусть пред подмостками он не сидит днями,

С венком в кудрях, рукоплеща игре мимов.

Если ж мил ему град Тритонии оруженосной 10,

10. Или по сердцу пришлось поселение лакедемонян 11,

Или постройка Сирен 12 — пусть отдаст он поэзии юность,

Чтобы с веселой душой вкушать от струи Мэонийской 13.

После, бразды повернув, перекинется к пастве Сократа.

Будет свободно бряцать Демосфеновым мощным оружьем.

15. Далее римлян толпа пусть обступит его и, изгнавши

Греческий звук из речей, их дух незаметно изменит.

Форум покинув, порой он заполнит страницу стихами,

Лира его пропоет, оживленная быстрой рукою.

Чуть горделивая песнь о пирах и сраженьях расскажет,

20. Непобедим загремит возвышенный слог Цицерона.

Вот чем тебе надлежит напоить свою грудь, чтоб широким,

Вольным потоком речей изливать пиэрийскую 14 душу.

VI. Я так заслушался этих речей, что не заметил исчезновения Аскилта. Пока я раздумывал над сказанным, портик наполнился громкой толпой молодежи, возвращавшейся, как мне кажется, с импровизированной речи какого-то неизвестного, возражавшего на «суазорию» 15 Агамемнона. Пока эти молодые люди, осуждая строй речи, насмехались над ее содержанием, я потихоньку ушел, желая разыскать Аскилта. Но, к несчастью, я ни дороги точно не знал, ни местоположения (нашей) гостиницы не помнил. В какую бы сторону я ни направлялся — все приходил на прежнее место. Наконец, утомленный беготней и весь обливаясь потом, я обратился к какой-то старушонке, торговавшей овощами.

VII. — Матушка, — сказал я, — не знаешь ли часом, где я живу?

— Как не знать! — отвечала она, рассмеявшись столь глупой остроте. Встала и пошла впереди (показывая мне дорогу). Я решил в душе, что она ясновидящая. Вскоре, однако, старуха, заведя меня в глухой переулок, распахнула лоскутную завесу и сказала:

Вот где ты должен жить.

Пока я уверял ее, что не знаю этого дома, я увидел внутри какие-то надписи и голых потаскушек, пугливо разгуливавших (под ними). Слишком поздно я понял, что попал в трущобу. Проклиная вероломную старуху, я, закрыв плащом голову, бегом бросился через весь лупанар 16 в другой конец. Как вдруг, уже у самого выхода, меня нагнал Аскилт, тоже полумертвый от устали. Можно было подумать, что его привела сюда та же старушонка. Я отвесил ему насмешливый поклон и осведомился, что, собственно, он делает в столь постыдном учреждении?

VIII. Он вытер руками пот и сказал:

— Если бы ты только знал, что со мною случилось!

— Почем мне знать, — отвечал я. Он же в изнеможении рассказал следующее:

— Я долго бродил по всему городу и никак не мог найти нашего местожительства. Вдруг ко мне подходит некий почтенный муж и любезно предлагает проводить меня. Какими-то темными закоулками он провел меня сюда и, вытащив кошелек, стал делать мне гнусные предложения. Хозяйка уже получила плату за комнату, он уже вцепился в меня... и, не будь я сильней его, мне пришлось бы плохо.

[Только что кончил Аскилт свой рассказ, как явился собственной персоной почтенный старец в сопровождении довольно хорошенькой женщины. Обратившись к Аскилту, он стал уговаривать его войти в дом, клятвенно уверяя, что ему нечего опасаться; если ему не хочется быть лицом страдательным, пусть возьмет на себя активную роль. Со своей стороны, женщина всячески уговаривала меня последовать за ней. В конце концов мы сдались, и нас повели вовнутрь лупанара. В расположенных по обеим сторонам комнатках мы заметили много народу. Все они предавались сладострастию столь усердно,] словно сатирионом 17 опились. [Как только они нас заметили, сейчас же стали делать нам знаки, пытаясь вовлечь нас в свои безобразия. Один из них, совсем растерзанный неряха, неожиданно набросился на Аскилта и пытался учинить над ним насилие. Я кинулся на помощь моему злополучному другу и] соединенными силами мы отбились от докучного безобразника. [Аскилт вырвался вон и пустился бежать, оставив меня в жертву их сладострастию. Но, превосходя нахала силой и храбростью, я заставил его отступить.]

IX. [Обегав чуть ли не весь город] я, наконец, как в тумане завидел Гитона, стоявшего на приступке переулка, и бросился туда. Когда я обратился к нему с вопросом, приготовил ли нам братец 18 что-нибудь на обед, мальчик сел на кровать и стал большим пальцем вытирать обильные слезы. Взволнованный [расстроенным] видом братца, я спросил, что случилось. Он ответил нехотя и нескоро, лишь после того как к моим просьбам примешалось раздражение.

— Этот вот, твой брат или товарищ, прибежал незадолго до тебя и принялся склонять меня на стыдное дело. Когда же я закричал, он обнажил меч, говоря:

— Если ты Лукреция, то я твой Тарквиний 19. Услыхав это, я едва не выцарапал глаза Аскилту.

— Что скажешь ты, женоподобная шкура, чье самое дыхание нечисто? — кричал я.

Аскилт же, притворяясь страшно разгневанным и размахивая руками, заорал еще пуще меня:

— Замолчишь ли ты, гладиатор поганый, [убийца своего хозяина,] отброс арены! Замолчишь ли, ночной грабитель, никогда не преломивший копья с порядочной женщиной, даже в те времена, когда ты был еще способен к этому! Ведь я точно так же был твоим братцем в цветнике, как этот мальчишка — в гостинице.

— Ты удрал во время моего разговора с наставником! — упрекнул его я.

X. — А что мне оставалось делать, дурак ты этакий? Я умирал с голоду. Неужто же я должен был выслушивать ваши рассуждения о битой посуде и цитаты из сонника 20. Поистине, ты поступил много гнуснее меня, когда расхваливал поэта, чтобы пообедать в гостях...

Таким образом наша безобразная ссора разошлась смехом, и мы мирно перешли на другие темы...

Снова вспомнив обиды, я сказал:

— Аскилт, я чувствую, что у нас с тобой не будет ладу. Поэтому разделим наши общие животишки, разойдемся и будем бороться с бедностью каждый порознь. И ты сведущ в науках, и я. Но, чтобы тебе не мешать, я изберу другой род занятий. В противном случае нам придется на каждом шагу сталкиваться, и мы скоро станем притчей во языцех.

Аскилт согласился.

— Сегодня, — сказал он, — мы в качестве схоластов приглашены на пир. Не будем попусту терять ночь. Завтра же, если угодно, я подыщу себе и другого товарища, и другое жилище.

— Глупо откладывать до завтра то, что хочешь сделать сегодня, — возразил я.

(Дело в том, что) страсть торопила меня к скорейшему разрыву. Уже давно жаждал я избавиться от этого несносного стража, чтобы возобновить старые отношения с моим Гитоном.

[Аскилт промолчал и удалился в сердцах, с трудом скрывая обиду. Это был дурной знак. Мне хорошо было известно, как дурно владеет Аскилт собою в душевных движениях, а также как он неистов в любви. Я побежал за ним с целью выведать его планы и помешать их осуществлению, но он скрылся из глаз моих. Я искал его долго, но тщетно.]

XI. Обыскав чуть не весь город, я вернулся в комнату и, всласть нацеловавшись с мальчиком, заключил его в тесные объятия, на зависть счастливый в своих начинаниях. Но еще не все было кончено, когда тайком подкравшийся к двери Аскилт с силой рванул замок и накрыл меня в самый разгар игры с братцем. Хлопая в ладоши, он огласил комнату громким смехом и, сорвав с меня одеяло, воскликнул:

— Что ты делаешь, свят муж? Так вот зачем ты выжил меня с квартиры!

Затем, не довольствуясь насмешками, отвязал от сумки ремень и принялся не шутя стегать меня, приговаривая:

«Так-то ты делишься с братом?»21

[Ошеломленный внезапным нападением, я молча сносил удары и насмешки, притворяясь, будто принимаю их за шутку. Это было благоразумно, так как в противном случае мне пришлось бы драться с серьезным соперником. Моя притворная веселость смягчила Аскилта. Он засмеялся и сказал: — Энколпий, ты за баловством забыл, что деньги у нас на исходе, и та малость, которая у нас еще остается, худого курса. По летнему времени с города теперь много не возьмешь. Отправимся лучше в деревню, — давай попытаем там счастья у друзей.

Нужда заставила меня подавить досаду и согласиться с Аскилтовым советом. Поручив Гитону нести вещи, мы вышли из города и направились в усадьбу Ликурга, римского всадника. Некогда Ликург был «братом» Аскилта и поэтому встретил нас прекрасно, а собравшееся в усадьбе общество еще усилило наше удовольствие. Прежде всего там была Трифэна, очень красивая женщина, приехавшая вместе с Лихом, судовладельцем и хозяином поместья, расположенного по соседству, на морском берегу. Хотя стол Ликурга был очень скуден, но зато недостанет слов, чтобы дать понятие о наслаждениях, которые мы обрели в этом прекраснейшем местечке. Достаточно сказать вам, что мы — милостью Венеры — с того и начали, что все переплелись парочками. Я приударил за красивой Трифэной. Она выслушивала мои клятвы весьма благосклонно. Но не успели мы с ней толком поладить, как Лих делает мне притворную сцену, обвиняя меня, будто я сманил у него любовницу, а коли так, то не угодно ли будет мне заменить ее? Дело в том, что она успела уже поднадоесть ему, и он схватился за удобный случай променять ее с таким барышом. С влюбленностью своей приставал он ко мне неотступно. Но я не слушал Лиха, так как сердце мое было отдано Трифэне. От моего отказа он окончательно одурел, стал волочиться за мной по пятам и даже однажды ночью вломился в мою комнату. Когда я послал его к черту, он пустил было в ход силу, но я завопил так громко, что поднял на ноги весь дом, и прибежавший Ликург избавил меня от нахала. Смекнув, что дом Ликурга неудобное место для его затей. Лих стал усиленно звать меня приехать погостить к нему. Когда же я отказался, он настроил против меня владычицу мою, Трифэну, а ей это было тем более на руку, что дома она рассчитывала разойтись свободнее, чем в гостях. Подчиняюсь велению любви. Но теперь Ликург взбунтовался против отъезда Аскилта, так как они успели вспомнить старинку. Поэтому решено было, что Аскилт останется у Ликурга, а мы поедем к Лиху. Сверх того примечание к договору: что при случае, кто из нас уворует, то, чур, делить поровну.

Принятием приглашения привели мы Лиха в невероятную радость. Он заторопил нас с отъездом, и, наскоро простившись с друзьями, мы в тот же день прибыли в дом его. Хитрый Лих сумел так устроить, что всю дорогу он сидел рядом со мною, а Трифэна — с Гитоном. Хорошо зная непостоянство этой женщины, он не ошибся в расчете. Я скоро заметил, что она успела уже влюбиться в мальчишку. Лих тоже, конечно, не замедлил мне подмигнуть на это: уж тут, мол, дело верное! В результате я стал с ним несколько ласковее, чем привел его в восторг. Он, конечно, рассчитывал, что, оскорбленный изменой милой, я отплачу ей презрением и, обозлившись на Трифэну, стану любезнее к нему. Итак, положение в дому Лиха было следующее:

Трифэна без памяти врезалась в Гитона.

Мальчишка отвечает ей от всего сердца.

Мне и то, и другое в высшей степени неприятно.

А Лих, желая очаровать меня, придумывает что ни день новые удовольствия, чему много способствует его хорошенькая жена Дорида.

Изяществом своим она быстро вытеснила Трифэну из моего сердца. Стали мы делать друг другу нежные глазки; я скромно потупленными очами объяснился в любви, она ласковым взглядом, лучше всяких слов, выразила свою горячую ко мне склонность.

Мы были очень, очень осторожны, потому что, во-первых, я прекрасно знал необузданную ревность Лиха, а кроме того, и пылкая страсть мужа ко мне была хорошо ведома жене. Как только для нас явилась возможность поговорить по душам, Дорида сказала мне, что очень боится, как бы нас не накрыл Лих, а я ей откровенно поведал, какое суровое сопротивление встречали с моей стороны до сих пор его притязания. Но благоразумнейшая из женщин — и до сих пор я преклоняюсь перед ее умом — дала мне совет, следствием коего явилось и соединение с мужем, и обладание женою.

Между тем, пока Гитон восстановлял свои упавшие силы, Трифэна попыталась вернуться ко мне. С презрением отвергнутая, она, вместо любви, запылала горячей ненавистью. Разъяренная, она принялась за мной шпионить и скоро открыла мои амуры с обоими супругами. Страстью мужа ко мне она пренебрегла, так как он был ей совершенно безразличен. Но, разозлившись на мою тайную связь с Доридой, она все рассказала Лиху. У последнего ревность оказалась сильнее любви, и он поклялся отомстить. Но Дорида, вовремя предупрежденная одной из рабынь Трифэны, чтобы отвратить собиравшуюся над нами бурю, временно прекратила наши тайные свидания. Когда я узнал о вероломстве Трифэны, то, искренне возмущенный неблагодарной душой Лиха, решил удрать подобру-поздорову. Фортуна мне благоприятствовала: накануне у соседних берегов сел на мель обильно нагруженный корабль, посвященный Изиде. Я посоветовался с Гитоном, который тем охотнее поддержал мой план, что Трифэна, исчерпав все его силы, стала относиться к нему с презрением.

Итак, рано утром мы пошли к морю и легко проникли на корабль, ибо сторожа — слуги Лиха — нас хорошо знали. Но так как они все время чтили нас своим присутствием и поэтому нам не выпадало случая поживиться, то, оставив с ними Гитона, я не мешкая взобрался на корму, где стоял истукан Изиды, с которого я стащил дорогую мантию и серебряный систр. Подтибрив заодно всякий скарб и деньги рулевого, я тайком, замеченный только Гитоном, спустился по веревке вниз. Гитон сейчас же отослал сторожей и украдкой последовал за мною. Увидев его, я показал ему добычу, и мы решили как можно скорее отправиться в путь к Аскилту, так как достичь дома Ликурга могли лишь на другой день. Свидевшись с Аскилтом, я ему в кратких словах рассказал про грабеж и про наши утехи любовные. Он посоветовал постараться склонить на нашу сторону Ликурга, убедив его, что причиной нашего потайного и внезапного бегства были новые глупости Лиха; услыхав это, Ликург поклялся, что он будет нам защитой против всех неприятелей наших.

Бегство оставалось тайным до тех пор, пока Трифэна и Дорида не соблаговолили проснуться; ибо мы, как и подобало светским молодым людям, всегда присутствовали при их утреннем туалете 22. Когда нас, против обыкновения, не оказалось. Лих разослал во все стороны гонцов нас разыскивать. На берегу моря он узнал, что мы приходили на корабль, но не о грабеже. Последний, по понятным причинам, оставался неизвестным: корма была обращена в море, а рулевой еще не вернулся на судно. Но наконец наше бегство обнаружилось, и Лих, узнав о нем, свирепо обрушился на Дориду, считая ее главной виновницей всей истории. Я умолчу о ругательствах и даже ударах, которыми он осыпал бедную женщину, ибо толком не знаю, как все произошло: скажу только, что Трифэна, главная виновница всей кутерьмы, убедила Лиха, чтобы он поискал беглецов в вероятном нашем убежище, у Ликурга, и сама пожелала сопутствовать ему, дабы обрушить на наши головы заслуженное поношение. На другой день они пустились в путь и приехали в усадьбу (Ликурга). Но нас там не было: Ликург повез нас в соседний городок на праздник Геркулеса.

Узнав об этом, они помчались за нами следом и нагнали нас уже под портиком храма. При виде их мы порядком струхнули; Лих громко и сердито пожаловался Ликургу на наше бегство. Но заметив, что Ликург слушает эти жалобы с недовольным лицом, строго нахмурив брови, я расхрабрился и громким голосом, во всеуслышание, бросил прямо в лицо Лиху позорное и тяжкое обвинение, открыв его любострастные на меня нападения, имевшие место, и в его собственном доме, и в поместье Ликурга. Трифэне тоже попало по заслугам: я рассказал собравшейся на крик толпе об ее гнусном поведении и, как доказательство своих слов, привел Гитона и самого себя, истощенных, совершенно высосанных неистовым сладострастием этой блудницы. Осыпанные насмешками толпы, наши враги стушевались и уехали не солоно хлебавши, злые, жаждущие мести. Видя, что Ликург стоит за нас, они решили подождать его в усадьбе и выяснить ему его ошибку. Так как празднество кончилось очень поздно, мы не смогли попасть (в ту же ночь) в усадьбу, и Ликург отвез нас на другую свою виллу, расположенную как раз посредине пути. На следующий день он оставил нас еще почивающими, ибо важные дела настоятельно требовали его присутствия в замке. Там он застал поджидавших его Трифэну и Лиха, которые сумели так к нему подлизаться, что он обещал им выдать нас. Изменник своему честному слову, по натуре человек крайне жестокий, Ликург, обдумав план предательства, убедил Лиха поехать за подмогой, а он тем временем задержит нас под стражей на вилле. Явившись туда, он отнесся к нам не лучше, чем раньше относился к Лиху: скрестив на груди руки, он выругал нас за то, что мы оклеветали его лучшего друга, и приказал нас, за исключением Аскилта, запереть в комнате, где мы ночевали. Затем, поручив нас сторожам до своего возвращения, уехал в усадьбу, захватив с собою Аскилта, речи которого в нашу пользу не захотел даже и слушать. По пути Аскилт тщетно старался смягчить сердце Ликурга, — ни просьбы, ни слезы, ни ласки, ничто не помогло. Тогда Аскилт придумал другой способ вызволить нас из беды: разозленный отказом Ликурга, он отказался с ним спать и благодаря этому легко мог выполнить задуманное. Когда весь дом погрузился в сон, Аскилт, взвалив на плечи наши пожитки и выбравшись на волю через заранее проделанную дыру в стене, к рассвету достиг виллы, никем не замеченный. Он прокрался вовнутрь, до предусмотрительно запертых сторожами дверей нашей спальни. Открыть их ничего не стоило: замок был деревянный, и, чтобы взломать его, достаточно было всунуть в него железку. Звук падающего засова разбудил нас: мы спали чутко, ежеминутно ожидая новых неприятностей. Одни мы слышали шум: стража спала крепким сном. Аскилт, войдя, коротко рассказал историю нашего освобождения: некогда было распространяться. Пока мы одевались, я придумал убить сторожей и ограбить, виллу. Я сообщил о своем намерении Аскилту; ему понравилась мысль ограбить виллу, но пролития крови он не одобрил. Прекрасно зная все входы и выходы, он провел нас в потайную сокровищницу. Забрав все, что было там ценного, мы вышли из дому — уже совсем рассвело, — и, избегая больших дорог, шли без отдыха, пока не сочли себя в полной безопасности. Тогда Аскилт, переведя дух, стал распространяться на ту тему, с какой радостью он ограбил виллу Ликурга — величайшего скупердяя в мире. Жаловаться на эту алчность оснований у Аскилта было достаточно, ибо он не получал никакой платы за проведенные с Ликургом ночи, а стол его был скуден и невкусен. Ликург был так скуп, что, несмотря на свои несметные богатства, отказывал себе в самом необходимом.]
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13




Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов