Ал. Михайлов icon

Ал. Михайлов



НазваниеАл. Михайлов
Дата конвертации25.07.2012
Размер292.17 Kb.
ТипДокументы

Ал. Михайлов


«Маяковский», ЖЗЛ Серия биографий. М., 1988г.

Глава 4.

«ВАЖНЕЙШЕЕ ДЛЯ МЕНЯ ВРЕМЯ» (МОСКВА)

/ Глава приводится с незначительными сокращениями /


В Москву въехали через Петровско-Разумовское, где поначалу и остановились на даче у кавказских знако­мых Плотниковых. Квартиру нашли в самом центре. Три пустые комнаты, одну из которых решено было сдавать и тем облегчить себе общую плату. Чтобы обставить квартиру, пришлось занять денег у знакомых. Началась полоса материальных лишений.

«...С едами плохо, — писал об этом времени Маяков­ский. — Пенсия — 10 рублей в месяц. Я и две сестры учимся. Маме пришлось давать комнаты и обеды. Ком­наты дрянные. Студенты жили бедные. Социалисты. Помню — первый передо мной «большевик» Вася Канде­лаки».

Александра Алексеевна подтверждает:

«Трудно было устраиваться. Огромный город жил своей жизнью, и мы среди миллиона людей решились бо­роться за свое существование, за свое будущее».

Даже когда удалось выхлопотать пенсию в пятьдесят рублей на четверых взрослых членов семьи, ее, конечно, не хватало. Надо было чем-то еще латать дыры в семей­ном бюджете. Вспомнили о Володином искусстве выжи­гания, которым он занимался в Кутаисе. Сестры рисова­ли. Стали брать для раскраски коробочки, шкатулки, пасхальные яички. Людмила летом вела реставрацион­ные работы в надгробной часовне на кладбище Донского монастыря. В кустарный магазин на Неглинной Володя продавал яйца по 10—15 копеек за штуку. Все-таки зара­боток, хотя с тех пор возненавидел «Бемов, русский стиль и кустарщину».

Правильно понять этот пассаж насчет «русского сти­ля» помогает воспоминание Людмилы Владимировны, объясняющее, что и как рисовали на деревянных пас­хальных яйцах, которые составлялись из двух половинок и при их соединении сырое дерево раздражающе скри­пело.

«Трудились мы в полутемной комнате, освещенной ке­росиновой лампой, в дыму от выжигания по сырому дере­ву. Платиновая игла скользила по выпуклой, гладкой поверхности яйца, срывалась иногда и прожигала тон­кие контуры рисунка. Получался брак, отсюда матери­альный ущерб». И вот разъяснение:

«Удовлетворяя спрос широкого потребителя того вре­мени, мы рисовали преимущественно детей по рисункам акварелистки Елизаветы Бем или девушек в русских кос­тюмах... Над композицией не задумывались, так как за работу платили мало и нужно было сделать как можно больше. ...Такая работа вызывала отвращение у Володи, у меня, у сестры и моей подруги, работавшей с нами».

О жизни своей в московский период Маяковский рас­сказывал Николаю Асееву, рассказывал о том, как иног­да приходилось изворачиваться «с едами»:

«У матери была заборная книжка в мелкую бакалей­ную лавчонку. По книжке оказывался торговцем кредит, не превышающий что-то около десяти рублей.
Не хоте­лось обременять расходами на собственный аппетит, как раз не имевший границ. Поэтому переселился в Петров­ско-Разумовское и снял там на лето сторожку у лесника (это было в 1911 году. — А. М.), аккуратно стараясь не превышать собственного «едового» бюджета больше, чем на три рубля в месяц. Это — в рассуждении мами­ной заборной книжки. Установил режим. Пять фунтов копченой «железной» колбасы по тридцать пять копеек фунт; десять связок баранок — по гривеннику связка. Остальное дополнялось случайными заработками по про­даже изделий выжигательных и рисовальных. Но колба­са и баранки были основой. Колбаса подвешивалась под потолок от крыс. Баранки висели там же. На колбасе де­лались зарубки: полвершка и две баранки на завтрак, вершок на обед, полвершка на ужин. Но иногда аппетит просыпался неописуемо. И тогда съедал и обед, и ужин, и завтрак суток за трое сразу».

Бедность обостряла отношение юного Маяковского к богатству и роскоши господствующего класса. Здесь, в огромном городе, контрасты между бедностью и богатством больше бросались в глаза, чем в К-утаисе. Вот от­куда это в поэме «Люблю»: «Я жирных с детства привык ненавидеть, всегда себя за обед продавая».

Володе надо было продолжать учебу, и он поступил в четвертый класс пятой московской гимназии, что на углу Поварской и Большой Молчановки. Учился плохо («Еди­ницы, слабо разноображаваемые двойками. Под партой «Анти-Дюринг»). Плохо потому, что немало времени от­давал заработкам, что сказывалась разница между уров­нем преподавания по сравнению с кутаисской гимназией и — главным образом — из-за «Анти-Дюринга», то есть из-за увлечения нелегальной литературой, которая по­ражала воображение юного Маяковского социальным мышлением.

Первым жильцом комнаты, которую сдавали Маяков­ские, был знакомый Людмилы Владимировны И. И. Морчадзе, некоторое время спустя один из организаторов по­бега тринадцати политкаторжанок Новинской тюрьмы,. оказавший на Володю большое влияние, особенно в пери­од подготовки этого побега. Вторым оказался тот самый «большевик» Канделаки, о котором Маяковский вспоми­нает в автобиографии.

Комната в квартире Маяковских скоро стала мес­том встреч революционеров, местом политических дискус­сий, хранения нелегальной литературы. Маяковским, тес­нимым нехваткой средств, приходилось довольно часто менять квартиру в Москве, но как и в начале, она час­тично сдавалась студентам-революционерам и станови­лась местом их встреч. Нетрудно догадаться, что трина­дцатилетний Володя, еще не остывший от кутаисских со­бытий, с головой окунулся в атмосферу их жизни.


………..


Интересы Маяковского в это время все больше скло­нялись к революционной деятельности. В пятой гимна­зии, где он учился, тесных связей ни с кем не возникало. Подружился он с Сергеем Медведевым, учеником третьей гимназии. Сергей был двумя годами старше. Людмила Владимировна пишет о нем как об очень развитом, начи­танном юноше из культурной семьи, придерживавшейся передовых взглядов. Учитывая, что Медведев уже тогда участвовал в работе социал-демократических кружков, а затем вступил в РСДРП и был исключен из гимназии за политическую деятельность, можно себе представить и характер отношений между ним и Маяковским, и то, какое влияние он оказывал на впечатлительного и уже увлеченного идеями революции своего младшего друга.

Революционные идеи проникали в среду учащейся молодежи, деятельность нелегальных «кружков» и «клу­бов» в учебных заведениях Москвы, как правило, направ­лялась социал-демократами, выработавшими для них даже специальный устав. Наиболее активно «кружки» и «клубы» действовали в 1906/07 учебном году, в следую­щем году их деятельность резко снизилась и почти пре­кратилась.

У Володи, как уже было сказано, в гимназии дела шли неважно. Он отставал по математике, и по просьбе сестры ему приватно помогал студент Иван Караханов, участник вооруженного восстания в Москве, сражавшийся на баррикадах Красной Пресни, партийный пропаган­дист. И, конечно, кроме математики, Володя проходил с Карахановым социальные науки, читал нелегальную ли­тературу и вскоре как-то незаметно, но вполне созна­тельно через своих старших друзей-наставников втянулся в круг нелегальных дел Караханова и его друзей.

Тут уж стало не до учебы. В пятый класс был пере­веден с переэкзаменовкой по латинскому языку. Причем готовиться к переэкзаменовке пришлось летом, а семья по-прежнему испытывала материальные трудности, квар­тиру в доме Ельчипского пришлось оставить. Кавказские знакомые Коптевы, переехав на дачу, пустили Маяков­ских на лето в свою квартиру, а Олю взяли с собой — давать уроки семилетнему мальчику. Люда все лето ра­ботала в редакции газеты «Новости дня», владелец которой обанкротился и не заплатил сотрудникам. Воло­дя, помимо подготовки по латыни, занимался рисовани­ем, по-прежнему много читал.

Когда переехали в новую квартиру по Третьей Твер­ской-Ямской улице, то и там оказались в двух комнатах студенты, тесно связанные с революционной молодежью, и там в квартире была партийная явка. И Володя так же естественно вошел в этот круг, посещал студенческие ве­черинки, его везде принимали за равного, хотя в июле 1907 года ему исполнилось только четырнадцать лет. Он выдавал себя за семнадцатилетнего. Однажды обидел­ся на маму за то, что та выдала его истинный возраст их знакомой.

Уже много лет спустя, в конце тридцатых годов, у Сергея Медведева спросили, понимал ли столь молодой годами Маяковский, читавший нелегальную литерату­ру, в неполных пятнадцать лет попавший в тюрьму, — понимал ли, что он делал, — ответ был недвусмыс­ленным:

— Да, конечно, понимал. На окружающих Маяков­ский производил впечатление вовсе не мальчика. Это совершенно определенно. Во всяком случае мы были взрослее его, но отношение к нему было, как к большему даже, чем к однокласснику.

Да и по характеру литературы, которую он читал в это время, можно судить о явно опережающем развитии Владимира. «Беллетристики не признавал совершенно. Философия. Гегель. Естествознание. Но главным обра­зом марксизм. Нет произведения искусства, которым бы я увлекся более, чем «Предисловием» Маркса» («Я сам»). Читал «Тактику уличного боя»; «Две тактики» Ленина.

Правда, к этому времени относится и проба пера.

А случилось это вот как.

С. Медведев и другие ученики третьей гимназии, исключенные за политическую деятельность, вместе го­товились к экстернату на аттестат зрелости и вместе с этим решили издавать нелегальный журнал «Порыв», печатавшийся на гектографе.

Именно с этим журналом связана первая попытка стихотворчества, о которой идет речь в автобиографии;

«Третья гимназия издавала нелегальный журнальчик «Порыв». Обиделся. Другие пишут, а я не могу?! Стал скрипеть. Получилось невероятно революционно и в та­кой же степени безобразно... Не помню ни строки. Напи­сал второе. Вышло лирично. Не считая таковое состоя­ние сердца совместимым с моим «социалистическим до­стоинством», бросил вовсе».

К этой автохарактеристике нечего добавить. Но запо­мнить ее следует, ведь дана она зрелым Маяковским, в ней содержится ответ на вопрос, почему те первые поэти­ческие опыты были безжалостно отброшены. Он действи­тельно «бросил вовсе», отдавшись на волю другому делу, бросил до новой (если считать ученическую в Кутаисе — до третьей) попытки — уже в тюрьме. Но — всему свой черед. К этому, очевидно, надо добавить, что и в пятой гимназии, где учился Маяковский, тоже выходил неле­гальный журнал «Борьба» и собирался кружок уча­щихся.

Юный Маяковский удивлял своих старших товари­щей необычной целеустремленностью, с легкостью заучи­вал чуть ли не наизусть «Марксистский календарь», предлагал свои вставки и делал замечания Караханову, когда тот готовил доклад «О движущих силах револю­ции», прорабатывал вместе с ним «Капитал» Маркса.

Наступил момент, когда Владимир понял, что он не может продолжать ученье в гимназии. Он сказал маме (это было в последние дни февраля 1908 года):

— Я работаю в социал-демократической партии, меня могут каждый день арестовать, поэтому я прошу скорей взять мои документы из гимназии, так как будет хуже, если меня арестуют и исключат из гимназии без права поступления в какие-либо учебные заведения.

Уход из гимназии действительно был вынужденным, его вышибли бы из нее после первого же ареста, и по­этому нет натяжки в стихах: «Меня ж из 5-го вышибли класса. Пошли швырять в московские тюрьмы».

Наступила новая полоса жизни, полная опасности, риска и молодого азарта. Четырнадцатилетний Маяковский со всею серьезностью включается в подпольную партийную работу. Началось с того, что ему на хранение оставляли литературу. Потом стали давать несложные задания, которые Володя выполнял четко и аккуратно. Караханов иногда брал Володю с собой на занятия в подпольных рабочих кружках.

И вполне логичным оказалось направление его в Ле­фортовский район на фабрику Ранталлера. Столь же ло­гично вступление в партию. А так как в результате мас­совых репрессий пропагандистских кадров в партии не хватало, то его сочли подготовленным и к пропаган­дистской работе. Не случайно вскоре по рекомендации видных большевиков (в том числе П. Г. Смидовича) Мая­ковский был даже введен в состав МК партии. В пар­тийных рядах Москвы появился «товарищ Константин».

Столь высокое доверие к молодому Маяковскому дает основание говорить о его серьезной политической подго­товке. И. Караханов, который тогда, может быть, лучше всех других людей знал Маяковского, пишет:

«...Будучи не по возрасту развитым... обладая, несо­мненно, большими природными способностями, Мая­ковский поражал нас, студентов... своими знаниями, раз­витием, что особенно сказывалось в тех бесконечных спо­рах, которые происходили в нашей студенческой среде, где сталкивались различные течения — большевики, эсе­ры, меньшевики. Можно было наблюдать и любоваться, с какой меткой критикой, замечаниями, разящими про­тивника, Маяковский громил меньшевиков и других оппортунистов того времени, молниеносно нападая на их высказывания, а споры были жаркие, долгие, сидели иногда до утра, уставшие, но вместе с тем морально удовлетворенные».

И еще одно очень авторитетное свидетельство. В. И. Вегер (Поволжец), член МК, ведавший вопросами партийной работы среди студенчества, устроил Маяков­скому экзамен по вопросам текущей политики и теории, который тот, по словам Вегера, блестяще выдержал, об­наружив ясное и четкое понимание современной ситуа­ции с ленинских позиций.

«Из отзывов, которые о нем были, и из его объясне­ний у меня получилось впечатление, что он подходит к организаторской работе, — вспоминает Вегер.

Я его направил в Лефортовский район в качестве за­местителя парторга. Лефортовский район был пролетар­ским районом в тогдашней московской организации боль­шевиков».


…………


Маяковский тогда еще не думал серьезно о литерату­ре, его главным делом стала партийная работа. Хотя, разумеется, он совсем не чужд был увлечениям молодо­сти, умел веселиться и каламбурить в компании, пропадал в синематографе вместе с Сергеем Медведевым и сестрой Олей, ездил с друзьями по Подмосковью...

И, конечно, он ощущал атмосферу искусства. Натура артистическая, Маяковский так или иначе соприкасался с искусством. Бывал на выставках, в концертах. На дру­жеских вечеринках читал «Песню о Буревестнике» Горь­кого. Сам пробовал писать стихи и — обратим внима­ние — «невероятно революционного» содержания. В нем подспудно вызревал художник, в какой-то мере уже спо­собный к критичной и самокритичной оценке произве­дений искусства. Ведь сумел же он забраковать свои гимназические стихи как с идейной, так и с эстетической позиций.

А раз так, то возникает вопрос, в какой общей ат­мосфере зрело это подспудное желание выразить себя в слове, что происходило в литературе тогда, в период жес­токих гонений и репрессий на всякую революционность и вольнодумство. Маяковский вращался в культурной среде революционного студенчества. Но, конечно, ему только эхом отзывались события литературной жизни в их общем настрое, в их наиболее проявленных тенден­циях. Поэтому нам важно знать, эхо каких настроений и тенденций доходило до Маяковского в преддверии его появления па литературной арене.


………..


Юноша Маяковский обладал способностями организа­тора и пропагандиста, это совершенно ясно, недаром ему доверили партийную работу в Лефортовском районе.


………..


О работе в Лефортовском районе, которая продолжа­лась недолго, до первого ареста, в автобиографии сказа­но, как обычно, кратко: «Держал экзамен в торгово-про­мышленном продрайоне. Выдержал. Пропагандист. По­шел к булочникам, потом к сапожникам и наконец к типо­графщикам». В МК «работать не пришлось — взяли».

В 1907-м — начале 1908 года Маяковский встречал­ся с Денисом Загорским, видным деятелем московского большевистского подполья, выполнял его поручения — доставал квартиры для явок, пероносил литературу. В декабре 1907 года, на заседании районного комитета познакомился с Тимофеем Трифоновым, рабочим — на­борщиком типографии Саблина, несколько раз привле­кавшимся властями по политическим делам и разыски­ваемым Иркутским окружным судом по делу о подкопе в Александровской пересыльной тюрьме. Скрываясь отвластей, он жил в Москве под именем Льва Жигитова.

Узнав о том, что Трифонов непосредственно зани­мается созданием подпольной типографии (типография МК к этому времени была провалена), Маяковский за­горелся желанием оказать ему помощь и даже, по воспо­минаниям Трифонова, предлагал похитить ротатор из конторы Страхового общества на Лубянке. Правда, пред­ложение это не приняли, так как пишущая машинка, не­обходимая при работе ротатора, стоила слишком дорого.

Подпольная типография была создана в доме Коноплина по Ново-Чухнинскому переулку. Двое рабочих, Три­фонов и Иванов, работали здесь, выполняя заказы МК, печатали обращения к рабочим, прокламации. Есть пред­положение, высказанное Трифоновым, что в редактиро­вании прокламации о забастовке булочников принимал участие Маяковский. У Трифонова он бывал.

28 марта 1908 года он виделся с Трифоновым в теат­ре на Арбате — на спектакле, организованном МК РСДРП. На следующий день, 29 марта, пошел к нему домой, чтобы напомнить о заседании МК. А в ночь с 28-го на 29-е полиция, выследившая типографию, яви­лась на квартиру Трифонова и Иванова с обыском. Ти­пография, как доносил начальник Московского охранного отделения директору Департамента полиции, «арестова­на на полном ходу», в квартире обнаружены в большом количестве политические брошюры, текст резолюции Мос­ковского комитета о военных организациях. Трифонов и Иванов арестованы, а также произведены обыски по най­денным у них адресам.

В доме Коноплина, конечно же, была оставлена засада. Итог: «...нарвался на засаду в Грузинах. Наша неле­гальная типография. Ел блокнот. С адресами и в пере­плете».

При аресте у Маяковского были отобраны проклама­ции Российской социал-демократической рабочей партии в количестве более полутораста экземпляров. Поняв, что попался с поличным, Маяковский заметал следы. Давая показания, утверждал, что нес сверток неизвестному мужчине, что встретился с ним у памятника Пушкину 20 марта, что он просил принести эти прокламации ему же по данному адресу и что звать этого мужчину Алек­сандр.

Обыск в квартире Маяковских, произведенный в тот же день, никаких улик не дал. Полицию перехитрила младшая сестра Владимира Оля. Она, - как пишет Людми­ла Владимировна, «пока полицейские орудовали в пер­вых комнатах... прошла в крайнюю комнату», собрала находившуюся там нелегальную литературу, «и, перевя­зав ее, спустила в рыхлый снег на соседнюю крышу».

Московский градоначальник генерал-майор Адрианов, получив сведения, дающие основания признать потомствен­ного дворянина Владимира Владимирова Маяковского вредным для общественного порядка и спокойствия, вы­нес постановление «означенного Маяковского, впредь до выяснения обстоятельств дела, заключить под стражу» при Сущевском полицейском доме.

Во время ареста и на допросе Маяковский держался свободно и независимо, отвечал на вопросы четко. Даже в подробном описании его примет (учетная карточка Мос­ковского охранного отделения) эти его черты непроиз­вольно проступают: «Осанка (выправка корпуса, манера держаться): свободно». «Походка: ровная, большой шаг».

Дело о подпольной типографии вел следователь по особо важным делам Вольтановский, известный своею махровой реакционностью, беспощадностью по отношению к подследственным, избиравший самые жестокие меры на­казания.

Заявление Трифонова о том, что все найденное при обыске никакого отношения к хозяевам и его сожителю Иванову не имеет, облегчило их участь. Трифонову с Мая­ковским удалось также переговорить в камере Сущевской части. Трифонов был удивлен появлением здесь Маяков­ского, которого привел околоточный надзиратель. Оба они не подали вида, что знакомы, а когда околоточный сме­нился, Трифонов узнал у Маяковского, где его взяли, с чем, и узнал о его показаниях. Договорились поддержи­вать версию Маяковского и показании не менять.

О Маяковском вышло такое постановление:

«Маяковского привлечь по настоящему делу в каче­стве обвиняемого в преступлении, предусмотренном 1<-й> ч <астыо> 102 ст <^атьи> Угол<овного> улож < ения > ».

Статья эта гласит: «Виновный в участии в сообществе, составившемся для учинения тяжкого преступления, статьею 100 предусмотренного, наказывается: каторгой на срок не свыше 8 лет».

Во время ареста и следствия четырнадцатилетний Мая­ковский не только сохранял полное самообладание, но и проявил способность к конспирации. Он тщательно сле­дит за собой на допросах, прибегая, когда это нужно, к спасительному: ничего не помню, не знаю; по-видимому, намеренно путает отчество Жигитова. А когда следова­тель, для сличения почерков обвиняемых с найденными при обыске рукописными материалами, заставил их пи­сать под диктовку, Маяковский «безжалостно перевирал диктант». Виновным в участии в Московской организации социал-демократической рабочей партии себя не при­знал.

Сестра Людмила Владимировна представила документ, свидетельствующий, что Маяковский родился в июле 1893 года. Он и решил окончательно исход дела. Следо­ватель вынес постановление:

«...Приняв во внимание состояние здоровья обвиняе­мого, а также, что ему в настоящее время 14 лет и что показание его заслуживает доверия, признал возможным ограничиться в отношении его одной из менее строгих мер пресечения... а потому... постановил: означенного Маяковского отдать под особый надзор полиции по месту его жительства».

Людмила Владимировна дала расписку «о принятии на жительство своего брата», а тот, в свою очередь, дал подписку о невыезде. 9 апреля он был освобожден из-под стражи.

Дело о тайной типографии Московского комитета РСДРП слушалось на заседании Московской судебной палаты лишь 9 сентября 1908 года. У Маяковского, как и у других подсудимых — Жигитова и Иванова, — был адвокат (П. П. Лидов, бесплатно выступавший в защиту революционеров). Всех троих суд признал виновными, Трифонов приговорен к каторжным работам на шесть лет, а несовершеннолетние Иванов и Маяковский «к от­даче родителям на исправление». Но Владимир в это вре­мя уже находился под третьим арестом, и потому при­говор не мог быть приведен в исполнение. Об этом Мос­ковской судебной палате сообщил прокурор.

На суде присутствовали лишь два брата Иванова и сестра Маяковского Людмила Владимировна. Заседание шло при закрытых дверях. Володя настоял на том, чтобы мама не была па этом суде. А адвокат Лидов засвидетель­ствовал, что «Маяковский внешне бравировал деланным безразличием и спокойствием». Сказано неловко, но стиль поведения Владимира и при аресте и на допросах, а те­перь и на суде проглядывает довольно отчетливое держал­ся он мужественно.

Летом 1908 года, находясь под надзором полиции, Ма­яковский вел себя с осторожностью, не возобновлял дея­тельности в Лефортовском районе. Любая неосторожность при встречах с партийными товарищами грозила прова­лом для них. И дело с тайной типографией, которое вел уже новый следователь, Руднев, еще далеко не было за­кончено.

В конце июня охранка арестовала значительную часть членов Московского комитета РСДРП. Маяковский, по-видимому, знал об этом. Наблюдение за ним началось в июле 1908 года, когда он встретился с находившимся под слежкой С. С. Трофимовым. У филера, который взял его под наблюдение, Маяковский получил кличку Кленовый. В дневниках наружного наблюдения зафиксированы встречи Маяковского (в дальнейшем он проходит там под кличкой Высокий), которые свидетельствуют о его стремлении наладить нелегальные связи и продолжить подпольную деятельность.

О связях семьи Маяковских с революционерами дога­дывались и хозяева дачи на Новом шоссе, где они снима­ли комнаты. Хозяева не любили Маяковских, называли «революционной бандой» и даже донесли на них в поли­цию, в результате чего, а может быть, и по подозрениям сыскных агентов, пешая и конная полиция, в надежде «накрыть» тайное собрание, оцепила дачу и произвела проверку документов всех живущих. С дачи этой, принад­лежавшей семье Битрих (совладельцев булочной), при­шлось съехать.

Слежка за Высоким (эта кличка закрепилась за Мая­ковским) летом 1908 года велась тщательно, но Маяков­ский, соблюдая конспирацию, довольно умело заметал следы и, несмотря на трудные условия, продолжал неле­гальную работу. «С год — партийная работа», — пишет он в автобиографии. Это после первого ареста. Вероятно, она велась в других местах и в других формах, чем до ареста.

Новый этап усиленной слежки за Маяковским отно­сится к началу 1909 года. Из «сведений» сыщиков и ряда других документов выясняется, что Маяковский встречал­ся с некоторыми из группы экспроприаторов и, конечно, не для дружеской беседы или чаепития. В компанию с ним под наблюдение попал и И. И. Морчадзе. Филеры в своих «сведениях» все время упоминают о «свертках», которые находились в руках у Маяковского или его спут­ников, которые после захода в определенное место исче­зали. «Сведения» сыщиков о встречах Маяковского, естественно, могли вызвать подозрения. 18 января 1909 го­да, в 11 часов утра, по выходе из дому, он был арестован. В протоколе околоточного надзирателя говорится о задер­жании «неизвестного мужчины, назвавшимся Владими­ром Владимировичем Маяковским, 15 лет, но на вид ему около 21 года». При обыске найдены «две записных книжки, одно письмо, одна фотографическая карточка, билет за № 51, два куска старой газеты, перочинный нож, резинка для стирания карандаша».

В тот же день по постановлению московского градона­чальника произведен обыск и на квартире у Маяковских. Здесь единственной серьезной уликой оказался револьвер «браунинг» с заряженной обоймой, который был обнару­жен в сундуке Александры Алексеевны, стоявшем в об­щем коридоре.

Отвести эту улику было не просто, и Маяковским пришлось прибегнуть к хитрости. Владимир, естественно, отрицал принадлежность револьвера ему. Говорил, что, вероятно, принесен кем-либо из приходивших к нему зна­комых. Александра Алексеевна и Людмила Владимировна вспомнили о своем знакомом, имевшем право на ношение оружия. Тайной запиской вызвали его. Знакомый этот в тот же день пришел к Маяковским, был задержан, но версия о принадлежности револьвера ему оказалась внешне убедительной, улика таким образом отпала.

Владимир же во второй раз оказался в Сущевской ча­сти. В письме к старшей сестре из Сущевского полицей­ского дома он пишет, соблюдая конспирацию, что схвати­ли его «бог знает с чего, совершенно неожиданно», что он собирается готовиться по предметам и, если позволят, то усиленно рисовать, перечисляет книги, которые просит принести ему, просит некоторые бытовые предметы, крас­ки, папку для рисования и т. д. Сообщает также, что на­строение у него хорошее, веселое, и выражает уверен­ность, что по новому делу его привлечь не могут.

Александра Алексеевна Маяковская подала прошение московскому градоначальнику с просьбой отдать ее сына на поруки, не высылая из пределов Москвы (Владимиру по этому делу грозила административная ссылка). В сво­ем прошении она ссылалась на заслуги покойного мужа, «беззаветно и безупречно прослужившего 24 года», на бедственное семейное положение, на возможность лише­ния пособия, если арест продлится.

В просьбе ей отказали и сообщили, что «до выяснения дела хлопотать нечего». А Маяковский, пробыв под аре­стом около полутора месяцев, был освобожден. Освобож­дены и другие лица, арестованные одновременно с ним и подозревавшиеся в связях с группой экспроприаторов.

В тюрьме в одной камере с Маяковским оказался И. И. Хлестов, студент консерватории, задержанный у них же на квартире. Вот что пишет Хлестов о своем то­варище:

«В тюрьме Маяковский сильно переменился. Каза­лось, что он сразу вырос па несколько лет.

Он сумел завоевать большой авторитет среди заклю­ченных.

В то время в Сущевской тюрьме сидели профессио­нальные революционеры, которые были гораздо старше его, не раз находились в тюрьмах, в ссылке, и тем не менее они выбрали старостой Владимира Маяковского. Он прекрасно выполнял свои новые обязанности, умел отсто­ять интересы политзаключенных перед тюремной адми­нистрацией. Когда надо — он был настойчив и гремел своим басом на весь тюремный коридор. Иногда остроум­ной шуткой смешил надзирателей и заставлял их делать, что он хотел. Однажды нам принесли испорченную пищу. Владимир Владимирович добился того, что нам ее пере­менили.

Он сумел немного увеличить время для наших прогу­лок и даже ухитрился устроить так, что мы могли соби­раться в одну камеру человек по 6—8 и даже вместе пе­ли, и я не раз по его просьбе развлекал пением това­рищей...

В тюрьме Владимир Владимирович читал Некрасова, Гегеля, Фейербаха. Некрасова любил читать вслух — «Железную дорогу» и «Кому на Руси жить хорошо», чи­тал вслух так же, как и дома, вслушиваясь в звучание каждого слова. В декламации его меня поражало какое-то особенное внимание к звучанию каждого слова. Декла­мируя, он разделял каждое слово на его составные части, по нескольку раз повторял одно и то же слово, одну и ту же фразу, внимательно и напряженно вслушиваясь, как она звучит...

Он делал всевозможные комбинации из этих слов. Никогда я не слыхал такого чтения, и меня это очень удивляло, причем выражение его лица было удивительно сосредоточенное, напряженное. Он настолько увлекался своей декламацией, что не слышал, когда я в это время его спрашивал о чем-нибудь. Я смеялся над ним, говоря, зачем он так уродует «слова». Он сердился, называл меня «чертова консерватория», говорил, что» я ничего не по­нимаю, и проч.

Память у пего была исключительная.

В тюрьме Владимир Владимирович всех объединял и умел держать с каждым связь. Все наши решения при­нимались быстро и единодушно. Все политические жили тогда дружно и сплоченно».

По выходе из тюрьмы после первого ареста, с апреля 1908 года, Владимир стал встречаться с представителями партии социалистов-революционеров, и связи эти, по-ви­димому, устанавливались через И. И. Морчадзе.


………….


Можно предположить» что, поскольку Маяковский в это время встречался со своим другом, членом РСДРП,. Сергеем Медведевым, то его связи с социалистами-рево­люционерами были санкционированы с этой стороны. Та­кое предположение не покажется слишком далеко иду­щим, если учесть, что Маяковский принимал участие в организации побега политкаторжанок из Новинской тюрьмы.

В автобиографии мы находим лишь намек на это:

«Живущие у нас (Коридзе (нелегалы!. Морчадзе), Герулайтис и др.) ведут подкоп под Таганку. Освобождать женщин каторжан. Удалось устроить побег из Новинской тюрьмы. Меня забрали». В справке охранного отделения о лицах, «неблагоприятных в политическом отношении» и так или иначе причастных к организации побега, среди 17 человек, под 9 стоит имя Маяковского... А И. И. Морчадзе свидетельствует, что семья Маяков­ских оказывала ему практическую помощь. Владимир да­же предлагал свои услуги в сопровождении беглянок по квартирам, но его предложение было отклонено: слиш­ком заметен, находится под слежкой.

Побег осуществлялся представителями разных партий, главным образом социал-демократов и социалистов-рево­люционеров. Сначала готовили побег из Таганской тюрь­мы — вели подкоп под ее баню. И когда он был уже за­вершен, то ли охранка пронюхала, то ли кто донес, — за тюрьмой установили усиленную слежку. Операция стала практически невозможна. Но Маяковские уже тогда по­могали организаторам побега. «Мама шила колпаки для участников земляных работ и давала ночлег нелеталь­ным, — пишет Л. В. Маяковская. — На наше имя велась конспиративная переписка, у нас устраивались встречи для переговоров, мама носила в тюрьму передачи и т. д.».

Второй арест Маяковского, видимо, явился результа­том слежки филеров за группой, подготавливавшей под­коп под Таганскую тюрьму. Полиция скорее всего не зна­ла в это время о существовании подкопа, а предполагала участие всех членов группы в организации экспроприа­ции, и арест предпринят был полицией в качестве пред­упредительной меры.

Одним из организаторов побега из Новинской тюрьмы стал друг семьи Маяковских И. И. Морчадзе. Сначала речь шла об освобождении А. И. Морозовой, члена воен­ной организации РСДРП, осужденной на пять лет катор­ги. Содержалась она в общей камере Новинской тюрьмы, где вместе с нею были 4 социал-демократки, 9 эсерок, 2 анархистки.

Разнопартийному составу заключенных соответствовал и разнопартийный состав организаторов побега. Впрочем, Морчадзе свою группу считал внепартийной. Тем не ме­нее В. И. Вегер сообщает, что группа действовала с одо­брения МК РСДРП (б).

Организаторам побега удалось привлечь на свою сто­рону надзирательницу Тарасову, запастись ключами от камеры и от конторы. Платья, которые шились на квар­тире у Маяковских, переправлялись через Тарасову за­ранее. При помощи снотворного (в пирожном — для над­зирательниц, в пиве — для надзирателя-мужчины) усып­ляется вся охрана. Одна из политкаторжанок на всякий случай оделась под начальницу тюрьмы, якобы соверша­ющую обход. Сигнал к побегу давался с воли.

Срок подготовки пришлось сократить до минимума, так как были получены сведения о предстоящем измене­нии внутреннего распорядка тюрьмы. Медлить было не­льзя. Маяковские работали даже ночью, готовя платье для беглянок. В комнате Володи смолили канат для ка­кой-то надобности.

Некоторые организаторы побега находились под на­блюдением полиции, но они перехитрили филеров, уйдя из квартиры в Волновом переулке через задний двор и Зоологический сад. Побег прошел удачно, беглянок про­водили на подготовленные квартиры. Морчадзе, вернув­шись домой после проводов четырех бежавших, попал прямо в руки полиции. Через него и другого организатора побега, Калашникова, по дневникам наружного на­блюдения, были взяты все организаторы побега. Маяков­ский попал в засаду на квартире Морчадзе, куда на сле­дующий день пришел узнать о подробностях операции.

При задержании у него была найдена только записка с адресом адвоката Лидова, сам же он объяснил, что при­шел к проживающей в квартире № 9 дочери надворного советника Тихомировой рисовать тарелочки, а также по­лучить какую-нибудь другую работу по рисовальной части.

Когда пристав составлял протокол и спросил Маяков­ского, кто он такой и почему пришел сюда, тот весело от­ветил:

— Я, Владимир Маяковский, пришел сюда по рисо­вальной части, отчего я, пристав Мещанской части, нахо­жу, что Владимир Маяковский виноват отчасти, а посему надо разорвать его на части.

Ответ вызвал хохот всех присутствовавших. Так 2 июля 1909 года Маяковский был арестован в

третий раз. Обыск в квартире никаких улик не дал. Теперь уже вся семья строго соблюдала конспирацию. На квартире у них был задержан вольнослушатель сельскохозяйственной академии Л. Яковлев, который пришел с ключами от тю­ремной двери. Ключ этот Александра Алексеевна во все время обыска держала, зажав в кулаке, а потом выброси­ла в пруд в Петровско-Разумовском.

Маяковского доставили в Мещанский арестный дом. Виноватым он себя ни в чем не признал, заявив, что о побеге из женской тюрьмы узнал из газет, что из заклю­ченных в ней никого не знает. «Сидеть не хотел. Сканда­лил. Переводили из части в часть — Басманная, Мещан­ская, Мясницкая и т. д. — и наконец — Бутырки. Оди­ночка № 103».

Впоследствии Маяковский суеверно боялся циф­ры 103. Он был мнительным человеком. Однажды в теат­ре вернулся в раздевалку и попросил, чтобы его пальто с № 103 перевесили на другой.

Л. В. Маяковская пишет:

«После ареста 2 июля 1909 года Володя был направ­лен в участок, а затем сначала в Басманный, а потом в Мещанский арестный дом. Эти частые перемены связаны с тем, что Володя везде активно протестовал против усло­вий тюремного режима.

В Басманном арестном доме заключенные избрали брата старостой. После целого ряда скандалов и перепис­ки по этому поводу его перевели 18 августа 1909 года и Бутырскую тюрьму, в одиночную камеру № 103».

А вот как вспоминает об этом В. И. Вегер, арестован­ный раньше, с которым Маяковский оказался вместе в Мясницком полицейском доме:

«Вскоре после того как Маяковский попал в тюрьму, его выбрали старостой тюрьмы. О его кандидатуре снача­ла была договоренность среди немногих. В тюрьме сиде­ли не только большевики. Большевики должны были по­ставить старостой своего надежного товарища. Кандида­тура Маяковского была одобрена мной, как членом МК».

Как староста Маяковский распространял свои полно­мочия на связи с волей, поведение заключенных на допро­сах, пытался даже проникать на кухню, чтобы следить за приготовлением пищи. Для поддержания здоровья они с Поволжцем (партийная кличка Вегера) во время прогу­лок занимались французской борьбой. Побеждал всегда младший — Маяковский, что, конечно, еще больше под­нимало его репутацию среди заключенных.

Существует в архиве замечательный документ — жа­лоба смотрителя Мясницкого полицейского дома в Охран­ное отделение:

«Содержащийся под стражею при вверенном мне поли­цейском доме, по постановлению Охранного отделения от 26 июля с. г., № 432, переведенный ко мне из Басманно­го полицейского дома 14 того же июля Владимир Влади­миров Маяковский своим поведением возмущает полити­ческих арестованных к неповиновению чинам полицей­ского дома, настойчиво требует от часовых служителей свободного входа во все камеры, называя себя старостой арестованных; при выпуске его из камеры в клозет или умываться к крану не входит более получаса в камеру, прохаживается по коридору... С получением повестки 7 сего августа Московской судебной палаты, коей он вы­зывается в палату в качестве обвиняемого... Маяковский более усилил свои неосновательные требования и непод­чинения. 16 сего августа в 7 часов вечера был выпущен из камеры в клозет, он стал прохаживаться по коридору, подходя к другим камерам и требуя от часового таковые отворить; на просьбу часового войти в камеру — отказался, почему часовой, дабы дать возможность выпустить других поодиночке в клозет, стал убедительно просить его войти в камеру. Маяковский, обозвав часового «холуем», стал кричать по коридору, дабы слышали все аресто­ванные, выражаясь: «Товарищи, старосту холуй гонит в камеру», чем возмутил всех арестованных, кои, в свою очередь, стали шуметь. По явке мною с дежурным по­мощником порядок водворен.

Сообщая о сем Охранному отделению, покорно прошу не отказать сделать распоряжение о переводе Маяковско­го в другое место заключения; при этом присовокупляю, что он и был ко мне переведен из Басманного полицей­ского дома за возмущение.

Смотритель Серо в».

После этого слезного дродюния, к великому удоволь­ствию тюремного начальства, часовых и надзирателей мяснецкого полицейского дома, терроризировавший их своим неповиновением и самоуправством арестант был по распоряжению Охранного отделения переведен в Бу­тырскую тюрьму.

В документе, опубликованном В. Ф. Земсковым, — «Сведения Московского охранного отделения о Маяков­ском» — от 29 сентября 1909 года, — впервые (и един­ственный раз) говорится, что, по агентурным сведениям, Маяковский был членом Московского комитета РСДРП.

Режим в Бутырской тюрьме был суровым. Камера — шесть шагов по диагонали. Параша, табуретка, откид­ной столик и койка. В двери — форточка для передачи пищи, «глазок» для наблюдения. Как подследственный, Маяковский был лишен общей прогулки. На двадцать минут его выводили под наблюдением надзирателя во внутренний двор одного. Любая попытка скандала здесь наказывалась карцером, сырой и темной камерой, в ок­но которой виднелся только клочок неба.

Единственным развлечением, чуть ли не праздником для сидевших в одиночке, была баня — два раза в месяц. Туда приводили по 10—20 человек сразу, заключенные могли общаться друг с другом, делиться новостями. Тут им никто не мог помешать вести любые, в том числе и политические разговоры.

Каково же было удивление Маяковского, когда он встретил в бане Трифонова, привлеченного еще по делу о типографии. Трифонов даже сделал ему выговор за то, что Маяковский, выпущенный после первого ареста под надзор, уехал на дачу, не сообщив полиции адреса, и по­ка полиция разыскивала его, дело о типография все от­кладывалось. Трифонов из-за этого сидел «впустую». От­сюда же, из Бутырской тюрьмы, 9 сентября их под кон­воем доставили в судебную палату, сюда же привели об­ратно, одного — приговоренным к шести годам каторж­ных работ, другого — хотя и было постановлено отдать под ответственный надзор родителям, — как находящего­ся под следствием по новому делу,

И опять потянулись дни и месяцы одиночки. Появи­лась возможность заняться чтением. И Маяковский чи­тал. «Перечел все новейшее». Родным, при свиданиях, Володя представился похудевшим, бледным, но старался не выдать себя, не показать, как ему тяжело в тюрьме. А служители охранки никак не могли поверить, что Мая­ковский несовершеннолетний, и все запрашивали доку­менты о рождении из Грузии, требовали медицинской экспертизы. Увы, тут зацепиться было не за что. В Бу­тырке, в камере № 103, что на четвертом этаже в левом крыле, сидел под арестом юноша шестнадцати лет.

Находясь в одиночном заключении в Бутырках, он написал несколько прошении в инстанции с требованием освободить его как непричастного к организации побега из Новинской тюрьмы, о разрешении ему прогулок и т. д. Ездила в Петербург хлопотать за сына и Александра Алексеевна, ибо дело его принимало весьма серьезный оборот. Прокурор Московской судебной палаты, возражал против отдачи Маяковского под ответственный надзор ро­дителей, подтверждал, что он содержится под стражей по постановлению Московского охранного отделения и под­лежит высылке под гласный надзор полиции в Нарымский край на три года.

Делу о побеге политкаторжанок вместе с надзиратель­ницей Тарасовой, из которых только двоих удалось задер­жать в Москве, было придано исключительное значение. Градоначальник Адрианов в своем отношении министру внутренних дел писал:

«Принимая во внимание, что настоящий побег, совер­шенный в местности, находящейся в состоянии усилен­ной охраны, по дерзости исполнения... и особенно по лич­ностям бежавших (террористки) обращает на себя осо­бое внимание как имеющий исключительное политиче­ское значение, ходатайствую перед вашим высокопревос­ходительством о передаче этого дела... на рассмотрение военно-окружного суда для суждения виновных по зако­нам военного времени».

8 качестве обвиняемых пока в «отношении» были названы четыре человека. Маяковского среди них нет из-за отсутствия улик, тем не менее, невзирая на его ходатайства, Владимира продолжали держать в Бутырках. Видимо, следствие не теряло надежды найти улики. Но таковых не оказалось. Помогло, наверное, и ходатай­ство матери.

9 января 1910 года Маяковский был освобожден из-под стражи и отправлен к приставу 3-го участка Сущев­ской части «для водворения его к родителям».

«...Пришел к вечеру, — вспоминает Л. В. Маяков­ская. — Помню, он мыл руки и с намыленными руками все время обнимал нас и целовал, приговаривая: «Как я рад, бесконечно рад, что я дома, с вами!» А потом в од­ной тужурке Строгановского училища, так как пальто не было, побежал к друзьям».

После выхода из тюрьмы навалились раздумья: что же дальше?

«Если остаться в партии — надо стать нелегальным. Нелегальным, казалось мне, не научишься... Марксист­ский метод. Но не в детские ли руки попало это оружие? Легко орудовать им, если имеешь дело только с мыслью своих. А что при встрече с врагами? Ведь вот лучше Бе­лого я все-таки не могу написать. Он про свое весело — «в небеса запустил ананасом», а я про свое ною — «сот­ни томительных дней». Хорошо другим партийцам. У них еще и университет. (А высшую школу — я еще не знал, что это такое — я тогда уважал!)

Что я могу противопоставить навалившейся на меня эстетике старья? Разве революция не потребует от меня серьезной школы? Я зашел к тогда еще товарищу по пар­тии — Медведеву. Хочу делать социалистическое искус­ство. Сережа долго смеялся: кишка тонка.

Думаю все-таки, что он недооценил мои кишки.

Я прервал партийную работу. Я сел учиться».

Не все ясно и убедительно в этом объяснении переме­ны в жизни, решении прервать партийную работу, то есть выбыть из партии. И эта неполная ясность отражает то­гдашние нечеткие мысли и сомнения Маяковского, в ко­тором все-таки вызревал художник и который не находил возможности совместить партийную работу с деланием «социалистического искусства».

Маяковский начинает свою автобиографию словами:

«Я — поэт. Этим и интересен. Об этом и пишу. Об ос­тальном — только если это отстоялось словом». Он напи­сал «об остальном» — о том, что в его жизни связано с событиями революции 1905 года, партийной работой. Маяковский придавал этому огромное значение. Ведь в обыденной жизни он никогда не касался своей партийной работы, почти не упоминал об отсидках в тюрьме, о дея­тельности своей как агитатора, не желал «размазывать манную кашу по мелкой тарелке», как выражался он впо­следствии. Написал, потому что это «отстоялось словом».




Похожие:

Ал. Михайлов iconМихайлов р. Т
Михайлов р. Т., флагман-наставник по добыче "Мурмансельди" в 1973 году. Начальник отдела добычи объединения "Мурманрыбпром" в 1980-х...
Ал. Михайлов iconМихайлов николай Андрианович
Михайлов николай Андрианович, капитан на судах Северного бассейна, ветеран Мурманрыбпрома. Участник ВОВ. Умер весной 1981 года на...
Ал. Михайлов iconМихайлов евгений Николаевич
Михайлов евгений Николаевич, капитан-директор на судах управления "Севрыбхолодфлот" в 1970-х годах. Умер в 1978 году на 44-м году...
Ал. Михайлов iconМихайлов николай Васильевич
«Михайлов хорошо уяснил, что в споре рождается истина. Он сам часто вызывает моряков на откровенный разговор, советуется и спорит...
Ал. Михайлов iconВ конкурсной программе приняли активное участие все мальчики. Самыми смекалистыми оказались: Бауков Д., Марышенков Л., Тарасов Д, Дмитриев Н,Михайлов Саша, Соболев Е, Анисимовв самыми ловкими: Пахомов А,Поляков С.
Самыми смекалистыми оказались: Бауков Д., Марышенков Л., Тарасов Д, Дмитриев Н,Михайлов Саша, Соболев Е, Анисимовв самыми ловкими:...
Ал. Михайлов iconДокументы
1. /Михайлов В.С. Теория управления.1988.djvu
Ал. Михайлов iconДокументы
1. /Михайлов Дневник. Избранное..doc
Ал. Михайлов iconДокументы
1. /Михайлов. Дневник. 2009..doc
Ал. Михайлов iconДокументы
1. /Михайлов П. М. Сто ночей в горах Югославии.doc
Ал. Михайлов iconДокументы
1. /Михайлов Ф.Т. - Загадка человеческого Я. Изд. 2-е. М., Политиздат, 1976..doc
Ал. Михайлов iconДокументы
1. /Михайлов В. Дневник дзен-террориста 2010.doc
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов