В. Б. Колмаков. Правый националист. Глава из книги icon

В. Б. Колмаков. Правый националист. Глава из книги



НазваниеВ. Б. Колмаков. Правый националист. Глава из книги
страница1/4
Дата конвертации30.07.2012
Размер0.61 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3   4




В.Б. Колмаков.

Правый националист. Глава из книги.

Имя Дмитрия Васильевича Скрынченко (4.10.1874 с. Песковатка Бобровского уезда Воронежской губернии – 30.3.1947 Нови-Сад, Сербия) в XX в. было незаслуженно забыто. Причина этого в насаждавшейся режимом большевиков социальной амнезии, под действием которой в памяти общества должны были остаться только «прогрессивные» деятели. Одним из тех, кто не вписывался в парадигму марксистской интерпретации истории как раз и был Д.В. Скрынченко. Лишь в последнее время удалось вызволить его доброе имя из небытия.1 Выбившись из низов, он получил прекрасное для своего времени образование в Воронежском духовной семинарии и в Казанской духовной академии, стал известным журналистом. С 1901 г. Д.В. Скрынченко служил в Пермской духовной семинарии, а с 1903 по 1912 жил в Минске, где он не только занимался преподавательской работой в духовных учебных заведениях, но успешно редактировал «Минские епархиальные ведомости» и газету «Минское слово». Именно здесь он выдвинулся в число лучших консервативных перьев тогдашней России. Сейчас его наверняка взяли бы в «президентский пул». В 1912-1919 гг. он жил сначала в Житомире, а затем в Киеве, где сотрудничал в «Киевлянине» В. Шульгина и был близок Киевскому клубу националистов. В 1919 г. он эмигрировал, и уже никогда не вернулся в Россию. Его перу принадлежит более 500 работ, среди которых следует назвать православно-антропологическое исследование «Ценность жизни по современно-философскому и христианскому учению». В изгнании он написал интереснейшие воспоминания и вёл дневник. Эти сочинения ещё ждут своего издателя. В главе из книги, которая готовится к публикации, автор рассматривает политическую деятельность Д.В.Скрынченко в Минске в период 1905 – 1912 гг.

I

Минск, в котором в конце 1903 г. очутился Дмитрий Васильевич Скрынченко, даже по меркам начала века был городом тихим, захолустным. Наверняка он ощутил провинциальность Минска - в городе не было того высококультурного слоя, в котором он вращался в Казани. Такое положение объяснялось тем, что в Минске почти не было автохтонной интеллигенции, как не было и университета, да и вообще в Белоруссии в начале XX в. не действовало ни одного высшего учебного заведения. К тому же население было невелико: на 1 января 1896 г. в городе проживало 83,9 тыс. человек.2

Тишина Минска была обманчивой: именно в Северо-западном крае развивались наиболее активные национальные движения, с которыми власти долго и не всегда успешно боролись. Для государства эти движения проявлялись в виде двух вопросов - польского и еврейского. Приехавшему из внутренней России Д.В. Скрынченко сразу же бросилась в глаза национальная разноликость Минска. Это неудивительно - жизнь в глубинной России без опыта общения с другими нациями часто притупляет национальные чувства.
И лишь соприкосновение с людьми другой культуры заставляет задуматься о своих национальных истоках и основах. Наверно, не случайно исследователи называют западные окраины Империи «оплотом русского национализма».3

Интегральной идеологемой имперской жизни в начале XX в. был национализм. В России он проходил по разряду консервативной идеологии, а в кругах либерально мыслящих представлялся явлением ретроградным. Виной тому - трагическая аберрация общественного сознания, когда национализм как идеология, связанная с утверждением и отстаиванием отеческих приоритетов, был отождествлен с самодержавным способом правления, отвергаемым либералами и левыми. Вызвано это было и тем, что социально-политическая система России с запозданием откликалась на вызовы времени. Наверно, наиболее точная характеристика слабостей Империи в преддверии потрясений была дана А.И. Солженицыным. Он писал, что «она не справлялась с дюжиной самых кардинальных проблем существования страны: и с гражданским местным самоуправлением, и с волостным земством, и с земельной реформой, и с губительно униженным положением Церкви, и с разъяснением государственного мышления обществу, и с подъемом массового народного образования, и с развитием украинской культуры».4 Поскольку решение многих насущных проблем откладывалось или слишком растягивалось во времени, а социальные противоречия не находили разрешения, одним из вариантов ответа на вызовы времени стал национализм. Националистический дискурс был противоречив. Ведь Империя как сложносоставной организм не могла опираться только на один, пусть даже численно преобладающий этнос. Подобная однобокость была чревата перманентными конфликтами и смутами. Русский национализм содержал ряд принципов, взаимно дополнявших друг друга. Это, прежде всего принцип исконного единства «славянского племени» и всех его ветвей, а также принцип единства географического пространства Империи, согласно которому, проживавшие на территории, подконтрольной государству, так или иначе, составляли единое целое. И, наконец, принцип приоритета общеимперского начала над национальным, хотя в понимании многих националистов начала прошлого века имперский принцип имманентно содержал идею непременного первенства русских и Православия.

Минск в большей степени по сравнению с Казанью обладал полиэтничностью, в нём проживали представители различных наций и конфессий. Это был русский губернский город, но русских в нем проживало меньше, чем евреев. В Минске Д.В. Скрынченко был вынужден в значительной степени пересмотреть свои взгляды относительно поляков и особенно евреев и сформулировать новые, националистические. Вот как он описывал этот мучительный процесс: «И я, вчерашний либерал (курсив мой – В.К.), готовый за еврея идти на страдания, как-то осунулся, ушел в себя, в проверку всего того, о чем кричала вся русская печать, и каждый день видел, как эта печать бессовестно и безбожно лгала. Я стал наблюдать и затем бросился с головой в изучение края, белорусского народа, этого мнимого тут «хозяина земли», в опорках, в бедных белых свитках, темного, суеверного, я стал ездить по губернии. Перед глазами моими стало все проясняться, и я прозрел… Да, действительно тут «угнетены», но не евреи, а русские, белорусы; еврей же съел тут все - и старое местное боярство, и его своеобразную культуру, и его богатейшие леса, и его исторические имения, все съел. Да уж действительно ли сильно наше государство, не «колосс ли это на глиняных ногах», как искусно писалось тогда в польской печати? Как мы тут стоим? Как относятся к нам поляки? Как сами белорусы? И я крепко задумался над этими вопросами».5

По собственной характеристике, Д.В. Скрынченко был «правым националистом», и считал свою позицию единственно правильной.6 Для него вопрос о необходимости русского национализма был в принципе недискутируемым. Квинтэссенцию национализма он видел в формуле «Россия для русских» и был убежден, что она не противоречит «нравственному христианскому чувству русского народа». Он утверждал, что «принцип национализма не только не чужд, но и прямо требуется смыслом Евангелия».7 Ему представлялось, что чувство национализма - естественное чувство, оно лежит в основе неравного положения наций в государстве, которое Д.В. Скрынченко представлялось так: «у себя в государстве мы желаем быть хозяевами, а не равными во всех отношениях с инородцами».8 Всякое иное положение титульной нации неизбежно приведет к распадению России. О формуле «Россия для русских» он писал: «Этим девизом мы желаем лишь снова найти свое историческое место в государстве, постепенно утерянное нами в течение последних 200 лет, и особенно в годы смуты».9 «Хозяином в России, - добавлял он, - должен быть только русский народ».10

К началу XX в. в России национализм превратился в весьма действенную идеологию. Его историческая роль выявилась в том, что он смог «аккумулировать социальные ожидания самых широких социальных слоев безотносительно к их статусу в прежней общественной иерархии».11 Националистические идеи, которые самым естественным образом утверждались на окраинах России, подчас помогали восполнить утраченную социальную идентичность тем, кто на себе испытал экономическое и религиозное давление со стороны нетитульных наций. Поэтому для Д.В. Скрынченко, жившего в полиэтническом Минске, позиция национализма была вполне естественна. Он утверждал русскую идею в противовес (как он полагал) дезинтегрирующему экономическому влиянию евреев и антигосударственному (т.е. антиправославному) влиянию поляков.

Политика Петербурга в Северо-западном крае была нацелена на то, чтобы с минимальными издержками интегрировать его в имперский организм. Достижение этой цели предполагало решение в том или ином виде национального вопроса. В тогдашней Белоруссии он существовал в виде т.н. «польского вопроса». Его решение видели в том, чтобы включить в культурное пространство России бывшие польские земли в составе Российской империи, а поляков превратить в верноподданных и освободить наконец белорусских крестьян от польского влияния. Позиция Д.В. Скрынченко в национальном вопросе в Северо-западном крае определялась давней борьбой двух имперских «проектов» - русского и польского, один из которых пользуясь поддержкой государства и церкви, нацеливался на уменьшение польского влияния, а другой стремился восстановить утраченный status quo. В рамках борьбы двух «проектов» сами белорусы рассматривались как составная часть русской нации, как попавшие под временное влияние поляков и в силу этого обладающие некоторыми местными особенностями.12 Эта позиция в дальнейшем получила название западнорусизм.13

Противники западнорусизма утверждали, что Петербург проводит в Северо-западном крае русификацию, сторонники его отрицали наличие таковой, так как русских незачем русифицировать - следует лишь избавить их от польского влияния, накопившегося за долгое время. Д.В. Скрынченко полагал, что кроме поляков и русских Северо-западном (равно как и в Юго-западном) крае других славянских народов нет. Такая позиция определялась тем, что внешним признаком нации, как вполне самостоятельной этнической общности, он считал наличие государства. В таком случае, понятие нации наполнялось не столько этническим, сколько политическим содержанием.14 Акцент лишь на этническом аспекте нации был для Д.В. Скрынченко явно неприемлем – это расшатывало идею Империи и Российской государственности. Попыткам поляков, хотя и ослабленных отсутствием государства, разыграть национальную карту и подчинить своему культурному влиянию белорусов, противостояла не только политическая власть, но и русская научная мысль. Вот что писал известный филолог академик А.И. Соболевский: «Поляки, только они одни, оказывают ассимиляционное влияние на русский народ и ополячивают его западные части».15 Ситуация противостояния двух национальных «проектов» стала возможной потому, что белорусская нация в классическом смысле слова в начале XX в. еще не сформировалась. У белорусов не было кристаллизовавшейся национальной идеи, а та, что имелась, не проникла в толщу народа, охватывая лишь небольшую группу диссидентов с высшим образованием.16

У белорусов в начале XX в. не было развито национальное самосознание. Идентичность белорусских крестьян (а 80% белорусов были заняты в сельском хозяйстве) складывалась из отождествления самих себя с деревенским укладом, религией и социальным положением, но не с национальностью.17 Белорусский сепаратизм, который начал идейно оформляться в начале XX в., имел явно маргинальный характер. Он не пользовался поддержкой в крестьянской среде, остававшейся в основном православной. Поэтому этнический национализм на территории нынешней Белоруссии начала прошлого века был слабым, он не обладал потенциалом модернизации общества и почти не существовал в политическом отношении. Белорусская идентичность на грани веков крестьянством практически не осознавалась. Сельские жители в большинство своем считали себя не то недо-поляками, не то недо-русскими, а на самом деле - «тутэйшымi», т.е. тутошними, местными, не интегрированными в национальное целое. К этому следует добавить, что к началу века белорусский язык не был стандартизирован, и считался наречием или даже говором русского языка.18 Вполне отчетливую позицию в этом вопросе высказал выдающийся филолог И.И. Срезневский, по мнению которого «гораздо правильнее белорусский говор считать местным говором великорусского народа, а не отдельным наречием».19 Он исходил из существования трех основных наречий русского языка - великорусского, малорусского и белорусского, которые входили в единый русский язык.20 Аналогичной была позиция академика А.И. Соболевского. «Наука, - писал он, - делит весь стомиллионный русский народ всего на три группы – великорусов, белорусов и малорусов».21

Деятельность Д.В. Скрынченко в Западном крае Российской империи совпала по времени с началом процесса поисков белоруской национальной идентичности. На конец XIX – начало XX в. падает начало становления национального самосознания белорусов, при помощи т.н. «консолидирующего мифа», авторами которого были писатели-романтики В.И. Дунин-Марцинкевич22 и Я. Чачот.23 Именно этому мифу, уходившему корнями в мятежный романтизм А. Мицкевича, противостояла концепция западнорусизма, в рамках которого белорусский этнос рассматривался не как самостоятельный, а как часть русского, «испорченного» польским влиянием. Д.В. Скрынченко был убежден, что у местного белорусского населения уже есть свой язык и своя литература – русская. Стремление создать нечто национально-отличное в языке и литературе Д.В. Скрынченко находил вредным и играющим на руку полякам, которых должно, по его мнению, обуздать русское государство.

Победу русского имперского «проекта» над польским Д.В. Скрынченко связывал с развитием у белорусов русского национального самосознания. Характерной в этом смысле является его небольшая реплика «Вопросы». Возражая на утверждения священников А. Беляева и В. Ржечицкого, что белорусы индифферентны к своей национальной принадлежности и религиозной ориентации, он спрашивал: «Неужели я неправильно представляю себе дело?»24 Он был убежден, что среди белорусов происходит рост православно-русского самосознания, и влияние католицизма падает. Можно полагать, что оппоненты Д.В. Скрынченко все-таки были правы. Белорусское крестьянство в начале века еще не осознавало себя нацией, а рост самосознания происходил скорее в среде небольшой группы интеллигентов, стремившихся противостоять победе как русского, так и польского «проектов» нации.

Справедливости ради надо заметить, что белорусское крестьянство, не обладавшее национальной идентичностью, не было исключением – этническое самосознание европейского крестьянства вплоть до середины XIX в. повсеместно отсутствовало.25 Говоря о белорусах, А.И. Соболевский отмечал, что «само население не в состоянии сколько-нибудь сознательно определить свою принадлежность к той или иной группе».26 Исходя из такого понимания, политика Петербурга в Северо-западном крае проводилась под лозунгом превращения «испорченных» польским влиянием белорусов в «настоящих» русских.

Чтобы лучше понять, насколько правы или неправы сторонники и противники западнорусизма, напомним, как происходит складывание этносов. В понимании того, как происходит становление и развитие этносов существует две позиции. Представители примордиализма (или эссенциализма) в понимании развития этносов исходят из того, что развитие этноса есть по сути дела телеологический, предопределенный процесс. Согласно этой точке зрения оказывается, что белорусская нация вместе со своим национальным самосознанием зародилась в глубине веков, чуть ли не тысячу лет назад, затем подверглась угнетению - сначала поляками, а затем русскими. Вслед за тем началось национальное возрождение, выразившееся в стремлении к свободе и восстановлению чуть было не утраченной национальной идентичности. Примордиализм т.о. предполагает существование изначальной этнической идентичности, что должно было выражаться в осознании уже в древности всеми членами общества своей принадлежности к одной и той же нации. Таким образом, в прошлое переносится нынешнее актуальное состояние этноса, для подтверждения чего подыскиваются соответствующие факты. Естественно, подобный подход искажает историю этносов и этнических отношений. У современных исследователей подобная точка зрения вызывает весьма скептическое отношение.27

Другая позиция исходит из того, что складывание этносов - процесс далеко не предопределенный, он сопряжен как со внутренними условиями и закономерностями развития этноса, так и с внешними влияниями. Современная методология выделяет так называемые «великие» (старые) и «малые» (молодые) нации. Старые имеют национальную элиту (дворянство, интеллигенцию), глубокие культурные традиции, государственность, сложившийся литературный язык. Молодые нации представлены крестьянскими этносами, не имевшими в своем прошлом государства, не обладавшими сложившимся литературным языком и духовной элитой.28 В Северо-западном крае к старым нациям относились поляки и русские, к молодым - белорусы. При этом поляки были нацией, лишенной государственности и былого величия, которое неоднократно пытались восстановить, и, кажется, никогда от этой цели не отказывались. Они выдвигали политическую цель - создать великую Польшу и интегрировать белорусов в польскую культуру. Политика Петербурга в Северо-западном крае исходила из того, что белорусы - составная часть русского этноса, и ввиду польской ползучей экспансии, их следовало защитить от поляков и евреев.29

Оценивая национальную ситуацию в Северо-западном крае в общих определениях, можно заключить, что оба имперских «проекта» имели свои сильные стороны. Преимущество русского «проекта» заключалось в том, что белорусов и русских объединяла единая религия – Православие. Сильной стороной польского «проекта» было традиционное культурное влияние в крае, опиравшееся на польское дворянство и католическое духовенство. К слабостям русского варианта развития национальной ситуации относились разногласия во властных структурах - чиновники не всегда могли выработать стратегию согласованных действий для решения польского вопроса. Если наиболее правые из них считали, что искомый результат даст только прямая и непосредственная русификация, то сторонники более гибкой линии полагали, что в противовес польскому влиянию следует поддерживать развитие национального самосознания белорусов именно как русское самосознание. Как фундаментальная государственная идеология - русский национализм - в Северо-западном крае встречал своего противника виде имевшей силу польской национальной идеи, носителями которой выступали польские дворяне и католическое духовенство.

Польский «проект» предусматривал постепенное и неуклонное включение белорусов польский этнос через распространение польского языка и католицизма.30 Одним из способов включения белорусов в польский круг культуры стал термин белоляхи. В начале века этот термин активно употребляла как собственно польская пресса, так и польскоязычные газеты. Конечно, Д.В. Скрынченко возмущался демаршами польских изданий. Авторам термина белолях он советовал почитать польские королевские грамоты XVII в., адресованные населению Минска и окрестностей. В них население края называлось русским, да и сами грамоты были написаны не по-польски, а по-русски. «Народ здешнего края, - утверждал Д.В. Скрынченко, - есть русский и всегда сознавал себя и называл себя таковым».31 Понятно, что в полемическом задоре Дмитрий Васильевич не учитывал, что крестьянское население края с трудом идентифицировало себя в национальном смысле, затрудняясь ответить на вопрос о национальной принадлежности. Термины Белая Русь, белорусы действительно существовали издавна. Современный исследователь не без оснований полагает, что термин Белая Русь использовался уже в XVII в. для обозначения территории современной Белоруссии, которая в те времена входила в состав Польши. Люди, жившие на этой территории, «говорили на одном русском языке и принадлежали к одному этносу вместе с собственно русскими».32 Основой для неприятия поляков, равно как стремления «очистить» белорусов от польского влияния была модель восприятия ценностей и устоев самодержавия, которая утвердилась в правление Александра III. Суть ее очень точно характеризует М.Д. Долбилов. В рамках этой модели, по его мнению, «современность преподносилась как возрождение некоего идеального прошлого, как материализация имманентной национальной памяти, тогда как историческая дистанция между этим истоком и настоящим «затиралась», подвергалась историческому забвению. Сакральной функцией власти становилось распознание цельного и гомогенного этнокультурного тела нации и очищение от чужеродных напластований и искажений».33 Исходя из принадлежности белорусов к русскому этносу, Д.В. Скрынченко полагал, что предлагаемую им политику нельзя называть русификацией. «Здесь, - утверждал он, - по древности-то более коренная Русь, чем, например, в Пензе; она лишь здесь покрыта польским лаком. И весь вопрос «обрусения» здесь сводится к тому, чтобы сбросить этот польский лак».34

Зарождение идеологемы об «исконно русском» происхождении населения Северо-западного края относится к 30-м гг. XIX в. Еще в ходе восстания 1830-31 гг. польские повстанцы выпустили ряд адресованных крестьянам прокламаций, в которых кроме земли и отмены личной зависимости обещали, что после победы «крестьяне станут настоящими вольными поляками».35 Стремясь привлечь крестьян края на свою сторону, инсургенты возрождали идею «Великой Польши», владевшей белорусскими и литовскими землями почти до конца XVIII в. В противовес антиимперской риторике повстанцев усилиями Н.Г. Погодина и М.П. Устрялова в общественное сознание была вброшена идея, имевшая целью утвердить имперскую принадлежность западных земель. В результате к середине 50-х гг. в той части элиты русского общества, которая обладала чувством государственной ответственности, представление о западных губерниях как о неотъемлемой части нации практически сложилось.36

Если польские газеты все время говорили о русификации края, то русская правая пресса была вынуждена напоминать о попытках усиления на западных окраинах польской культуры и возможной полонизации. Введение в крае русского языка как государственного и русских школ, естественно, вызывала неприятие со стороны польско-католических кругов. По мысли Д.В. Скрынченко, термин обрусение неприменим к населению Северо-западного края, потому что невозможно обрусение русских. Речь может идти только о полонизации, т.е. попытках вывести белорусов из-под влияния русской культуры, Православия и государственности.37 Позиция эта по-своему противоречива, как внутренне противоречива была имперская политика на окраинах: насильственная русификация не приветствовалась, но в то же время окраины стремились удержать любой ценой, в том числе полицейскими и административными мерами.

Особую роль в конкуренции двух имперских «проектов» в Северо-западном крае занимала культурная и языковая политика. В ее основе лежала идея противопоставления и соответственно противостояния польского дворянства и автохтонного крестьянства. Еще в 60-х гг. XIX в. эта идея была отчетливо сформулирована В.И. Назимовым, который в 1862 г. в одной из записок писал о необходимости ослабить польское культурное влияние в крае.38 Он одним из первых высказал мысль, что приобщение народа к польской культуре «есть отступничество от веры и языка предков».39 До 1905 г. русскими властями было запрещено применение польского языка в прессе, отсутствовал польский театр. Для поляков в западных губерниях наиболее важной была борьба за язык, и это вполне понятно: «Над этой борьбой за язык возвышается, в качестве верховной идеи, мысль об автономии Польши».40 Здесь уместно напомнить одну курьезную ситуацию, в которую попал минский губернатор П.Г. Курлов. В 1905 г. он разрешил в Минске постановку нескольких оперетт на польском языке. За что получил строгий выговор от товарища министра внутренних дел Д.Ф. Трепова. Курлов до прибытия в Минск не был знаком с реалиями российских окраин и был слабо осведомлен о политике Петербурга в крае. Когда Курлов возразил Трепову, и указал на то, что когда тот был во главе московской полиции, то разрешил театральную постановку на польском, Трепов отвечал, что Москва в отличие от Минска - русский город.41 Стремление не допустить распространение польского языка порождало двойственное отношение к белорусскому языку. По отношению к нему ставилась задача предотвратить его развитие в полноценный литературный язык, который мог бы конкурировать с русским, и всякое усиление белорусского языка объясняли усилением польского влияния. Поэтому до 1905 г. преподавание повсеместно велось только на русском, но иногда применение белорусского языка приветствовалось в сфере фольклора и местной литературы как противовес польскому.42 Из двух зол властям приходилось выбирать меньшее.

В заметке «Как ополячивается наш белорус» Д.В. Скрынченко рассказал, как он присутствовал на экзамене в одном из народных училищ Новогрудского уезда. Его порадовали толковые ответы учеников, но впечатление испортил польский ксендз. Среди 40 экзаменующихся было 4 католика. Когда один из них начал отвечать вопрос по Закону Божию, ксендз стал задавать вопросы по-польски, что привело учеников в сильное смущение. Они с трудом подбирали нужные слова, при этом было видно, что польский для них язык иностранный, чужой. При этом ксендз запретил ученикам отвечать по-русски, ссылаясь на приказ бискупа (епископа). В заметке Д.В. Скрынченко обратился к попечителю Виленского учебного округа с требованием запретить преподавание белорусам на польском языке. Всю ситуацию в целом он рассматривал как попытку внедрить польское влияние в сознание белорусов. «Неудивительно, после этого, что всякий католик в нашем крае считает себя поляком»,43 - заключал он. В таком случае самым действенным средством в борьбе с польской экспансией должен был стать прямой административный запрет преподавания на польском.

В статьях Д.В. Скрынченко снова и снова возвращался к вопросу о господствующем положении русских в России. Он признавал факт национального пробуждения окраин, полагая, однако, что волей к власти в России наделены лишь русские. В день Рождества Христова Д.В. Скрынченко призывал не к войне с инородцами, которые, как он считал, одни повинны в бедах России, но к миру. «В праздник мира, света и любви мы говорим русским людям: скрепите ваше добродушие здоровым эгоизмом, таким эгоизмом, который даст силу и жизнь нации, в противном случае нам будет трудно преодолеть начавшуюся дряблость нашего государственного организма».44 В 1909 г. в либеральных кругах возник, как сказали бы теперь, политкорректный лозунг «не раздражать инородцев». Д.В. Скрынченко утверждал, что требуется другой, прямо противоположный лозунг: «инородцы не должны раздражать русских».45 Он обращал к депутатам Государственной Думы справедливые и в то же время горькие слова: «Разве вы не видите, что народ русский - хозяин – ходит в лаптях и дырявом зипуне, а например еврей в цилиндре и понятия не имеет о добывании себе хлеба в поте лица».46 Иными словами, Д.В. Скрынченко предлагал не отходить от традиционной имперской политики по отношению к не-православным и не-русским. Суть этой политики на протяжении XIX в. состояла в том, что правительство создавало (в первую очередь на западных окраинах) преференции русским в силу их меньшей экономической активности и цивилизационной развитости по сравнению с поляками, евреями или немцами. Можно полагать, что в начале XX в. этот принцип превратился в анахронизм, так как приходил в противоречие с требованиями времени, но Д.В. Скрынченко часто исходил из того, что принципы важнее, потому что сама жизнь организована на основе незыблемых принципов. Наверно поэтому он был обеспокоен неумеренным, как ему казалось, наплывом инородцев в государственные органы Империи. «Министерство иностранных дел, акциз, железные дороги кишат инородцами, особенно поляками», - сетовал он.47 Он считал возможным допустить неправославных к управлению государством при одном строгом условии: усвоении русского языка и Православия. Это «обстоятельство было неписаным законом, - писал он, - он создан был самими укладом русской истории».48

Сохранение Империи как единого и неделимого государства предполагало противостояние идее автономизации Польши, что активно пропагандировало либеральное земское движение. 12 - 15 октября 1905 г. в Москве проходил общеземский съезд, на котором, вдохновленные грядущими преобразованиями, земцы признали необходимость «выделения Царства Польского в особую автономную единицу, с сеймом, избираемым на основании всеобщего, прямого, равного и тайного голосования при сохранении государственного единства Империи».49 В резолюции земцы отстаивали для всех населяющих Империю народов «право свободного культурного самоопределения», при этом «русский язык должен остаться языком центральных государственных учреждений, армии и флота», а «население каждой местности могло получать начальное, а по возможности и дальнейшее образование на своем родном языке».50 Д.В. Скрынченко не мог принять идею культурного самоопределения, настаивая на сохранении унитарного государства, а съезд земцев охарактеризовал как «позорную страницу в русской истории».51 «Итак, - писал он, - «общеземский» съезд начал раздел России».52 «До какой же степени, - заключал он, - стало быть, теперь больна Россия, если ее сыны, признаваемые передовыми, лучшими, сами раздирают Русь…»53 На взгляд Д.В. Скрынченко съезд, хотя и называл себя общеземским, таковым не являлся. Ссылаясь на письма, опубликованные некоторыми земцами в газетах «Слово» и «День», в которых гласные ряда земств утверждали, что «не наделяли их (делегатов – В.К.) правом от имени земства требовать раздела России», Д.В. Скрынченко приводил высказывания ряда земцев отвергавших идею федерализма как подрывающую основы русской государственности.54 «Как выяснилось из протеста разных земств, заключал Д.В. Скрынченко, - московский съезд не был «общеземским», и дрожать нам за целость России и кричать караул теперь пока не приходится: Русь Православная не позволит подобного кощунства».55 Наверно, стоит задать вопрос: могла ли Россия дать Польше автономию? Очевидно, что подобное решение относительно той части Польши, что находилась в составе России, было невозможным по ряду причин. Во-первых, сразу же нарушился баланс политических сил на западной границе Империи, и на польские земли смогли бы претендовать Германия и Австро-Венгрия. Во-вторых, мог нарушиться принцип целостности Империи, ее органического единства. Наконец, было бы поколеблено имперское сознание, базировавшееся на идее величия России и изначальной слабости Польши. Тогда оказалось бы, что не имеющие государства поляки оказались сильнее целой Империи.

Основным средством укрепления русской государственности и консолидации нации Д.В. Скрынченко считал развитие национального самосознания. Причина его неразвитости, как он ее понимал - «общечеловечность характера русского человека».56 Формирование этой доминантной черты русского национального характера имеет, по его мнению, историко-географические истоки. «Громадная равнина, на которой селился русский человек, была слишком богата и вместительна; в силу уже одного этого обстоятельства русский человек относился благодушно и благожелательно ко всем пришельцам-инородцам; здесь же причина добродушия, мягкости, благородства в характере русского».57 Другой причиной формирования русского национального характера, по мнению Д.В. Скрынченко, явилось Православие: «Русский человек, впитавший в свою сущность заветы Христа, всегда будет служить для остального человечества, погрязшего в материализме, напоминанием, призывом, маяком лучшей, идеальной, христианской жизни».58 В этих строках можно легко увидеть как столь близкую позднему славянофильству идеализацию русского народа, так и ставшее традиционным противопоставление России и Европы – эти фундаментальные основания консервативного дискурса. Не в том ли парадокс, что именно эти замечательные черты были причиной многих несчастий, переживаемых Россией. В понимании Д.В. Скрынченко опасность, грозящая русским, заключается в потере своих национальных черт, смешении с другими народностями, в особенности на окраинах государства.

Исторически земли Минской губернии длительное время входили в состав Польши, результатом чего действительно стало преобладание польского дворянства среди помещиков. В 1864 г. в Гродненской, Виленской, Витебской и Минской губерниях 87,6% всех землевладельцев составляли поляки, которые владели 87,2% всех поместий.59 После двух неудачных восстаний польское дворянство рассматривалось властями как ненадежное, замкнутое и даже враждебное по отношению к России сословие. Поэтому со времен М.Н. Муравьева политика в отношении польской шляхты выражалась в виде постепенного вытеснения её из экономической сферы. В частности, русским помещикам и крестьянам на льготных условиях продавались конфискованные имения участников восстания 1863-1864 гг. Кроме того, из государственного аппарата активно вытеснялись чиновники-поляки, их стремились заменить служащими, присланными из великорусских губерний. После подавления восстания поляки (прежде всего дворяне, но также и крестьяне) были ограничены в покупке и аренде земли в 9 западных губерниях, а с 1865 г. был взят курс на постепенное вытеснение поляков из государственной службы.60 К этому остается добавить, что в государственных начальных школах и гимназиях края обучение происходило исключительно на русском языке.61

После подавления восстания 1863 г. была сформулирована задача, лежавшая в основе государственной политики в Северо-западном крае. Её понимали как историческую задачу по спасению белорусских крестьян от полонизации и католицизма. Устойчивость власти, способной проводить последовательную русскую политику связывали с национальным составом землевладельцев, среди которых власти стремились увеличить количество русского дворянства. Таким образом, ставилась задача заменить польских помещиков русскими. Это значило, что власти отказались от политики интеграции местных нерусских и неправославных элит в единую имперскую элиту.62 Если местные элиты присоединенных земель так или иначе традиционно включались в единую общерусскую политическую элиту, то с польским дворянством ситуация складывалась иначе. Возможно, политика дискриминации или относительной сегрегации была оправдана после подавления последнего восстания, но в начале XX в. она смотрелась анахронизмом. Полякам небезосновательно (с точки зрения имперских интересов) не доверяли, памятуя о достаточно активном участии поляков в Кавказской войне на стороне горцев.63 Кроме того, общественность в России была осведомлена, что в июне 1904 г. Ю. Пилсудский прибыл в Токио, результатом чего стала договоренность, что его партия будет мешать проведению мобилизации в Царстве Польском и при благоприятном стечении обстоятельств поднимет восстание против русских.64

Во властных структурах сложилось две точки зрения на решение польского вопроса. Одни полагали, что попытки русифицировать поляков тщетны, поэтому следует принять лишь некоторые дискриминационные меры против них, все-таки вовлекая их в местное самоуправление и русское гражданское общество. Другая позиция заключалась в том, что польские дворяне представляют главное препятствие на пути интеграции западных губерний в имперский организм. Поэтому к ним следует применить жесткие меры, вплоть до лишения собственности. Политика ограничения польского влияния имела некоторые результаты. К 1897 г. в Белоруссии и Литве поляки составляли уже 51% землевладельцев. Кроме того, было резко ограничено употребление польского языка, чтобы пресечь возможное появление культурного сепаратизма, от которого, как считали власти, одни шаг до сепаратизма политического.65 Последнюю позицию разделял Д.В. Скрынченко. Чтобы противодействовать польскому влиянию, он предложил усилить пропаганду Православия, ввести обязательным предметом во всех школах местную историю, для чего учредить издательские комитеты в губернских городах, а также способствовать тому, чтобы представители власти, чиновники и военные, все были православными, то есть изгнать поляков, которые были чиновниками либо офицерами.66 На деле, однако, сложно представить себе возможность реализации последнего предложения, особенно после указа от 17 апреля 1905 г. о свободе вероисповедания. Д.В. Скрынченко полагал, что введение в действие указа в Северо-западном крае пошло лишь на пользу католикам, которые получили неограниченные возможности для распространения своей веры, что в перспективе, по мнению Д.В. Скрынченко, имело своей целью отторгнуть Северо-западный край от России. Он взывал к властям: «или уймите строгими государственными законами, обязательно выполняемыми администрацией, обнаглевших ксендзов, или пришлите сюда противодействующую им силу!»67

Антипольская позиция не позволяла Д.В. Скрынченко принять и понять шаги по отношению к Польше, которые делали такие представители неославянского движения как граф В.А. Бобринский, которого относят к либеральным консерваторам.68 В 1908 г. в Варшаве он высказался в том смысле, что русские понимают обиды, которые они причинили полякам. Позицию В.А. Бобринского Д.В. Скрынченко назвал «жаждой самооплевания, над которой с удовольствием посмеиваются инородцы, и, прежде всего поляки».69 Демарш В.А. Бобринского демонстрировал двойственное отношение к полякам со стороны русских консерваторов. Некоторые из них, отталкиваясь от идей славянофилов, все ещё числили полков братьями-славянами. Другие рассматривали их как наиболее вредную с точки зрения русских интересов нацию. В этом плане весьма показательна позиция Всероссийского Национального Союза, в который в дальнейшем вступил Д.В. Скрынченко. Она заключалась в аксиоме, согласно которой поляки ненавидят русских, стремятся подчинить себе западные русские губернии, и все ещё умудряются проникать в государственные структуры, где им не должно быть места.70 Решение польского вопроса при таком понимании его было также простым – правовая дискриминация поляков и издание специальных законов для регулирования количества поляков на государственной службе.71 Однако в реальности все оказалось значительно сложнее.

В российском менталитете поляки были синонимом «непримиримо враждебных государственному порядку элементов».72 В сознании русского общества образ поляка-католика связывался с ненавистью к русским и православным, с идущим от католицизма фанатизмом и агрессивностью.73 Оппозиция «православная Русь» - «католическая Польша» была поднята до уровня государственной политика на окраинах Империи. Власти дискриминировали поляков, правда, не доходя до крайностей, на которых настаивал Д.В. Скрынченко. Дискриминация носила прежде всего конфессиональный характер. Католику почти невозможно было сделать карьеру, а межконфессиональные браки становились серьезным препятствием в продвижении по службе. Кроме того, в сознании многих людей, мысливших политическими категориями, поляки и Польша отождествлялись с коварной силой, «паразитирующей на чужих слабостях».74 Мотив польской мятежности кристаллизовался в понятии полонизм, часто встречающемся на страницах работ Д.В. Скрынченко. Согласно идущей от времен подавления второго польского восстания традиции полонизированный означало находящийся под временным польским влиянием, бывший русский, а ныне поляк. Смысл полонизма раскрывался через измену, отречение от корней, перерождение, отступничество, приверженность польской культуре и католицизму. «Суть полонизма, - как указывает М.Д. Долбилов, - таким образом, понималась как постоянное пребывание в духе антиимперской мятежности».75 Образ Польши и поляков обладал явно негативными коннотациями, и неудивительно, что полонизм вызывал реакцию в виде запретительства, что еще больше ухудшало ситуацию. В органично построенной Империи поляки смотрелись инородным элементом, подрывавшим устоявшиеся имперские порядки.

Вместе с тем, политика Петербурга по отношению к полякам не могла быть слишком резкой. Польское дворянство Северо-западного края владело земельной собственностью, имело традиционные связи с Польшей и серьёзные позиции в Петербурге. Наверно поэтому жесткие призывы вытеснить поляков из всех сфер общественной и государственной жизни с отчуждением у них земли в столице, да и у местных властей, отклика не находили.76 Поэтому подчас политика Петербурга в Северо-западном крае вызывала у Д.В. Скрынченко возмущение, переходящее в горечь. В 1910 г. он решил на основе анализа польских прокламаций показать «польскую опасность» в Северо-западном крае. Польские прокламации, издававшиеся польскими организациями, были одним из нелегальных средств борьбы за освобождение Польши и, по мнению Д.В. Скрынченко весьма точно отражали национальные устремления поляков.77 Он утверждал известную мысль: добиваясь автономии, поляки стремятся к национальной независимости и обособлению от России.

Д.В. Скрынченко подверг прокламации критическому разбору, показав, что поляки все время ставили целью возродить Великую Польшу, куда должна была войти Украина и Смоленские земли.78 «Полякам нужна лишь Польша в прежних границах как независимое государство», – писал он.79 Далее он акцентировал идею польского «предательства»: «Польша изменила славянству», отсюда следовал вывод о том, что следует делать: «в северо- и юго-западных краях отобрать земли у польских панов».80 Иными словами, он предлагал подорвать экономическое влияние польского дворянства путем отчуждения частновладельческих земель.81 В этом должна была проявиться особая политика правительства на западных окраинах. Далее чисто административными мерами предлагалось добиться, чтобы земства состояли сплошь из русских, а среди чиновников не было поляков. Подобные меры должны были, по мысли Д.В. Скрынченко, устранить экономическое влияние со стороны поляков на белорусов.

Понимая, что в Северо-западном крае русская идея могла быть обращена только к крестьянству и духовенству, Д.В. Скрынченко призвал начать действенное противостояние экспансии полонизма. Дворянство Северо-западного края было представлено почти исключительно либо поляками, либо перешедшими в католицизм русскими, а небольшое количество православных помещиков погоды не делало. Оставалось православное духовенство (которое, как и везде, власти поддерживали слабо), да чиновники, которые быстро находили общий язык с поляками. Сами же белорусы были в национальном смысле почти что индифферентны. «Ужасно это положение народа, - писал Д.В. Скрынченко, - когда у него нет своей интеллигенции, своего дворянства, своего, так сказать, мозга».82 В открытом письме членам Государственной Думы он призвал заняться вплотную проблемой Северо-западного края, остановить процесс окатоличивания белорусов. От решения этого вопроса зависит, как он полагал, будущее западных земель: «С кем они будут: с Польшей или Россией? Не пора ли России, пока не поздно, подумать о том, как возвратить белорусский народ к его православно-русскому, как встарь, самосознанию, помня, что отсюда также «пошла русская земля».83 Обращаясь к депутатам, Д.В.Скрынченко патетически заключал: «Хочется верить, что Вы увидите, а увидев, не сможете не сказать полонизаторам: довольно! Идите отсюда на Вислу».84

Д.В. Скрынченко, скорее всего, ошибался, когда полагал, что народ можно вернуть к его утраченному самосознанию. Крестьянство Северо-западного края не идентифицировало себя ни в XVII, ни в XX в. по национальным признакам. А вот попытка сформировать национальное самосознание белорусского крестьянства как составной части русского народа была действительно задачей фундаментальной и в принципе выполнимой. Первая мировая война и последующие события способствовали кристаллизации белоруской национальной идеи, и справедливости ради следует заметить, что национальное самосознание белорусы обрели лишь в первой трети XX в.

  1   2   3   4




Похожие:

В. Б. Колмаков. Правый националист. Глава из книги iconК римлянам 5 глава
Эта глава опубликована для чтения книги “Победа в Иисусе”, так как автор советует в первой главе ознакомиться с этими стихами Библии....
В. Б. Колмаков. Правый националист. Глава из книги iconДокументы
1. /А) Ключ к четвертому тому.doc
2. /Глава...

В. Б. Колмаков. Правый националист. Глава из книги iconДокументы
1. /А) Ключ к четвертому тому.doc
2. /Глава...

В. Б. Колмаков. Правый националист. Глава из книги iconДокументы
1. /А) Ключ к четвертому тому.doc
2. /Глава...

В. Б. Колмаков. Правый националист. Глава из книги iconДокументы
1. /А) Ключ к четвертому тому.doc
2. /Глава...

В. Б. Колмаков. Правый националист. Глава из книги iconДокументы
1. /Глава из книги по цветовым метафорам.doc
В. Б. Колмаков. Правый националист. Глава из книги iconДокументы
1. /2008/Глава 1_Климцев.doc
2. /2008/Глава 1_Крутов.doc
В. Б. Колмаков. Правый националист. Глава из книги iconДокументы
1. /ramana-02/Титул и оглавление книги.doc
2. /ramana-02/Указатель.doc
В. Б. Колмаков. Правый националист. Глава из книги iconДокументы
1. /ramana-02/Титул и оглавление книги.doc
2. /ramana-02/Указатель.doc
В. Б. Колмаков. Правый националист. Глава из книги iconВиц Б. Б. Демокрит (М.: Мысль, 1979, фрагменты из книги) стр. 41 Глава II. Атомистическая картина мира
Исторически условны контуры картины, но безусловно то, что эта картина изображает объективно существующую модель
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов