Александр Филиппов icon

Александр Филиппов



НазваниеАлександр Филиппов
страница1/4
Дата конвертации30.07.2012
Размер469.7 Kb.
ТипДокументы
  1   2   3   4




Александр Филиппов*

Карл Шмитт

Расцвет и катастрофа

I.

В 1945 г. Карл Шмитт написал что-то вроде обращения к воображаемому читателю одной из своих книг. Судя по всему (точная дата нам неизвестна), война к этому времени уже закончилась, но самые серьезные неприятности были у Шмитта еще впереди. Его арестовали только один раз, да и то по чистой случайности, когда задержавшийся у него в гостях студент после наступления комендантского часа попался советскому патрулю и, давая показания, назвал Шмитта в качестве поручителя. Тут и состоялся знаменитый разговор Шмитта с нашим офицером. За совершенной анекдотичностью он кажется событием вполне реальным1.

– Как могли Вы, якобы спросил Шмитта советский майор, Вы, немецкий интеллигент, пойти на сотрудничество с нацистами?! – В ответ, как говорят, Шмитт рассказал ему историю о споре между знаменитым микробиологом Кохом и не менее известным иммунологом Петтенкофером, который состоялся в начале века. – Холера, утверждал Кох, вызывается холерным вибрионом. – Нет, все дело в нарушениях иммунитета, отвечал Петтенкофер. – Спор затеялся нешуточный, и вот однажды, на публичной лекции, Петтенкофер вызвал Коха на решающий поединок. Он сказал, что выпьет бульон с холерными вибрионами и не заболеет. Кох принял вызов. Он прислал Петтенкоферу самый крепкий настой своих вибрионов, и Петтенкофер выпил этот бульон в присутствии потрясенной публики и не заболел2. – И я тоже, заключил свой рассказ Карл Шмитт, – принял нацизм внутрь, но он мне не повредил.

Талант ли рассказчика тому причиной или просто случай был, в общем, пустяковый, но только Шмитта наши тогда отпустили. Он вернулся домой, к своим книгам, видимо, в полной уверенности, что когда все утрясется, можно снова будет читать лекции и писать книги, а интеллект, способность к острой и парадоксальной аргументации надежно защитят его от жизненных бурь. Интернировали его позже, через несколько месяцев, когда район, где он проживал в Берлине, оказался в американской зоне оккупации. Семь месяцев он провел в лагере. Потом его выпустили, потом снова арестовали и отправили в Нюрнберг.

Так вот, вероятно, в тот период, когда бомбы уже не рвались, а мысль о том, что профессора университета, историка и теоретика права будут держать в лагере, а затем и в тюрьме, пытаясь (безуспешно) инкриминировать ему военные преступления, могла бы еще показаться ему нелепой, в это время Шмитт пишет следующие строки, долженствующие настроить будущего читателя переизданной книги о "Левиафане" Томаса Гоббса3:

"Осторожно!

Ты уже, вероятно, что-то слышал о великом Левиафане и тебя тянет почитать эту книгу? Осторожно, любезнейший! Это совершенно эзотерическая книга, и ее имманентная эзотерика увеличивается по мере того, как ты в нее вчитываешься.
Так что ты уж, лучше, убери-ка от нее руки! Положи ее обратно, на место! Не хватайся за нее снова, не прикасайся к ней пальцами, даже если они вымыты и ухожены или, сообразно времени, измазаны кровью! Подожди, не встретится ли тебе эта книга вновь и не окажешься ли ты среди тех, кому она открывает свою эзотерику! [...]"4. Собственно говоря, это неплохая рекомендация для всех, кто приступает не только к чтению "Левиафана", но и других сочинений Шмитта, мало того: это также отличный совет и тем, кто пытается писать о самом Шмитте, кто взял в руки наше издание, кто сейчас читает эти строки. Не только сочинения, сама биография Шмитта, как ее не излагай, пугающе взрывоопасны. Не лучше ли обождать? не писать, не читать... потому что он действительно эзотеричен, несмотря на обманчивую ясность слога и внятность аргументов,.. пока он снова не встретится, пока мы не обнаружим... Или уже обнаружили? Но что? Чего нам остерегаться?

Еще в начале 20-х гг., открыв для себя Доносо Кортеса, Шмитт сжато и энергично пишет о нем в "Политической теологии". Он находит у Доносо впечатляющий образ: "Человечество — это корабль, который бесцельно то туда, то сюда кидает море, [корабль] с мятежной, грубой, принудительно набранной командой, которая горланит песни и танцует, покуда Божий гнев не потопит бунтарское отродье в море, чтобы вновь воцарилось безмолвие"5. Много позже Шмитт нашел другой образ – капитана Бенито Серено. Именно так он и подписал цитированное выше предисловие к "Левиафану". Процитируем его еще раз: "Fata libellorum и fata их читателей таинственным образом связаны воедино. Я говорю это тебе совершенно дружески. Не устремляйся в arcana, но подожди, покуда тебя должным образом введут и допустят. Иначе у тебя может случиться вредный для твоего здоровья приступ ярости, и ты попытаешься разрушить нечто такое, что находится по ту сторону всякой разрушимости. Это было бы не благо для тебя. Итак, убери от нее руки и положи книгу на место! Искренний твой друг Бенито Серено"6. Капитан Бенито Серено – персонаж одноименной повести Германа Мелвилла, странный, загадочный. Подписываясь его именем, Шмитт пытается выстроить миф о самом себе, он стилизует себя, как говорят немцы, под мифологическую фигуру этого капитана, который находится на судне, захваченном пиратами. Можно подумать, глядя со стороны, будто это обычная команда, а он – действительно командует, но капитан – только несчастный заложник, который иногда дает осторожные советы, ибо он один знает, как вести судно. Благонамеренный и несведущий в обстоятельствах дела собеседник капитана склоняется к мнению, что на судне не все в порядке, но что Бенито Серено и пираты заодно. Капитан же знает, что корабль плывет в никуда, управлять им бессмысленно, бежать невозможно7. – Должно быть вспомнился тут Шмитту Доносо, которому он вскорости посвятил целую книгу8. Этому образу, пожалуй, недостает "мифической мощи" (если воспользоваться термином самого Шмитта), но мы вправе прибегнуть к нему как впечатляющей метафоре: история – бурное море, человечество (или все-таки часть его?) – буйная команда терпящего бедствие корабля – то ли набранная принудительно, то ли взбунтовавшаяся и пиратски его захватившая. Шмитт – "капитан", но, так сказать, по званию, а не по должности, лишенный возможности стратегического управления, потерявший друзей, павших жертвами пиратов, постоянно контролируемый, в страхе за свою жизнь, компетентный и лицемерящий. Принимая во внимание обстоятельства, мы должны были бы предположить, что капитан весь – в ослепительно белом (даже когда все вокруг в коричневом)9.

Ну, а читатель, он-то кто? Благожелательный капитан советует ему не читать эту книгу – потому что приступ ярости может повредить здоровью – ярости от того, что нам открылось (если только мы еще способны занять дистанцию, посмотреть на свое положение как бы со стороны)... И тогда мы, возможно, кинемся крушить корабль? Или нам советуют не ступать на его палубу, потому что он захвачен? Или рекомендуют пребывать в блаженной уверенности, что мы – на другом, безопасном корабле?

Впрочем, можно сказать, что это лишь способ заинтриговать – и тем привлечь – читателя, особенно в ситуации разброда, кораблекрушения. Ведь читатель привычен, годами приучен к поискам заговоров, тайных сил, заговорщиков. Надо говорить ему: здесь arcana, тайное! В век публичной политики крепнет подозрение, что за ширмой явного скрываются подлинные правители. Но только убогие "конспирологи" зовут доверчивого читателя, обещая за три копейки открыть план мировой истории, имена и цели хозяев мира. Шмитт не зовет и не обещает. Он предостерегает: здесь arcana, – говорит он, – ты сюда не ходи, этого не читай. Шмитт манит запретами, он соблазняет. И не назовет он нам пароли, явки и адреса, потому что сам их не знает. И намекает он на нечто иное, пожалуй, более страшное.

Но, кажется, время уже пришло – не в первый раз мы пытаемся дать ему слово и сказать о нем. Уже не редкость услышать у нас его имя, уже зашелестело вокруг – а и десятка лет не прошло со времени первого перевода10 – "друг–враг", уже сделали из него геополитика. Чего только нам не придется еще услышать о нем, каких историй мы наслушаемся, каких переводов начинаемся... В высшей степени наивным было бы рассчитывать на целомудренное воздержание от соблазна11. Время пришло, и мы вновь даем ему слово, не предугадывая, как оно отзовется.

II.

"Глубокоуважаемый господин профессор!

На днях Вы получите из издательства мою книгу "Происхождение немецкой трагедии"*. Мне хотелось бы не только предуведомить Вас об этом, но и выразить свою радость в связи с тем, что теперь у меня появилась возможность выслать Вам книгу. Вы очень скоро заметите, сколь многим я обязан Вам в изложении относящегося к XVII веку учения о суверенитете. Позвольте мне еще добавить к тому же, что и в Ваших позднейших трудах, прежде всего, в "Диктатуре"**, я нахожу подтверждение своим исследовательским принципам в области философии искусства Вашими – в области философии государства. И если при чтении книги это мое ощущение станет Вам понятно, то намерение, с которыми я ее посылаю, осуществится. С глубочайшим почтением,
покорнейше Ваш
Вальтер Беньямин"12.

Красноречивое свидетельство, не правда ли? Впрочем, оно относится к 1930 г. Через четверть века, в 1955 г. читатель "Происхождения немецкой трагедии" уже не находит ссылок на Шмитта13, а в 1966 г. цитированное письмо не включается в собрание писем Беньямина14.

Вот еще один замечательный эпизод, относящийся к первым послевоенным годам.

В 1949 г. в Иерусалиме молодому профессору Еврейского университета для подготовки к лекции срочно понадобился знаменитый труд Шмитта "Verfassungslehre" – "Учение о конституции" (1928 г.). Быстро получить книгу в библиотеке оказалось невозможно: город был разделен, сам университет и его библиотека оказались в разных частях. Внезапно проблема разрешилась, книгу доставили из библиотеки в еврейскую часть Иерусалима по срочному требованию тогдашнего министра юстиции, которому она понадобилась для проработки сложных вопросов проекта конституции Израиля.

Пересказывая почти через сорок лет этот случай, Якоб Таубес, тот самый профессор, кстати говоря, ученик Гершома Шолема, друга Беньямина и знаменитого специалиста по кабалистике, добавляет: "Признаюсь, я был скорее удручен, нежели увлечен тем, что конституция государства Израиль (которой, по счастью, нет и до сих пор*) разрабатывается в соответствии с путеводными нитями "Учения о конституции" Карла Шмитта"15. Эта история имела продолжение. Таубес написал письмо своему другу, Армину Молеру, бывшему в те годы секретарем Эрнста Юнгера.

"Написал я, примерно, следующее: Мартин Хайдеггер и Карл Шмитт суть для меня самые значительные представители немецкого духа конца двадцатых – начала тридцатых годов. То, что оба они связали себя с гитлеровским режимом, ставит меня перед проблемой, которую я не могу снять, просто указав на то, что нацизм взывал к самым низменным инстинктам. Я еще напомнил, что оба они происходили из католической среды, как, впрочем, и Гитлер и Геббельс." Это письмо через Юнгера попало к Шмитту, а тот, сделав с него копию, разослал друзьям, сопроводив рассуждениями о том, что еврейский интеллектуал понял его лучше, чем многие коллеги, с которыми он проработал вместе долгие годы16.

Эти две истории с письмами – Беньямина Шмитту и Таубеса Молеру – в высшей степени характерны.

Беньямин знает, что Шмитт стоит на совершенно иных политических позициях, но в 1930 г. между ними еще нет той пропасти, которая образовалась в годы нацизма и навсегда развела Шмитта и многих его друзей и почитателей. Друзья Беньямина Шолем и Адорно в 50-е–60-е гг. замалчивают существование идейных и человеческих связей, которые не были секретом ни для кого в годы их молодости. Это вполне соответствует той атмосфере, которая окружает имя и труды Шмитта. Как замалчивается его имя, его вклад в науку, легко установит тот, кто откроет "Миф государства" Эрнста Кассирера17 или "Два тела короля. Исследование политической теологии средневековья" Эрнста Канторовича18. В обеих нет ни одного упоминания Шмитта – как будто не было ни его работ о политическом мифе (начиная с 1922 г.), ни "Политической теологии". Левые теоретики, столь многим ему обязанные19, клеймят Шмитта как нацистского автора. Да и не только левые. В 50-е и даже в 60-е гг. Шмитт – козел отпущения par excellence, один из живых символов немецкой вины, глубокого падения и безусловной ответственности интеллектуала. Мартин Хайдеггер, Ханс Фрайер, Арнольд Гелен продолжают преподавать, Эрнст Юнгер не испытывает видимых утеснений. Шмитт же, в отличие от своих друзей, дважды интернирован, и хотя по результатам допросов в Нюрнберге он выпущен на свободу, не только его университетской карьере приходит конец. На нем сосредоточено демонстративное публичное негодование, сопоставимое с тем, что направлено против виднейших деятелей нацизма20.

Впрочем, как еще следовало относиться к человеку, вступающему в нацистскую партию 1 мая 1933, в день, объявленный официальным праздником труда21? автору статьи "Фюрер защищает право"?22 прусскому государственному советнику, руководителю имперской секции преподавателей права в высшей школе, главному редактору журнала "Немецкое право"? (и прочая, и прочая – их так много, столь солидно называемых новых влиятельных позиций в новом рейхе). Именно Шмитт, открывая состоявшийся 3-4 октября 1936 г. представительный (до 400 участников, среди которых около сотни преподавателей высшей школы)23 конгресс "Еврейство в науке о праве", между прочим, заявляет: "Все, что фюрер говорит о еврейской диалектике, мы должны вновь и вновь твердить себе и нашим студентам, дабы избежать величайшей опасности, заключенной во все новых маскировках и увертках. Одного только эмоционального антисемитизма здесь недостаточно; нужна основанная на познании уверенность. ... Расовому учению мы обязаны знанием различия между евреями и всеми остальными народами"24. Именно на этой конференции Шмитт предложил считать сочинения немецких авторов еврейского происхождения переводами с еврейского языка, помещать их в библиотеках в раздел "Judaica" и, если в случаях крайней необходимости нельзя обойтись без цитат, помечать эти тексты шестиконечной звездочкой, дабы легко отличать их от подлинно немецких25. В эти годы один из его бывших почитателей, ставший яростным критиком, немецкий эмигрантский публицист Вальдемар Гуриан, находит формулу, справедливость которой до сих пор готовы признавать многие биографы Шмитта: Гуриан называет его "коронным юристом" нацистского рейха26. Если даже эта формула и не совсем точна в чисто фактическом смысле (Шмитт не был близок к "короне" даже в эпоху наибольшего своего возвышения его связи не простирались выше Геринга и Франка, он никогда не встречался с Гитлером и, как считается, последний, в свою очередь, никогда не слышал о нем), то она точно отражает круг вопросов, которые он затрагивает в своих теоретических трудах того времени, и масштаб его притязаний. Шмитт безусловно стремится стать ведущим юристом и теоретиком-государствоведом Третьего Рейха.

Вроде бы, все ясно, но что-то, кажется, здесь не сходится. До 1933 г. никаких признаков антисемитизма и тяготения к нацистам у Шмитта не наблюдалось, в конце 1936 г. он подвергся столь решительным нападкам официальной газеты СС "Черный корпус", что жизни его, возможно, угрожала опасность. Шмитт уцелел, но ни одной влиятельной позиции, кроме университетской профессуры в Берлине, после 1936 г. у него не осталось27. Близкие ему люди погибали в годы нацизма, среди них были и те, кто входил в 1944 г. в круг заговорщиков против Гитлера28. В 1920-е годы Шмитт – один из самых известных европейских юристов, значение его трудов не только для профессиональных правоведов, но и для социологов, философов, теологов совершенно несомненно, так что не одного только Вальтера Беньямина очаровывают и притягивают сила, блеск, глубина его мысли. Ни до 1933 г., ни, примерно, после 1938 г. мы не находим у Шмитта той чудовищной политической риторики, образцы которой приведены выше, хотя, конечно, и позднейшие его публикации нацистского периода далеко не безупречны и при желании – а в желающих недостатка не было – знаменитую работу 1939 г. "Порядок больших пространств в праве народов, с запретом на интервенцию для чуждых пространству сил"29 можно интерпретировать как геополитическую теорию, обосновывающую притязания гитлеровского режима на территориальные захваты.

Вот почему, говоря о Шмитте, почти невозможно выбрать должную интонацию. К нему трудно быть справедливым. Самое взвешенное суждение может оказаться ложным – потому что, взвешивая, мы уравновешиваем – что и чем? Карл Шмитт прожил почти сто лет (1888-1985), из них двенадцать при нацистском режиме, из них года три-четыре он пытался играть активную политическую роль и сделал более чем заметную карьеру, которая затем резко оборвалась. Что здесь можно уравновесить? Можно ли вообще это уравновесить?

В 1932 г. Шмитт содействовал Лео Штраусу, тогда еще совсем молодому философу, незадолго до того опубликовавшему статью с весьма жестким анализом шмиттовского "Понятия политического"30, в получении Рокфеллеровской стипендии для поездки в Париж. Через год с небольшим он уже не откликается на письма Штрауса31 и отказывается вступиться за изгоняемого из Кельнского университета знаменитого коллегу (не единожды, но вполне корректно Шмиттом раскритикованного) Ханса Кельзена. Могут ли эти поступки уравновесить друг друга? Можно ли взвесить их на одних весах? Стоит ли взвешивать?

Здесь нужна полная ясность. Шмитт не принадлежит к тому весьма широкому кругу немецких интеллектуалов, которые первоначально зачарованы "Великой национал-социалистической революцией", а затем разочарованы и занимают позицию холодной дистанцированности. Шмитт очень поздно примыкает к нацистам и компенсирует это чрезмерной активностью, стремится сделать – и поначалу действительно делает – превосходную карьеру. Он не разочарован в режиме (разве что много позже). Это режим – окончательно укрепившись – его не принимает. Ему не прощают именно того, что он не свой, что приходит позже, что пытается взять интеллектом и рвением, а не выслугой лет и добротной партийной карьерой. Его атакуют со всех сторон – за одно и то же. Эмигрантская пресса работает в пандан с эсэсовской: Вальдемар Гуриан напоминает о прошлых высказываниях и позициях Шмитта и предрекает ему дорогу в эмиграцию или в концлагерь, а "Черный корпус" на основании тех же материалов ставит вопрос о его благонадежности настолько резко и определенно, что возникает подозрение: концлагерем здесь не отделаться. Менее яркие, но более "проверенные" коллеги-юристы в избытке поставляют материал о его предшествующей позиции и доказывают, что существо этой позиции не изменилось. Шмитт только маскируется, говорят они, он не свой. Неудача в интриге, поражение в карьерных планах как результат самонадеянности, переоценки интеллектуального вклада вообще и своего в частности – в жизни вещь вообще-то нередкая, но, конечно, при тоталитарном режиме (природы которого он долго совершенно не понимал) – смертельно опасная. Шмитт остается жив, обретает дистанцию по отношению к режиму. Это не спасает его репутации, но позволяет ему действительно избежать, быть может, куда худших грехов. Ему до конца дней чуждо сознание ответственности и, вместе с тем, он натворил намного меньше в сравнении с тем, куда могли бы завести его невероятное тщеславие и безграничный оппортунизм.

Одним словом, взвешенное суждение о Шмитте невозможно и ненужно. Все, что вызывает моральное негодование, не может быть уравновешено научными заслугами. Но и ценность научных заслуг Шмитта не становится меньше от нашего морального негодования. Это тривиальное утверждение не пришлось бы, наверное, акцентировать, если бы не два дополнительных обстоятельства. Во-первых, говоря о Шмитте, мы имеем дело не с "одним из", но действительно, как признают даже его современные критики, крупнейшим немецким юристом нашего века, политическим мыслителем масштаба, пожалуй, не меньшего, чем, скажем, Макс Вебер; а во-вторых, если политический мыслитель становится политической фигурой, то нам никуда не уйти от соотнесения теории с практикой, хотя бы даже именно политико-юридические труды Шмитта времен становления его всеевропейской известности послужили одним из важных оснований для крушения его карьеры в Третьем Рейхе.


III.

Многое в судьбе Шмитта объясняется его происхождением из католической среды, полагал Якоб Таубес, весьма чувствительный именно к религиозному, конфессиональному аспекту этой удивительной биографии. Среда была действительно католическая, впрочем, как мы увидим, отношения с католицизмом были у него непростые. Шмитт родился в городке Плеттенберг в Зауэрланде, на "антипрусском западе Пруссии". Всего лишь за год до его рождения, наконец, прекратилась знаменитая "борьба за культуру", когда Бисмарк пытался поставить католическую церковь под контроль государства. Последствия этого долго давали себя знать, и Шмитт даже в годы юности еще мог чувствовать себя представителем диаспоры, религиозного меньшинства в недружественном окружении. Плеттенберг – крошечный город. Во времена его детства там было всего пять тысяч жителей, да и теперь их едва ли больше, чем тридцать тысяч. Никогда он не чувствовал себя горожанином, в полном смысле слова Großstädter (жителем большого города). Семья была мелкобуржуазной, но почтенной, отец Шмитта заведовал церковной кассой, так что ему была привычна, интимно близка не только догматическая и культовая, но и повседневная, рутинная сторона католицизма, который всегда оставался важнейшей частью его жизненного уклада.

Не будем переоценивать католическую
  1   2   3   4




Похожие:

Александр Филиппов iconФилиппов анатолий Иванович
«Авенир Михайлович Смирнов, Георгий Михайлович Бородулин, Николай Харитонович Шаповалов, Анатолий Иванович Филиппов – все эти прекрасные...
Александр Филиппов iconРок-брифинг (Из книги "Ракурсы", 1988 г.)
Его ведет композитор Александр спаринский. Своими размышлениями делятся Александр градский, Андрей макаревич, Стас намин, Юрий чернавский,...
Александр Филиппов iconФилиппов василий Петрович

Александр Филиппов iconДокументы
1. /Филиппов В. В. Воздухоплаватели.doc
Александр Филиппов iconДокументы
1. /Филиппов и Бородай-1987.pdf
Александр Филиппов iconДокументы
1. /Филиппов Иоанн Исповедь.doc
Александр Филиппов iconДокументы
1. /Филиппов Т. - Русское воспитание.pdf
Александр Филиппов iconМестергази Ю. М. & Филиппов А. В. … Лекция №1 права
Обследование, лечение и содержание в условиях, соответствующих санитарно-гигиеническим требованиям
Александр Филиппов iconДокументы
1. /Орлов, Филиппов Теория информации в упражнениях и задачах.pdf
Александр Филиппов iconДокументы
...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов