Л. Е. Гринин, А. В. коротаев icon

Л. Е. Гринин, А. В. коротаев



НазваниеЛ. Е. Гринин, А. В. коротаев
страница1/4
Дата конвертации31.07.2012
Размер0.63 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3   4





Л. Е. Гринин, А. В. коротаев

СОЦИАЛЬНая макроЭВОЛЮЦИя
И исторический процесс
(к постановке проблемы)*


Введение: об основных понятиях данной статьи

В настоящей статье мы принимаем определение эволюции как процесса структурной реорганизации во времени, в результате которой возникает форма или структура, качественно отличающаяся от предшествующей формы (см.: Классен 2000: 7)**. Подробнее к анализу этого определения мы вернемся ниже. Исходя из этого, о социальной эволюции в принципе тоже можно говорить как о процессе структурной реорганизации обществ или институтов во времени, в результате которой возникает форма или структура, качественно отличающаяся от предшествующей формы, что дает такому обществу определенные преимущества (в широком смысле) в его взаимодействии с природной или социальной окружающей средой.

Однако главной темой настоящей статьи является только часть, точнее особый тип социальной эволюции, которую мы считаем возможным назвать социальной макроэволюцией. Мы рассматриваем социальную макроэволюцию как такой тип социальной эволюции, в рамках которого наблюдаются надсоциумные ароморфозы высших типов. Под ароморфозами ряд отечественных биологов-эволюционистов вслед за А. Н. Северцовым (1939; 1967) понимают появление у организмов в процессе эволюции таких приспособлений, которые в дальнейшем становятся универсальными (или по крайней мере приобретают достаточно широкое распространение), дают возможность организмам выйти на более высокий уровень организации, расширить использование внешней среды; речь идет также и о направлениях эволюции, ведущих к формированию указанных признаков (см., например: Северцов 1987: 64–76). В качестве примеров биологических ароморфозов можно привести такие эпохальные изменения, как переход от одноклеточных организмов к многоклеточным; переход к жизни на суше; переход от дыхания кислородом, растворенным в воде, к дыханию атмосферным воздухом и весь сложный круг преобразований внутренних органов, связанный с этим; образование четырехкамерного сердца при переходе от рептилиеподобных предков к млекопитающим (см., например: Северцов 1987). Для характеристики эволюционных изменений частного (не универсального) характера или не ведущих к усложнениям (упрощениям) организмов биологи-эволюционисты используют понятие идиоадаптации. Оно дифференцируется на алломорфоз, то есть преобразование организации без повышения или упрощения ее сложности, и специализацию, то есть выработку узких, односторонних приспособлений
(см.: Шмальгаузен 1939; 1969; Матвеев 1967; Северцов 1987).


Поскольку в теории социальной эволюции подобная классификация эволюционных изменений отсутствует, мы считаем, что использование этих терминов (с учетом, разумеется, специфики социальной эволюции, о чем будет особо сказано) может оказаться достаточно продуктивным. Один из авторов уже довольно давно использует эту терминологию (см., например: Коротаев 1997; 2003).

В данной статье мы, однако, будем использовать эти термины с детерминативом социальный, чтобы показать не только сходство, но и отличия процессов биологической и социальной эволюции. Везде, где прилагательное «социальный» в отношении социальных ароморфозов, идиоадаптаций и т. п. опущено, оно, тем не менее, подразумевается.

Здесь необходимо сделать принципиальное уточнение. Дело в том, что среди эволюционистов не стихают (временами резко усиливаясь) споры о возможности и границах применимости эво-люционной теории Дарвина к социальной (культурной) эволюции
(см., в частности, об этих дискуссиях: Hallpike 1986; Pomper and Shaw 2002; Mesoudi, Whiten and Laland 2006; Aunger 2006; Barkow 2006; Blackmore 2006; Mulder, McElreath, and Schroeder 2006; Borsboom 2006; Bridgeman 2006; Cronk 2006; Dennett and McKay 2006; Fuentes 2006; Kelly et al. 2006; Kincaid 2006; Knudsen and Hodgson 2006; Lyman 2006; Mende and Wermke 2006; O’Brien 2006; Pagel 2006; Read 2006; Reader 2006; Sopher 2006; Tehrani 2006; Wimsatt 2006). Но, к сожалению, в большинстве случаев наблюдается поляризация взглядов, либо почти полностью отрицающих ценность дарвиновской теории для социальной эволюции (например: Hallpike 1986), либо, напротив, доказывающих, что культурная эволюция демонстрирует ключевые дарвиновские эволюционные признаки, и поэтому структура науки о культурной эволюции должна разделять фундаментальные черты структуры науки о биологической эволюции (Mesoudi et al. 2006). Однако первое достаточно непродуктивно. Если между биологической и социальной эволюцией есть заметное сходство, то почему не использовать до определенного момента наработки эволюционной биологии в социальной науке? С другой стороны, второй подход ведет в методологический тупик. Ведь если у социальной и биологической эволюционной теории существенно разные объекты исследования, то очевидно, что разные объекты будут диктовать и существенно разные методы и принципы исследования.

Мы считаем, что вместо давно устаревшего объективистского принципа «или – или» необходимо сосредоточиться на поиске методик применения достижений биологической эволюционной науки к социальной эволюции. Эти методики должны, прежде всего, определить те области, уровни, случаи и моменты, в которых допустимо такое использование, а также разумную степень такого применения. С другой стороны, необходимо очень четко показать, где и в чем методы и выводы биологической эволюции нельзя использовать. В некоторых отношениях в настоящей статье кое-что сделано в плане разработки таких методик. В целом мы полагаем: использование выводов и принципов теории биологической эволюции для анализа процесса социальной эволюции вполне правомерно, допустимо и продуктивно, но только в строго определенных и оговоренных случаях и масштабах.

Мы также хотели бы пояснить, что использование нами некоторых биологических терминов вполне оправданно, поскольку если в социальной науке удобный термин отсутствует, то почему бы его не заимствовать из более развитой (и существенно родственной) науки? Социальным наукам как более поздним по времени достижения зрелости вообще свойственно такое заимствование из естественных наук – от геологии до синергетики. Но заимствование термина требует его адаптации (что мы и пытаемся сделать).

В частности, сказанное позволило нам в данной статье ввести специальное определение социального ароморфоза как универсального (широко распространенного) изменения (приспособления) в развитии социальных организмов и их систем, которое повышает сложность, приспособленность, интегрированность и взаимное влияние обществ. Стоит заметить, что уже в биологической эволюции от ароморфоза к ароморфозу растет и вероятность возникновения последующих ароморфозов (Северцов 1987: 73), для социальной же эволюции это свойство усиливается на порядки.

Важно, что биологи акцентируют внимание на том, чтобы различать более и менее крупные ароморфозы. Этот подход получил широкую поддержку (см., например: Шмальгаузен 1939; 1969; Матвеев 1967; Завадский 1968; Завадский, Жердев 1971; Иорданский 1977; Северцов 1987). По мнению А. С. Северцова, разделяемому другими, лишь оценка преобразований организации с точки зрения широты (расширения) адаптивной зоны, которую эти преобразования позволяют занять потомкам по сравнению с предками, дает возможность судить о направлении эволюции данного таксона. Предлагаемый критерий позволяет учитывать также наличие более или менее крупных ароморфозов (Северцов 1987: 65). Методологически такой подход очень важен и для оценки степени значимости социальных ароморфозов, которые можно классифицировать по объему и уровню распространения, а также по степени влияния на ход социальной макроэволюции. Ниже мы используем такой методологический подход, который имеет и еще одно важное преимущество: он дает возможность выделить в общем процессе социальной эволюции макроэволюцию, с которой, как уже сказано, мы связываем разворачивание важнейших эволюционных изменений на базе появления наиболее перспективных социальных ароморфозов.

В результате социальных ароморфозов: а) повышается уровень сложности обществ и увеличиваются возможности для них расширить (изменить) природную и социальную среду их существования и функционирования (в виде, например, роста населения и/или производства), а равно степень их устойчивости в отношении влияния среды; б) увеличивается скорость не разрушающих общественную систему развивающих изменений, включая скорость заимствований; в) растет степень интегрированности обществ и создания особых стабильных надсистем (например, цивилизаций, экономических и военных союзов) и надобщественных зон, центров и особых надобщественных сфер, не принадлежащих ни одному обществу в отдельности; г) увеличиваются темпы эволюции в направлении создания сверхсложных предельных суперсистем (мир-систем, человечества), в рамках которых каждая общественная система, оставаясь автономной, становится частью такой сверхкрупной системы и развивается в ее рамках за счет специализации и особого внутрисистемного разделения функций.

В качестве примеров социальных ароморфозов можно привести: переход к производящему хозяйству; появление государства; возникновение письменности; переход к металлургии железа; появление мировых религий; становление национального рынка и т. п.

Социальные ароморфозы, характеризующиеся, прежде всего, пунктами «в» и «г», мы будем относить к социальной макроэволюции. Стоит особо отметить, что если в социальных эволюционных и тем более микроэволюционных процессах, как правило, преобладают одноуровневые и/или достаточно частные (то есть идиоадаптационные) эволюционные составляющие, то на социальном макроуровне особую роль начинают играть более чем одноуровневые (и потому в плане развития более важные) «восходящие» изменения, то есть социальные ароморфозы.

Сразу же скажем несколько слов о соотношении понятий «эволюция» и «развитие». Дело в том, что на макроуровне понятия «социальная эволюция» и «эволюционное развитие» очень сильно пересекаются. Ведь в процессах социальной макроэволюции, ведущих к появлению принципиально новых социальных макроформ и макросистем (таких как, скажем, переход от аграрно-ремесленных обществ к индустриальным, становление многообщинных политических систем, формирование сложной иерархии поселений или возникновение Мир-Системы с серией ее дальнейших последовательных трансформаций), составляющие развития, как правило, имеют уже заметно более важное значение, чем идиоадаптационные составляющие. Фактически без развития, без движения, по Спенсеру, «от бессвязной однородности к связной разнородности», без двуединого процесса дифференциации и интеграции подобного рода макроэволюционные сдвиги просто невозможны. Конечно, в некоторых макроэволюционных сдвигах (например, при переходе к тоталитарным «социалистическим» системам) одноуровневые
(и даже в некоторой степени дегенерационные) составляющие, могли преобладать над ароморфозными. Вместе с тем, если мы хотим изучить макроэволюционный процесс, в результате которого мир, населенный относительно простыми группами охотников-собирателей, превратился в современную сверхсложную постиндустриальную Мир-Систему, наибольший интерес для нас все-таки представляют именно те макроэволюционные сдвиги, в которых преобладали составляющие развития (отметим, что в отечественной биологии нашему понятию «эволюционного развития» будет скорее соответствовать понятие «морфофизиологический прогресс»).

Наконец, необходимо сделать уточнение относительно понятий «история», «историческое развитие», «исторический процесс», которые нередко неправомерно используются как синонимы. Между тем следует учитывать, что первый термин гораздо объемнее двух остальных (см. подробнее Гринин 2003: 18, 30–31; 2006а). Ведь история – это широкий контекст, включающий не только развитие, но и неэволюционное функционирование социальных систем, упадок, застой, круговорот, уничтожение, качественные трансформации, не сопровождающиеся значимым ростом сложности социальных систем (то есть развитием) или уменьшением их сложности1 и т. п. Исторические развитие и процесс могут быть поняты лишь в рамках этого контекста, но они неравны ему по объему. В этой статье речь идет главным образом именно о развитии и даже ýже – о процессе эволюционного развития.


^ 1. Некоторые замечания о проблеме общественных законов

Проблемы анализа макроэволюции и исторического процесса настолько тесно связаны с проблемой интерпретации общественных законов, что последние нельзя оставить здесь без внимания. Собственно, концепции всемирно-исторического процесса и возникли в связи с попытками открыть его главные закономерности. Многие исследователи полагали, что существует ведущая причина (фактор), которая определяет ход истории; она и составляет сущность основного общественного закона. Распространенными, начиная с А. Тюрго и Ж. Кондорсе (например: Тюрго [1776] 1961; Кондорсе [1795] 1995: 39), также были мнения, что прогресс имманентен обществу, а движение к нему составляет смысл истории и ее универсальный закон (см. об этом, например: Nisbet 1980). Прогресс, непрерывно и неуклонно идущий из глубины веков, стал «богом» многих социальных мыслителей (Парсонс 2000: 44; см. также очень характерные примеры подобных высказываний в знаменитой книге Л. И. Мечникова [1995: 237]).

Поэтому проблемы движущих сил эволюции, истории и прогресса оказались тесно связанными, а в некоторых теориях главный фактор эволюции и критерий прогресса прямо совпадали. Однако законы истории и до сих пор понимаются – причем как сторонниками, так и противниками их наличия – чаще всего именно в классическом объективистском или эссенциалистском, по К. Попперу, плане (см., например: Поппер 1983: 299–306), то есть как всеобъемлющие, абсолютные и непреложные, проистекающие из некоей предвечной сущности.2 А отсюда рождалось и обманчивое убеждение, что «между природой и знанием существует полное совпадение» (см.: Bunzl 1997: 105). Поэтому решение поднятых в данной статье проблем вряд ли возможно без того, чтобы не затронуть проблему общественных законов и их трактовки (см. подробнее: Гринин 1997а; 2006б).

Абсолютно неправильно рассматривать законы (тем более общественные) как некую особую силу, которая проявляется одинаково и инвариантно во всех ситуациях, «с железной» или «неумолимой» необходимостью; думать о них как о некоей «предвечной сущности» или полагать, что «существуют вечные сами по себе, по своему внутреннему значению, ненарушаемые и неизменные законы общественной жизни, которые одни лишь определяют сохранение и развитие этой жизни» (Франк 1992; см. также примеры подобных взглядов в работе Э. Нагеля [1977: 94–95]).

Все это уходит корнями в период неразвитой науки, которая представляла законы как нечто та­кое, что скрыто под грудой явлений и до чего необходимо докопаться. Гастон Башляр отмечал по этому поводу, что наука прошлого была устремлена на овладение
(в смысле познания) реальностью, трактуемой как внешний объект, как «вещь», скрытая от человеческого взора броней «явлений».
К ней, этой глубокой реаль­ности, нужно было прорваться (в той мере, в какой это вообще возможно), раскопать ее под грудой явлений (см.: Башляр 1987: 17–18). Альфред Уайтхед подчеркивал: «Спекулятивная философия во многом исходила из того, что необходимость в универсальности означает, что во Вселенной имеется сущность, не дозволяющая какие-либо взаимоотношения вне ее самой, что (в противном случае) было бы нарушением ее рациональности. Спекулятивная философия как раз и разыскивает такую сущность» (Уайтхед 1990: 273). К сожалению, в нашей философии истории нечто подобное ищут и по сию пору. Объективизм и имманентная вера в то, что законы природы и общества «существуют» как-то отдельно и сами по себе, выражаются даже в часто встречаемых формулировках вроде: «Общее представлено законом, которому эти явления подчиняются» (Кедров 2006: 27). Тогда как гораздо корректнее было бы сказать: «Общее представлено законом, которым эти явления описываются или объясняются». (Анализ и критику в отношении идеи «управляющих законов» применительно к социальной реальности [social world law-governed]
см., например: Little 1993.)

Конечно, гносеологические причины сложностей в использовании понятия «закон» лежат уже в двусмысленности и многозначности самого этого слова. В частности, исторически сложилась неудачная традиция обозначать одним словом юридические нормы и открываемые наукой закономерности природной и социальной динамики, что порождает (обычно даже подсознательно) тенденцию трактовать последние по аналогии с первыми. Сложности в использовании понятия «закон» характерны не только для социальных, но и для естественных наук. Рудольф Карнап (1971: 277), например, писал: «Может быть, было бы меньше неясности, если бы слово “закон” вообще не употреблялось в физике. Оно продолжает употребляться потому, что не существует никакого общеупотребительного слова для универсальных утверждений, которые ученые упот­ребляют в качестве основы для предсказания и объяснения»3.

Под научным законом можно полагать некое утверждение, созданное на основе обобщения множества более или менее сходных случаев, объединенных общими подходами, выводами, логикой, правилами соответствия и интерпретации. Таким образом, в нашем понимании, научный закон есть утверждение о том, что нечто произойдет (или не произойдет) с той или иной степенью полноты при строго оговоренных условиях.

Стоит подчеркнуть, что речь идет не о том, что нечто произойдет неизбежно, то есть вопреки всему, а что оно произойдет неизбежно только в одном смысле, а именно: только если, лишь настолько, только там и только тогда, насколько, где и когда совпадут все необходимые для его совершения условия. Это уточнение помогает понять разницу в применении законов для анализа в отношении: а) обычных явлений и процессов: б) принципиально новых (ароморфозных) эволюционных явлений и процессов. Если первые происходят часто, и поэтому такое совпадение условий можно предсказать и рассчитать, то для ароморфозных трансформаций, открывающих новый виток развития, такое совпадение в каком-либо месте и времени всегда есть ситуация уникальная и крайне редкая, и поэтому практически непредсказуемая.

Это очень важно для понимания рассматриваемой темы, поскольку если и можно говорить о качественных эволюционных рывках (ароморфозах) как о законах, то непременно оговаривая, что такие законы качественного развития по типу принципиально отличаются от обычных классических законов. Классическими законами мы будем называть такие научные законы, которые описывают регулярно повторяющиеся процессы, результаты которых не ведут к важным (то есть неизвестным ранее) качественным изменениям (см. подробнее: Гринин 1997а)4. Хорошим примером таких законов в истории могут быть закономерности, описывающие социально-демографические циклы в аграрных обществах, достаточно подробно изученные в научной литературе (см., например: Usher 1989; Goldstone 1991; Chu and Lee 1994; Малков 2002; 2003; 2004: 118–139; Малков, С., Ковалев, Малков, А. 2000; Малков и др. 2002; Малков, С., Малков, А. 2000; Малков, Сергеев 2002; 2004а; 2004б; Малков, Селунская, Сергеев 2005; Нефедов 2002а; 2002б; 2005; Komlos and Nefedov 2002; Turchin 2003; 2005a; 2005b; Nefedov 2004; Turchin and Korotayev 2006; Нефедов, Турчин 2007; Турчин 2007; Коротаев, Комарова, Халтурина 2007 и т. д.).

В ходе таких циклов численность населения сначала неуклонно (хотя и все замедляющимися темпами) возрастает, пока экологическая ниша не заполняется, и этот рост не начинает превышать возможности производства обеспечить население необходимыми жизненными ресурсами. В результате начинаются кризисные явления, связанные с перенаселением (как с общим перенаселением, так и с перепроизводством элиты), что в конце концов заканчивается социально-демографическим коллапсом. Последний приводит соотношение численности населения (а также численности элиты) и ресурсов к такой пропорции, что экологическая ниша оказывается вновь незаполненной. Затем социально-демографический цикл начинается снова. Но в обычном своем протекании он сам по себе не несет каких-то последствий, которые бы радикально изменили условия функционирования общественного организма. Еще более нагляден в этом плане (и потому в известной мере тривиален) пример регулярного годового хозяйственного цикла, который организует жизнь любого общества, и этот цикл может повторяться из года в год без больших потрясений и значимых качественных изменений. Именно такого рода закономерные явления легко предсказывать (например, сокращение производства молока в скотоводческих хозяйствах пояса умеренного климата в зимние месяцы).

В рамках годовых и более коротких периодов мы имеем дело с функциональным развитием, то есть (в отличие от эволюционного развития) идущим в соответствии с достаточно четким социокультурным алгоритмом, зафиксированным как в нейронных сетях индивидов, так и на внешних носителях разной природы (последнее обеспечивает устойчивость воспроизводства системы, если участвующие в ее воспроизводстве индивиды забудут какие-то важные участки данного алгоритма).

Это относится и к современной динамичной жизни. Вспомним, что между 5 и 11 часами утра любой современный город претерпевает колоссальные изменения – население, рассредоточенное по «спальным районам», занимающееся в подавляющем большинстве в высшей степени однородной деятельностью, характеризующееся крайне слабой интенсивностью связей между его элементами (индивидами), за один-два часа радикально перегруппировывается, перемещаясь в крайне разнородные центры производства товаров и услуг, которые начинают функционировать, устанавливая между собой (и внутри себя) самые интенсивные связи. Однако в результате описанного выше процесса город в 11 часов утра во вторник окажется, как правило, во всех основных своих характеристиках практически идентичным тому, каким он был в 11 часов утра в понедельник5.

Иное дело – эволюционно эпохальные события. Они случаются так редко, что мы обычно не знаем даже главных условий, необходимых для их совершения. Но если мы даже будем точно знать, при каких именно условиях зародилась жизнь на Земле или появился человек разумный, это не значит, что данные события повторятся. Слишком исключительные условия требуются для этого. С другой стороны, это не значит, что данные события были только случайными. Нет, в особом смысле их вполне можно считать закономерными, но для этого целесообразно относить их к тому разряду редких качественных эволюционных рывков, которые совершаются только при совпадении уникальных условий. Таким образом, необходимо более определенно разобраться, что продуктивно понимать под законом (см. подробнее о типах законов: Гринин 1997а)6.

Прежде всего, нам кажется, что корректнее говорить только о научных законах, объясняющих явления общества и природы, как и делают многие философы (см., например: Маркович 1993: 9–17). Проблема же с определением того, что называют объективными законами общества (и природы), в том, что здесь невозможно уйти от дуализма объективной реальности и человеческого познания. Иными словами, формулировки (а значит, во многом и смысл, и, если угодно, суть) законов не могут быть полностью объективными, поскольку любая формулировка человеческого ума «обусловлена историческими обстоятельствами, а субъективно – телесным и духовным состоянием своего создателя» (Маркович 1993: 9). Парадокс заключается в том, что чем сильнее мы пытаемся отказаться от этого сопоставления в пользу объективности, тем сильнее впадаем в идеализм. Поэтому В. И. Власюк (1993) имел веские основания дать своей монографии название «Идеализм современного материализма».

Да, говорить о законах как о некоей объективной реальности можно. Но только в том плане, что определенные объекты и явления в мире и обществе находятся в таком более или менее сложном взаимодействии друг с другом и с собственной структурой, что познающий субъект способен заметить в этом взаимодействии некий «порядок», обнаружить у объектов определенные общие свойства, причинно-следственные связи и т. п.

П. Бергер и Т. Лукман удачно сформулировали отношение к объективности мира для подобных философских ситуаций: «Для наших целей достаточно определить “реальность” как качество, присущее феноменам, иметь бытие, независимое от нашей воли и желания (мы не можем “от них отделаться”), а “знание” можно определить как уверенность в том, что феномены являются реальными и обладают специфическими характеристиками» (Бергер, Лукман 1995: 9).

Однако в целом объективный мир, как он существует, во многом являет противоположность тому содержанию, которое вкладывается в понятие законов. Ведь, с одной стороны, в мире все дискретно (то есть в нем нет неких всеобщих законов, а есть только отдельные объекты и явления), а, с другой стороны, мир есть нечто неразрывное и безграничное, тогда как в понятии закона сепарируется, очищается, отделяется от остальных определенная связь (то есть налицо чистая абстракция, никогда не имеющая места в реальности). Поэтому в определенном плане вполне оправдано мнение, согласно которому объективных законов, то есть законов в онтологическом смысле и тем более существующих отдельно от явлений, в природе нет. Они существуют только «субъективно-реально и отражают не законы природы и общества, а объективные связи явлений действительности. Законами природы и общества могут быть только законы-знания. Исчезнет человек, носитель законов, – вместе с ним исчезнут и законы, останутся лишь объекты материального мира, определенным образом взаимодействующие друг с другом» (Власюк 1993: 97, 99).

Книга Анри Пуанкаре «Последние мысли» открывается очень показательным экскурсом, хорошо иллюстрирующим невозможность выбраться из логических противоречий при исходной посылке, что законы природы имеют онтологический характер (то есть реально, независимо, объективно существуют). Пуанкаре упоминает, что философ Бутру задает такой вопрос: не подвержены ли изменениям законы природы? Возможно ли, чтобы весь мир непрерывно эволюционировал, а сами законы, то есть правила, по которым эта эволюция совершается, одни оставались неизменными? (На наш взгляд, вопрос весьма коварный, напоминающий тот, который задавали гимназисты преподавателю Закона Божьего: «Если Бог всемогущ, может ли он создать такой камень, который и сам бы не мог поднять?») И далее сам Пуанкаре с тонкой иронией замечает: «Ученые, конечно, никогда не согласятся с тем, что законы могут быть подвержены изменению; в том смысле, в каком они понимали бы эту идею, они не могли бы признать ее, не отрицая законности и даже возможности науки. Но философ может с полным правом поставить такой вопрос, рассмотреть различные решения, им допускаемые, и заключения, к которым они приводят…» (Пуанкаре 1990: 525). Альфред Уайтхед недвусмысленно писал по этому поводу, что «должно быть отброшено представление о вселенной как о том, что развивается по одним и тем же вечным законам, определяющим собой поведение любого объекта» (Уайтхед 1990: 510).

Таким образом, налицо дуализм, заключающийся в том, что реальность объективна, а познание и формулировки законов в той или иной степени всегда субъективны (есть плод познания). Исходя из сказанного, нам кажется, что законом природы и общества вполне можно считать условно выделенные в процессе анализа часть, сторону, аспект и т. п. целостной реальности, у объектов и явлений которой в данных границах мы обнаруживаем определенные общие свойства, причинно-следственные связи и т. п. При этом важно иметь в виду, что любой научный закон – это условно выделенные в процессе анализа часть, сторона, аспект и т. п. целостной реальности. Но, разумеется, не всякие условно выделенные в процессе анализа часть, сторону, аспект и т. п. целостной реальности можно считать научными законами.

При таком подходе, то есть допущении, что закон есть именно условно выделенная часть реальности, многие гносеологические и теоретические трудности снимаются. Так, если сама реальность независима от сознания, то выделение некоего ее сектора или участка всегда более или менее условно, а следовательно больше или меньше зависит от познающего субъекта, уровня знаний, интереса, научной задачи и т. п. Налицо также возможность выделить (опять-таки условно) множество уровней и аспектов, охватываемых разными законами, но в которые включены те же самые объекты и явления7. Заметим также, что эта условность деления неделимого ведет к неизбежным натяжкам, спорным и пограничным случаям. Рано или поздно неточности и неверности в определении «зоны действия» закона становятся очевидными. Собственно, критика общественных законов чаще всего и происходит с позиции неправомерности их «притязаний» на «чужую территорию», несоответствия между реальным и декларируемым «полем применения». Сказанное (плюс то, что каждый исследователь может по-своему видеть границы и аспекты анализируемого материала) достаточно хорошо объясняет, почему возможны альтернативные варианты формулирования законов, особенно в общественных науках, а также почему «нельзя ожидать точного совпадения природы с каким-либо законом» (Уайтхед 1990: 509). «Судьба ньютоновской физики напоминает нам о том, что главные науч­ные принципы развиваются и что их исходные формы могут сохраняться толь­ко благодаря интерпретациям значения и ограничениям поля их применения – тем интерпретациям и ограничениям, которые оставались незамеченными в первый период успешного применения научных принципов» (Уайтхед 1990: 282).

  1   2   3   4




Похожие:

Л. Е. Гринин, А. В. коротаев iconПротокол результатов
Фамилия, Имя Команда Квал. Результат Место 1 Гринин Владимир Волжский мс 06. 58 1
Л. Е. Гринин, А. В. коротаев iconТема: Уважаемая Лидия Геннадьевна!
Заместитель директора В. И. Коротаев Начальник отдела А. Р. Ефименко Исполнитель: Нагаев И. М
Л. Е. Гринин, А. В. коротаев iconФрагменты текста звукозаписи из фильма тау тайна перевала дятлова (записал навиг, форум тау) Коротаев В. И, фильм тау
Ну приезжайте значит, не помню, заходили ли кто-то в морг или нет, Иванов-то заходил. Но все боялись. Это тоже насторожило. Там стояли...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов