Николай Ожеван icon

Николай Ожеван



НазваниеНиколай Ожеван
Дата конвертации10.08.2012
Размер179.83 Kb.
ТипДокументы

Николай Ожеван,

Национальный институт

украинско-российских отношений,

доктор философских наук, профессор

Киев

Язык политики и языковая политика:

посттоталитарные проблемы

преодоления этноязыкоцентризма

Язык - не только средство общения, но и средство разобщения. Не только средство самовыражения и самоутверждения, но и средство манипулирования. Язык - средство освобождения, но и средство порабощения. Иначе говоря, язык неотделим от политики и властных отношений и только в этом контексте может быть понят адекватно. А это значит, что языковую политику нельзя отделить от языка политики.

Хотя сами власть предержащие, всячески драматизируя вопросы языковой политики, предпочитают не обсуждать язык политики. Исключением из этого правила является разве что один отечественный диктатор на склоне жизни "в языкознании познавший толк".

В постсоветской действительности "вопросам языкознания" тоже отводится почетная роль. Вот свежий пример из области политической борьбы накануне российских парламентских выборов декабря 1999 года. Выступая на Всемирном Русском Народном Соборе, Владимир Жириновский не упустил возможности обвинить мера Москвы Юрия Лужкова в отсутствии патриотизма религиозного, экономического и языкового. Руководимая Ю.Лужковым Москва, - это, по его мнению, "не столица православного государства", а "столица колонии, где висят вывески иностранных фирм, которые выкачивают прибыли на чужом языке".

Выход из положения известному политику видится довольно-таки простой: "Нужно, чтобы в администрации действительно были православные, действительно русские и действительно патриоты, которые скажут: "Сними это немедленно и напиши по-русски. Не будет, ты уйдешь с этого города" [1]. Знаменательно, что в политическом русоязе, которым пользуется Владимир Вольфович слово "патриот" мало что значит без прилагательных "действительный" и "православный".

Данный пример является, кроме того, яркой иллюстрацией этноязыкоцентризма. По логике В.Жириновского, власть в стране должна принадлежать русским, а принадлежность к русскому этносу должна определяться степенью овладения русским языком. Так выстраивается цепочка "язык-народ-государство", составляющая сущность этноязыкоцентризма. Понятно, что любой подобного рода центризм оборачивается дискриминацией других языков и других этносов. Там, где есть центр, обязательно есть и периферия. Господство одних языков и этносов оборачивается маргинальностью других, что отнюдь не способствует социально-политической стабильности.

Кстати, в Украине этноязыкоцентризм, хотя и существует де-юре, отсутствует де-факто, что вызывает немало нареканий в адрес действующей власти со стороны национал-патриотов. В одной из публикаций такого рода читаем: "Если подвести под общий знаменатель украинские и российские состояния…можно подытожить: украинцы традиционно предъявляют обвинение во всем русским.
Русские, как всегда, ищут злоумышленника. Мы, в конце концов, начали бояться самого словосочетания "национальные интересы", поскольку не решили, интересы ли это всего населения, или только этнических украинцев. Мы постепенно и как-то незаметно перешли, совсем безосновательно, к фразеологии мультинационального государства" [15]. Но то, что в глазах автора является большим грехом отказа украинских властей от национальной идеи, на самом деле представляется прогрессом в нужном направлении.

Русский же этноязыкоцентризм имеет глубокие корни и сугубо идеологический характер. Сегодня он активно используется для развертывания в нерусских республиках движения "русскоязычных общин". К сожалению, официальный характер придали в Российской Федерации также и сомнительному в правовом отношении статусу "соотечественников". Принадлежность к этому статусу определяется согласно расплывчатому критерию владения русским языком.

Однако, в отличие от идеологов "русскоязычности", реальные представители русского этноса как внутри России, так и за ее пределами (“внутренние” и “внешние” русские) свою “русскость”, как правило, не идентифицируют с языком. Представители же этнорусской диаспоры в Латвии вообще заявили протест против их обозначения в качестве “русскоязычных”, ибо это неблагозвучие может, дескать, послужить основанием для восприятия их как “русских язычников”.

Государственность, а не язык определяют на самом деле национальную идентичность как русских, так и украинцев. Именно этот критерий осознания респондентами “русскости” подтверждает опрос, проведенный Фондом “Общественное мнение”. Быть “русским" в сознания большинства россиян тождественно принадлежности к российскому государству. С таким самоопределением не согласны категорически только 13 процентов респондентов, а 21 процент отнесли себя к тем, кто “скорее не согласен". Одновременно, третья часть (34 процента) респондентов уверена, что Россия “должна стараться присоединить соседние территории бывших союзных республик, населенные преимущественно русскими"; 44 процента считают, что Россия этого делать не должна; 21 процент с ответом не определился. Отрадным моментом является то, что большинство респондентов исключает силовые методы решения “русского вопроса” (их одобряют только 8 процентов опрошенных). Таким образом, социологи подметили слабую выраженность в массовом сознании идей “внешнего национализма” и тот факт, что “внутренние русские” недостаточно идентифицируют себя с “русскоязычными” в нерусских постсоветских республиках [8, с.78-96, 78-90].

В традиционного типа восточных культурах конкретика поступка определяется ритуальной нормативностью. Европейские же культуры, органической частью которых являются культуры украинская и русская, является культурами текстуальными, то есть языково-знаковыми. На осмысление и оценку событий тут существенно влияют структура языка и организация текстов или, как теперь модно говорить, дискурсов.

Уже Роман Якобсон обосновал значение элементов иконизма, то есть образной выразительности, в естественных языках. При этом известный структуралист особое внимание обратил на склонность читателя или слушателя воспринимать языково-формальные связи в качестве таковых, которые полностью соответствующих действительности. Таким образом, структура языка неизбежно переносится на структуру обозначаемых объектов, что хорошо усвоили политические технологи прошлого и современности.

Еще большее значение в контексте языковой виртуализации действительности имеет сюжетность, то есть внесение во внетекстовую реальность определенной субъективной логики. И, наконец, наивысший уровень в языке политики принадлежит идеологическому кодированию реальности.

Однако, между автором текста и его реципиентами обязательно возникают барьеры декодирования, - максимальные на идеологическом уровне минимальные на иконическом [9, с.360]. Именно это почти полное отсутствие барьеров декодирования на базисном иконоческом уровне подвело идеологов к политической психотехнике навешивания на уши потенциальных реципиентов “виртуальной лапши” в малозаметных модификациях природно-языкового иконизма. Особое распространение эти психотехники приобрели в XX столетии, добрая половина которого прошла под знаком засилья тоталитарных идеологий. Вовсе не случайно философской модой XX века стало противопоставление реальности не сознанию, а именно языку. Возникла даже гипотеза лингвистической относительности, в соответствии с которой не язык определяется реальностью, а реальность - языком.

Влияние политики и властных отношений на структуру и функции языка является настолько мощным, что это побудило Ролана Барта разделить языки на энкратические и акратические. Первые формируются под конкретные запросы власти и нужных ей идеологических механизмов. Вторые же - противодействуют власти. Изменение характера политической власти неизбежно изменяет характер языка, что, в свою очередь, приводит к возникновению различного рода оруэловских новоязов, задающих новые общественные идеалы и критерии их выбора столь изощренным образом, что ставят человека в ситуацию “выбора без выбора”. Это и называется манипулированием.

Д.Оруэл соотносил, правда, понятие новояза лишь со схемами утопий, забыв указать на их универсальность. Ведь до тех пор, пока власть предержащие, руководствуясь идеологически оправданными целями, будут перемещать людей, являющихся объектами этой власти, во внепространственную и вневременную реальность мифов и симулякров, они с необходимостью будут изобретать новоязы.

К слову сказать, подобное пристрастие к новоязам присуще даже демократической власти. Иное дело, что в условиях демократии, искусственные языки политики существуют в виде “множественных миров”, оставляя подвластным некоторый “просвет свободы” (М.Хайдеггер), чего нет и не может быть по определению в обществах тоталитарных.

Сверхогосударствление и политизация всех сфер социальной действительности в условиях тоталитарного правления в первую очередь пагубно отражаются на языке ("улица корчится безъязыкая, улице нечем кричать и разговаривать"). Они ослабляют его номинативную (именительную) функцию и, наоборот, усиливают роль всевозможных прилагательных. В духе подобного чрезмерного резонерства оценки и комментарии предшествуют фактам, а иногда даже их подменяют. В особенности это присуще практике партийно-парламентской риторики.

Анализируя специфику политического языка, С. Зимовец небезосновательно замечает: “Произвольные статистические выборки политических выступлений указывают на их языковую чрезмерность (“избыточность”) вплоть до 95-99%. Интересно, что это отвечает проценту чрезмерности при олигофрении, где резонерство имеет терапевтически компенсаторный характер” [7, c..24]. Не следует, конечно, спешить с выводом о дебильности политиков. Скорее наоборот, - напрашивается вывод об их стремлении подобным образом “дебилизовать” реципиентов информации, чтобы тем успешнее манипулировать их поведением.

Нормативный русский язык создавался преимущественно под запросы политиков-государственников. Соответственно ему присуща упомянутая склонность к резонерству и любовь к прилагательным. Прилагательным зачастую отдается предпочтение перед существительными. “Истинно русский”, “настоящая демократия”, “подлинная свобода”, “патриот в полном смысле этого слова” - все это далеко не то же самое, что просто “русский”, “демократия”, “свобода” или “патриот”. К тому же, непременно вводится антитезисное противопоставление “а не". Грамматические конструкции с трудом выдерживают многочисленные возражения или условные формы типа “якобы”, “как бы” и т.п. [5]. Уместно заметить в этой связи, что если в английском языке прилагательных не более десяти процентов, то в русском и украинском - их удельный вес достигает тридцати процентов.

Одновременно, в тоталитарном русоязе до границ возможного сужаются и без того слабые именительные функции русского языка. В этом смысле, по мнению некоторых теоретиков, русояз якобы выходит даже навстречу идеалам постмодернизма, отрицающим какую-либо определенность и логичность выражений [12].

Сам этноним (национальное самообозначение) “русский” является, кстати говоря, не существительным, как у подавляющего большинства народов мира, а прилагательным. Таких прилагательных хватает также для обозначения целых социальных групп (“военные”, “ученые” и т. п.). Не поэтому ли внедряемое Б.Ельциным самонаименование “россияне” встречает заметное сопротивление национал-патриотов (“мы не россияне, а русские”). А прохановская газета “Завтра” вообще обвиняет президента в том, что он поддался на провокацию Елены Боннэр, которая злонамеренно, дескать, “подсунула” ему этих “россиян”.

Размышляя над феноменом "прилагательного" самообозначения русских, Борис Немцов в своем "Провинциале" оценивает его в модном стиле евразийства. Россия якобы никак не может определиться в своих симпатиях между Европой и Азией, начиная со способов устройства государства и взаимоотношений внутри общества и заканчивая вопросами геополитического порядка. Поэтому и ведется без конца борьба между западниками и почвенниками как представителями культур европейской и азиатской. В этом смысле Россия вынуждена всегда к кому-то прислоняться, прилагаться. Или к Западу, или к Востоку. “Возможно, как раз в этом, пишет Б.Немцов, - отгадка тайны, почему “русский” стал прилагательным” [11].

На самом же деле смысл этого вопроса в другом: тоталитарная власть делает "прилагательными" по отношению к себе и своих подданных, и язык на котором они выражаются. Не случайно русское (и соответствующее ему украинское) слово "промышленность" этимологически означает, что эта отрасль экономики возникла не сама по себе, а согласно "промысла государя". В свою очередь граждане СССР долгое время пользовались аббревиатурой ЭВМ до тех пор, пока Юрий Андропов не произнес более удобное слово "компьютер". Таких примеров "номинативной зависимости" предостаточно.

Хронический дефицит имен существительных время от времени приходилось и приходится компенсировать иноязычными заимствованиями. Однако, каждый раз на подобные волны вынужденных заимствований (на манер последней - с английского) вместе с сознанием народа болезненно реагирует национальная языковая культура, ибо иноязычное для данного типа культуры всегда выступает чужеродным и вызывает реакцию отторжения..

Речь идет о драматической проблеме органического соединения цивилизационного выбора со стратегией уникально-национального развития. Для каждого социального класса и для каждого этноса эта проблема оборачивается иной плоскостью, но сущность ее, очевидно, заключается в том, чтобы совместить в едином конфигураторе все плоскости Что же касается правящих “элит”, то их прагматические устремления, должны, наверное, сводиться к выбору наиболее адекватных способов удержания и расширения своих властных влияний в наиболее “комфортный” и безопасный для себя способ.

Важно лишь не разменять общенациональную стратегию развития с языково-культурной включительно на подобную прагматику властвования. Столь же неосмотрительным, с точки зрения указанных интересов, является противопоставление "достоинств" родного государственного языка другим, якобы несовершенным, языкам. В Украине, например, есть теоретики, выискивающие мнимые преимущества украинского языка по сравнению с русским. В России же, в свою очередь, хватает тех, кто считает украинский язык искусственно сконструированным то ли австрийцами, то ли поляками (в некоторых "трудах" идея создания этого языка приписывается польскому писателю Яну Потоцкому). В лучшем случае его признают наречием русского. Во всех такого рода трудах речь идет не о добротном языкознании и не о социолингвистике или психолингвистике, а о лингвомифологии, то есть сомнительных языковых изысках, призванных обосновать не менее сомнительные идеи расового, этнонационального или ментального превосходства.

В качестве примера подобной лингвомифологии приведем два извлечения из претендующей на научность работы Алексея Братко-Кутынского [2]. Сравнение украинского слова "країна" с русским "страна" свидетельствует, по его мнению, об инертно-пассивном и бездуховном отношении русских к своей земле. Ведь "країна", согласно автору, - это нечто, предоставленное народу солнечным богом Ра, устремленное к Раю, к богу Солнца (край = к+рай, то есть нечто, устремленное к Раю, к Храму Солнца; русская "страна" - это просто непонятная "сторона"). Не в пользу русского языка получается и сравнение "Батьківщини" с русской "Родиной", поскольку последнее слово сужает, мол, понятие до места, где родился.

Еще менее утешительно для русского языка и русской ментальности, по версии упомянутого автора, сравнение слов "праця" и труд". Украинское "праця", восходящее непосредственно к латинскому "рацио" свидетельствует о врожденном стремлении украинцев к умственному труду, тогда как слово "труд" подсказывает, что русские тяготятся работой, поскольку она им чрезвычайно "трудна". Зато охотно отводят душу на "охоте". Но и тут им не повезло, поскольку украинский "мисливець" - не какой-то простой "охотник", а "мыслитель" ("мисливець" автор выводит от слова "мыслить").

Подобные лингвомифологические изыскания являются принадлежностью виртуально-игровой политической культуры, в границах которой постоянно происходит подмена реальных об? єктів иллюзорными "симулякрами". Человека же перемещают якобы для его же мнимого блага в “несусветную” (то есть “не от мира сего”) реальность. Соответственно каждое покушение на виртуальные миражи рассматривается как покушение на первоосновы народной веры.

Возможно, именно поэтому постсоветский человек, вздыхая за “добрыми старыми временами” и вполне осознавая, как много там было и недоброго, реабилитирует эти времена сакраментальной фразой: “Зато люди верили...”. Вместе с тем, существуют и чересчур серьезные причины для поиска “новой веры” как базиса согласия в обществе. А это означает, что и в самом деле нужны идеи, которые бы сумели расколотое изнутри общество объединить и установить диалог между ним и государством. Иное дело, что архетипы Матери, Отца, Порядка, Возрождения, которые так часто эксплуатировала в официальной пропаганде предыдущая коммунистическая власть, популярны и у властей нынешней. Изменяются разве что оценочные знаки и их окраска. Мирослав Попович, критически оценивая псевдопатетику “Возрождения”, независимо от того касается она Украины или России, уместно замечает: “Парадигма Возрождение принадлежит к мифологическим структурам сознания, не менее архаичным, нежели парадигма Пришествия светлого будущего” [14 ].

Миф есть миф. Его измерения - это тот "нас возвышающий обман", который всегда дороже "тьмы дешевых истин". Но настоящие патриоты никогда не льстили своему народу, а, скорее наоборот, - только лишь от них мог он услышать горькую о себе правду. Иван Франко, которого менее всего можно подозревать в нелюбви к своему народу, в "Образках галицийских" писал: "Признаюсь в грехе, который многие "патриоты" сочтут смертельным: не люблю украинцев мало между ними обнаружил я характеров, а так много мелочности, тесной заскорузлости, двуличия и пыхи" [цит. по 3, с.7].

Политические лексика и грамматика испытывают мощное влияние соперничества политиков и политических партий, государств и государственных группировок за власть. Они непосредственно направлены на надлежащее, с точки зрения тех или иных интересов, истолкование процессов и результатов соперничества. Соответственно здесь происходят, постоянные переходы от актуального бытия к бытию потенциальному. При этом существенные различия между именами и дескрипциями улавливаются с трудом. Иначе говоря, то, что выдается идеологами за объективное, может при ближайшем анализе оказаться субъективным. И наоборот [10, c.31].

В частности, столь распространенные в постсоветских обществах культурно-просветительские концепции самобытности и виртуально-особого пути народа имеют не столь культурный, сколь политический смысл. Они призваны выполнять компенсаторно-терапевтическую функцию в кризисном общественном сознании, утратившем ценностные ориентиры. Но результат получается обратным искомому: это сознание, запутавших во всевозможных самобытностях, вообще лишается любых ориентиров.

Возникший еще в петровские времена официозный “русояз”, уклончиво названный Корнеем Чуковским канцеляритом, идеально подходит для дереализации действительности и “наведения идеологической тени” на “житейские плетни”. В свое время в послесловии к антиутопии “1984” Д..Оруел справедливо заметил, что американская "Декларация независимости", переведенная на русский новояз, выглядела бы или “мыслепреступлением” или лишенным реального содержания славословием Старшему Американскому Брату [6].

Нерусские языки народов СССР тоже были, в свою очередь, приспособлены к новоязовским функциям, поскольку в каждой из союзных республик с переменным успехом практиковалось двуязычие не только на бытовом или культурном, но и на властно-государственном уровне. Поэтому от нормативного русского недалеко ушел нормативный украинский язык. Поскольку его государственно-вторичная нормативность создавалась преимущественно в годы Советской власти, копируя, по существу, лексикон русояза, живой украинский язык пострадал несколько меньше. Однако, когда часть украинских депутатов упорно "рахують" вместо того, чтобы "вважати" - это, несомненно, дань "укроязу". Ведь "вважати" - значит уважать своих избирателей, что противоречило бы тоталитарно-новоязовской традиции.

Еще один аспект “русояза” имеет прямое отношение к нынешнему безденежью. Свое происхождение оно ведет от виртуальности рубля, который не крутился в советские времена в рыночном колесе "товар - деньги - товар". Ведь среди неустанных “битв и трудовых подвигов” места для материально-денежного вознаграждения, само собой, не оставалось. На языке “русояза” шахтеры добывали не товарный уголь, а "хлеб промышленности”. Крестьянам же под аккомпанемент “идеологического обеспечения” с переменным успехом приходилось вести битву за "хлеб, который всему голова". На долю же академиков и студентов оставалась осенняя “битва за картофель”.

Неудивительно, что в новорыночных условиях сложилось острое противоречие, когда риторика трудового подвига уже утратила актуальность, а реализм “труда без подвигов” всеобщей актуальности еще не приобрел. Противоречит запросам рынка и давняя российская традиция компенсаторно оправдывать экономическую несостоятельность мнимым духовным превосходством и давать на экономические вызовы Запада иллюзорно-виртуальные ответы идеологического сорта по принципу “зато мы…” [5, с.30].

Василий Розанов попытался даже богословски обосновать сомнительный тезис о духовном первородстве русских, обыграв евангельскую сцену посещения Спасителем дома Марфы (Лк, X, 38-42). Когда хозяйка дома упрекнула сидевшую у ног Иисуса сестру Марию в безделье, Христос сказал, что Марфа беспокоится о суетном, а Мария о благодати, которая не отнимется от нее в вечности. Экстраполируя евангельскую притчу на историческую состязательность народов, В.Розанов рекомендует русским не подражать примеру “суетных европейских сестер”, а быть внутренне расслабленными, душевно широкими и вопреки всему сохранять веру.

Но особенно характерным является предзаданный “русоязом” симулякр свободы. Она отрывается в этом языковом контексте от ответственности и традиционно отождествляется с чисто негативистской "волей-волюшкой". "Свобода совести", например, в подобном контексте может означать разве что "свободу от совести", но отнюдь не свободу выбора мировоззренческих ориентиров, необходимую для активной жизненной позиции, которую так горячо пропагандировала предыдущая власть. Возможно, по этой причине первые ж попытки пересаживания в российскую (и постсоветскую вообще) почву либерально-демократической идеологии дали ядовитые ростки высвобождения многих людей (к счастью, - не всех и не большинства) от "излишнего балласта" совести.

Идеолог “русской идеи” и автор этого термина Ф.Достоевский парадоксально толковал народную свободу как несвободу детей, объединившихся вокруг любящего и верящего в любовь детей своих отца. Свобода "растворяется" в данном случае в соотносимой с культом Отца Народа "сыновности". Примечательно, что московский мэр Ю.Лужков включивший тезис об “исконной русской сыновности” даже в свою автобиографию, неоднократно и не без лукавства высказывал мысль о том, что в отношениях русского человека с властями всегда было что-то сыновье, родственное и прервать эту традицию - означает, мол, "навязать людям не реформу, а предательство”. На самом же деле подобный патернализм означает всего лишь старание властей держать народ в инфантильно-незрелом состоянии.

Роль и значение языка во всех его видах и формах исключительно велика не только во внутренней, но и в международной политике. Причем современное виртуальное языково-политическое творчество надлежит воспринимать не иначе как в контексте информационных войн и операций, апофеозом которых стала пресловутая холодная война. Независимо от того, признаем мы эту войну таковой, что уже закончилась не в пользу побежденных или же таковой, которая длится и поныне, бессмысленно отрицать возросшее значение масштабных информационно-психологических операций, в которых язык и манипулирование им играют исключительно важную роль.

В свое время шеф ЦРУ Ален Даллес сделал своей правой рукой психолога Джона Гитенгера, главной задачей которого стала разработка средств идеологического и психологического воздействия на большие социальные группы в зависимости от их национальной и культурной принадлежности. Изучив социокультурные особенности и языковые стереотипы советского общества, а также их семантическое наполнение (например, каково значение для советского человека слов "Ленин", "товарищ", "враг" и т.п.), западные политические психологи пытались, причем небезуспешно, это наполнение изменить. Как раз на базе проводившихся Мюрреем, Гитенгером и Калеваном, в середине 70-х годов исследований и были затем сформулированы современные технологические подходы к манипулированию индивидуальным и общественным сознанием, используемые в политике, маркетинге и рекламе [13].

Своеобразным признанием упомянутого факта перманентных информационно-знаковых операций стал постмодернизм. Как своеобразная рефлексия ситуаций информационного общества, он считает себя не методом, не стратегией и не идеологией. Однако, в превращенных формах выполняет все эти функции и нередко используется для психологического воздействия на постсоветские общества.

Постмодернисты провозгласили приверженность неавторитарной парадигме в политике и чисто игровое отношение к языковым знакам

. Человек, по их мнению, должен научиться, вопреки привычности упроченных знаково-языковых сакральных форм, распознавать их шаткость и неустойчивость, а также отдавать себе отчет в их парадоксальности. На знаковую игру властей постмодернизм предлагает ответить собственной игрой, причем игрой без правил.

В информационных операциях условно можно выделить шесть приоритетов, - (1) методологический, (2) хронологический, (3) фактологический, (4) экономический, (5) языково-этнологический и (6) материально-инфраструктурный. Если оружие в традиционном смысле этого понятия означало способы уничтожения приоритетов материально-инфраструктурного порядка, то ныне понятие оружия существенно усложнилось.

Нетрудно догадаться, какими плачевными последствиями может обернуться (и на деле оборачивается) “безыдейная”, то есть хаотическая, никем и ничем не обоснованная методология политики. Одной из таких сомнительных “методологий” является, например, тезис об отмирании наций и национальной государственности вследствие глобализации и преобразования мира в “большую деревню” (global village). Противников же этой предвзятой идеи немедленно обвиняют в реакционном национализме.

В качестве доказательства того, что национальная самобытность вместе с национальными языками заранее обречена на уничтожение часто приводится ситуация с Интернетом, где 85 процентов информации циркулирует на английском языке. Но удивляться тут особенно нечему, учитывая, что в США имеется 60 миллионов пользователей Мировой Паутины, тогда как в России - только миллион, а в Украине - около 300 тысяч. Вместе с тем, трудно не заменить, что российская Сеть (Рунет) растет столь стремительными темпами, что заняла уже достаточно значимые позиции не только в вопросах внутренней, но и внешней политики.

Иначе говоря, Интернет, несомненно, имеет, кроме универсалистской, и другую тенденцию - к обособлению локальных сетей. Она понятна хотя бы потому, что люди предпочитают общаться на максимально понятном им родном языке. Гегемония же английского в мировом информационном пространстве - это, скорее всего, - лишь временная тенденция.

В конце концов, если проблему формирования современных наций не демонизировать в духе этноязыкоцентризма, а перевести ее на практический язык политического менеджмента, то национальная идея в постиндустриальную эпоху важнейшим аспектом имеет адаптацию конкретного социокультурного региона мира (Украины, России и т.п.) к современной глобальной ситуации. Если ж ставить вопроса еще конкретнее, то речь идет об усвоении постсоветскими социумами в режиме открытого диалога универсально-цивилизационных стандартов, но при обязательном сохранении языково-культурной самобытности.

Бабасян Н. На Русском Соборе Жириновский раздал всем сестрам по серьгам // Русский Deadline. 1999. 7 декабря. - Документ HTML - http://www.deadline.ru/babas/bab991207.asp

Братко-Кутинський О. Мова і ментальність: українсько-російські порівняння // Феномен України. К.1996. C.101-108.

Бурбан В. Феномен Гоголя // Літературна Україна. 1997. № 14 (4732).


10 квітня .

4. Виртуальная реальность // Руднев В.П. Словарь культуры XX века. М. 1997. С.54-55.


Геллер М. История Российской империи: в 3 томах. – М. 1997. Т.3. С.30.


Драгунский Д. Особенности национального проектирования // Русский Журнал. Одна восьмая мира. 1998. 9 января. Документ HTML - http://www.russ.ru.


Зимовец С. Молчание Герасима: психоаналитические и философские эссе о русской культуре. М. 1996.

Клямкин И.М., Лапкин В.В. Русский вопрос в России // Политические исследования. – 1995. - № 5. – С. 78-96. Там же. – 1996. - № 1.С. 78-90.

Лотман М.Ю. Изъявление Господне или азартная игра? Закономерное и случайное в историческом процессе) // Ю.М.Лотман и тартусско-московская семиотическая школа. – М. 1994. – С. 353-369.

Макаренко В.П. Феномен “квазиполитики” и проблема политических обьектов // Вестник Московского университета. Серия 12. Политические науки. – 1998. - № 3. – С.31-33.

Немцов Б.Е. Провинциал. Часть III. Общество и государство. М. 1996 (электронная версия).

Подорога В. Событие: Бог мертв. Фуко и Ницше. Понятие пустоты, vide. Комментарий III // Комментарии. 1997 (электронная версия).

Политические технологии // Эксперт. - 1998. Выпуск 48.

Попович М.В. Мифология и реальность украинского Возрождения // Дружба народов. – 1998. - № 5 (электронная версия).

Хомчук О. Україна-Росія: внутрішньополітичні аспекти стосунків // Замкова гора, Київ. 1993. ч.14 (41).




Похожие:

Николай Ожеван iconДемитриенко николай Ильич
...
Николай Ожеван iconТарасов николай Анатольевич
Тарасов николай Анатольевич, начальник отдела безопасности мореплавания администрации Мурманского морского рыбного порта во второй...
Николай Ожеван iconШилков николай Николаевич
...
Николай Ожеван iconБушев николай Федорович
Бушев николай Федорович (1924 – 1972), капитан рыбной промышленности. Работал в Мурманском морском рыбном порту. Умер и похоронен...
Николай Ожеван iconСивашов николай Иванович
Сивашов николай Иванович, капитан на судах Мурмансельди. В начале 1970-х годов руководимый им экипаж срт «Пеша» добивался хороших...
Николай Ожеван iconКалмыков николай Батович
Калмыков николай Батович, капитан-промысловик. Трудовой морской стаж начался в 1950-х годах. В середине 1980-х руководил экипажами...
Николай Ожеван iconБелов николай Григорьевич
Белов николай Григорьевич, в 1980 году возглавил экипаж буксира «Уран» портофлота Мурманского морского рыбного порта. Судоводитель...
Николай Ожеван iconВшивков николай Николаевич
Вшивков николай Николаевич, капитан на судах Мурманского тралового флота. В 1960-е годы возглавлял экипажи рт «Мста», «Молдавия»,...
Николай Ожеван iconЧашин николай Борисович
Чашин николай Борисович, капитан на судах Мурманского тралового флота. В 1980-х годах возглавлял экипажи траулеров «Алупка», «Молодогвардеец»....
Николай Ожеван iconПерегудов николай Васильевич
Перегудов николай Васильевич, капитан на судах Северного бассейна. Возглавлял экипажи рт «Херсон» в 1967 году, траулера «Котельнич»...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов