Эдмунд Гуссерль icon

Эдмунд Гуссерль



НазваниеЭдмунд Гуссерль
страница1/5
Дата конвертации10.08.2012
Размер0.96 Mb.
ТипИсследование
  1   2   3   4   5

Эдмунд Гуссерль

Логические исследования

Том II. Исследования по феноменологии и теории познания

Исследование I

Выражение и значение

Глава I. Существенные различения

§1. Двойственный смысл термина “знак”

Термины “выражение” и “знак” нередко рассматриваются как равнозначные. Однако небесполезно обратить внимание на то, что в обыденной речи они вообще никоим образом не совпадают. Каждый знак есть знак для чего-либо, однако не каждый имеет некоторое “значение”, некоторый “смысл”, который “выражен” посредством знака. Во многих случаях даже нельзя сказать, что знак “обозначает” то, относительно чего он назван знаком. И даже там, где говорят таким образом, следует обратить внимание на то, что акт обозначения (das Bezeichnen) не всегда будет расцениваться как тот “акт придания значения” (das Bedeuten), который характеризует выражения. А именно, знаки в смысле признаков (Anzeichen) (метка, клеймо (Kennzeichen, Merkzeichen)) и т.д. ничего не выражают, путь даже они наряду с функцией оповещения выполняют еще некоторую функцию значения. Если мы ограничимся сначала, как это мы непроизвольно привыкли делать, когда мы говорим о выражениях, теми выражениями, которые фигурируют при общении в живой речи, то при этом кажется, что понятие оповещения по сравнению с понятием выражения является по объему более широким. Однако оно ни в коем случае не является родом в отношении содержания. Акт придания значения не есть вид существования знака в смысле оповещения (Anzeige). Только потому его объем является более узким, что акт придания значения — в коммуникативной речи — каждый раз переплетен с функцией оповещения, а последнее, в свою очередь, образует более широкое понятие именно потому, что оно может иметь место и без такого переплетения. Однако выражения развертывают свою функцию значения и в душевной жизни в одиночестве, где они более не функционируют как признаки. В действительности оба понятия знака не образуют отношения более широкого и более узкого понятия. Все это требует более детального рассмотрения.

§2. Сущность оповещения (Anzeige)

Из двух понятий, связанных со словом знак, мы рассмотрим в первую очередь понятие признака.

Существующее здесь отношение мы называем оповещением (Anzeige). В этом смысле клеймо есть знак раба, флаг — знак нации. Сюда относятся вообще “метки” (Merkmale) в первичном значении слова как “характерные” свойства, присущие объектам и позволяющие их распознать.

Понятие признака, однако, шире, чем понятие метки. Мы называем марсианские каналы знаком того, что существуют разумные обитатели Марса, ископаемые кости — знаком существования допотопных животных и т. д. Сюда же относятся и знаки-напоминания, как, например, пресловутый узелок на платке, как памятники, и т. д.
Если подобного рода вещи, процессы и их определенности создаются намеренно, чтобы функционировать в качестве признаков, то тогда они называются знаками, все равно, выполняют ли они именно свою функцию или нет. Только тогда, когда образуют знаки целенаправленно и с намерением оповестить о чем-либо, то говорят при этом об обозначении (Bezeichnen), и причем, с одной стороны, по отношению к действию, в котором создаются метки (выжигание клейма, записывание мелом долгового обязательства и т. д.), а с другой стороны, в смысле самого оповещения, следовательно, по отношению к объекту, о котором следует оповестить, т.е. к обозначенному объекту.

Эти и подобные различия не лишают понятие признака его сущностного единства. В собственном смысле мы можем только тогда назвать нечто признаком, когда оно и где оно фактически служит для некоторого мыслящего существа в качестве оповещения о чем-либо. Если мы хотим понять общее, присутствующее во всем этом, то мы должны обратиться к таким случаям в их живом функционировании. В качестве общего мы находим в них то обстоятельство, что какие-либо предметы или положения дел, о наличии которых кто-либо обладает действительным знанием, оповещают его о наличии других определенных предметов и обстоятельств дел в том смысле, что убежденность в бытии одних переживается им как мотивация (и причем сама мотивация не усматривается как таковая) убежденности в бытии или мотивация предположения бытия других. Между актами суждения, в которых конституируются для мыслящего оповещающее и указанное в этом оповещении положение дел, мотивация создает дескриптивное единство, которое не следует понимать как, скажем, фундированное в актах суждения “качество формы” (Gestaltsqualitaet); сущность оповещения заключается в этом единстве. Говоря яснее: мотивированное единство актов суждения само имеет характер единства суждений и, таким образом, обладает в своей целостности являющимся предметным коррелятом, единством положения дел, которое, как кажется, существует в нем, полагается в нем. И это положение дел означает, очевидно, не что иное, как то, что некоторые вещи могли бы или должны существовать, так как даны другие вещи. Это “так как”, понятое как выражение предметной связи, есть объективный коррелят мотивации как некоторой дескриптивно своеобразной формы сплетения актов суждений в один акт суждения.

§3. Указание и доказательство

Феноменологическое положение дел изображено при этом в такой общей форме, что оно вместе с указанием, [присущим] оповещению (Hinweis der Anzeige), охватывает также и доказательство истинного вывода и обоснование. Эти два понятия следует, пожалуй, разделить. Выше мы уже наметили это различие, когда подчеркнули отсутствие ясной осознанности (Uneinsichtigkeit) в оповещении. В самом деле, там, где мы о наличии одного положения дел заключаем, усматривая это с очевидностью, исходя из другого положения дел, мы не называем последнее оповещением или знаком первого. И наоборот, о доказательстве в собственно логическом смысле речь идет только в случае усмотренного с очевидностью следствия или в случае возможности такого усмотрения. Конечно, многое из того, что мы выдаем за доказательство, в простейшем случае за вывод, не усматривается с очевидностью и даже является ложным. Однако, считая это доказательством, мы все же претендуем на то, что следствие будет усмотрено с очевидностью. При этом обнаруживается следующая связь: субъективному процессу выведения и доказательства соответствует объективный вывод и доказательство, или объективное отношение между основанием и следствием. Эти идеальные единства не представляют собой соответствующие переживания суждений, но их идеальные “содержания”, положения. Посылки доказывают логический вывод, кто бы ни высказывал эти посылки и логический вывод, кто бы ни выражал единство обоих. В этом обнаруживает себя идеальная закономерность, которая выходит за пределы связанных посредством мотивации hic et nunc суждений и охватывает в сверхэмпирической всеобщности все суждения этого же содержания, и более того, все суждения этой же “формы” как таковые. Именно эта закономерность осознается нами субъективно в усматриваемом с очевидностью обосновании, и сам закон — посредством идеирующей рефлексии на содержания пережитых в единстве актуальной мотивационной связи суждений, следовательно, на соответствующие утверждения.

В случае оповещения обо всем этом нет речи. Здесь как раз исключено очевидное усмотрение и, говоря объективно, познание идеальной связи соотносимых содержаний суждений. Там, где мы говорим, что положение дел А есть оповещение о положении дел В, что бытие одного указывает на то, что сушествует также и другое, то здесь мы можем ожидать с полной определенностью, что мы действительно обнаружим это последнее, однако, говоря таким образом, мы не имеем в виду, что между А и В наличествует отношение объективно необходимой связи; содержания суждений не выступают здесь для нас в отношении посылок и выводов. Конечно, случается так, что там, где объективно существует обосновывающая связь (и причем непосредственная), мы также говорим об оповещении. То обстоятельство, что алгебраическое уравнение имеет нечетную степень, служит (так мы, например, говорим) математику знаком того, что оно имеет по меньшей мере один действительный корень. Однако, если быть более точным, то мы реализуем при этом только возможность того, что констатация нечетности степени уравнения служит математику — без того, чтобы он действительно воспроизводил усматриваемый с очевидностью ход доказательства — как непосредственный, лишенный очевидности мотив, чтобы принять в расчет включенное в закономерную связь свойство уравнения для своих математических целей. Там, где имеет место нечто подобное, там, где определенное положение дел действительно служит признаком для другого положения дел, которое, если его само сделать предметом рассмотрения, может оказаться следствием первого, первое обстоятельство дел выполняет эту функцию в мыслящем сознании не в качестве логического основания, но благодаря связи[1], которая превращает проведенное ранее действительное доказательство или даже основанное на авторитете усвоение в одно из наших убеждений как психических переживаний или диспозиций. В этом ничего не меняет, естественно, сопровождающее иногда, однако просто превратившееся в привычку знание об объективном существовании рациональной связи.

Если же оповещение (или мотивационная связь, в которой оно проявляется как объективно данное отношение) не имеет существенного отношения к необходимой связи, то, конечно, можно спросить, не должно ли оно иметь сущностное отношение к вероятностной связи. Там, где одно указывает на другое, там, где убежденность в бытии одного эмпирически (т. е. случайным, не необходимым образом) мотивирует убежденность в бытии другого, не должна ли тогда мотивирующая убежденность содержать вероятностное основание для мотивированной?. Здесь не место подробно рассматривать этот напрашивающийся вопрос. Следует только заметить, что положительный ответ, разумеется, будет верным в той мере, в какой верно то, что такого рода мотивации подчиняются некоторой идеальной юрисдикции, позволяющей говорить об оправданных и неоправданных мотивах; следовательно, в объективном отношении, о действительном оповещении (имеющем силу, т.е. обосновывающем вероятность и иногда эмпирическую достоверность) в противоположность кажущемуся (не имеющему силы, т.е. не представляющему собой основание вероятности). Можно было бы привести в качестве примера спор о том, представляют ли собой вулканические проявления действительный признак того, что земные недра находятся в огненно-текучем состоянии и т.п. Одно верно, что там, где речь идет о признаке, не предполагается некоторое определенное отношение вероятности. Как правило, когда мы говорим о признаке, то основу нашей речи составляют не просто предположения, но суждения твердой убежденности; поэтому в области признанной нами идеальной юрисдикции прежде всего выдвигается требование ввести более скромное ограничение убежденности простым предположением.

Замечу еще, что нельзя обойтись без того, чтобы не говорить о мотивации в общем смысле, который включает в себя одновременно обоснование и эмпирическое указание (Hindeutung). Ибо здесь фактически имеет место совершенно несомненная феноменологическая общность, которая достаточно очевидна, чтобы обнаружиться даже в обыденной речи: ведь мы говорим вообще о выводах и следствиях в эмпирическом смысле, как об оповещении. Эта общность простирается, очевидно, еще намного дальше, она охватывает область феноменов души и в особенности феноменов воли, только в которой говорится о мотивах в первичном смысле. Также и здесь играет свою роль это “так как”, которое в языковом отношении простирается вообще так же далеко, как и мотивация в самом широком смысле. Поэтому я не могу признать оправданными упреки Мейнонга[2] в адрес терминологии Брентано. В одном, однако, я полностью с ним согласен, что при восприятии мотивированности ни в коем случае речь не идет о восприятии причинности.

§4. Экскурс в отношении возникновения оповещения из ассоциации

Психические факты, из которых берет свое “происхождение” понятие признака, т.е. на основе которых оно может быть схвачено абстрактно, относятся к широкой группе фактов, которые могут быть охвачены традиционным термином “ассоциация идей”. Ибо к этому термину принадлежит не только то, что выражают законы ассоциации, факты “обобществления” идей посредством “пробуждения”, но и дальнейшие факты, в которых ассоциация обнаруживает себя как творческая, как раз создающая дескриптивно своеобразные свойства и формы единства[3]. Ассоциация не просто вызывает в сознании определенные содержания и предоставляет им соединиться с данными содержаниями, как предписывает законосообразно сущность одних и других (их родовая определенность). Она, конечно, не служит помехой единствам, основанным исключительно на содержаниях, например, единству визуальных содержаний в поле зрения и т.п. Однако она создает к тому же новые феноменологические свойства и единства, которые как раз не имеют своей необходимой законосообразной основы ни в самих пережитых содержаниях, ни в их типизированных абстрактных моментах[4]. Если А вызывает в сознании В, то оба они не просто осознаются одновременно или последовательно, но обычно становится ощутимой еще их взаимосвязь, сообразно которой одно указывает на другое, а последнее выступает как принадлежащее первому. Формирование из их простого сосуществования сопринадлежности — или, чтобы это обозначить поточнее — формирование из них сопринадлежности в являющихся интенциональных единствах — это есть непрерывная работа ассоциативной функции. Любое единство опыта как эмпирическое единство вещи, процесса, порядка и отношений вещей есть феноменальное единство благодаря ощущаемой сопринадлежности единообразно выделяющихся частей и сторон являющейся предметности. Одно указывает в явлении на другое в определенном порядке и связи. И само единичное в этом процессе прямого и обратного указания не есть просто пережитое содержание, но являющийся предмет (или его часть, его признак (Merkmal) и т.п.), который являет себя только потому, что опыт придает содержаниям новое феноменологическое свойство, в соответствии с чем они более не обладают значимостью сами по себе, но делают представимым отличный от них предмет. К совокупностям этих фактов относится еще и факт оповещения, в соответствии с которым предмет или положение дел не только напоминает о некотором другом и таким способом указывает на него, но первый одновременно свидетельствует о другом, склоняет к допущению, что он равным образом существует, и это, как было описано, непосредственно ощутимо.

§5. Выражения как знаки, обладающие значением. Отделение не относящегося сюда смысла выражения.

От оповещающих знаков мы отличаем знаки, обладающие значением, т.е. выражения. Термин “выражение” мы берем, конечно, в некотором более узком смысле. Его область значимости исключает кое-что из того, что в нормальной речи называется выражением. Обычно следует оказывать давление на язык там, где необходимо терминологически фиксировать понятия, для которых имеются в распоряжении только термины, обладающие более чем одним смыслом. В качестве предварительного шага мы устанавливаем, что любая речь и любая ее часть, так же как любой сущностно однородный знак есть выражение, причем независимо от того, действительно ли произносится эта речь, т.е. направлена ли она с целью коммуникации к другой какой-либо личности, или нет. Напротив, мы исключаем мимику и жесты, которые непроизвольно сопровождают нашу речь и во всяком случае не служат целям сообщения или в которых находит “выражение” душевное состояние личности, понятное для окружающих. Такого рода “проявления” не суть выражения в смысле речи, в сознании того, кто выражает себя, они не находятся в феноменальном единстве с выраженными переживаниями, как это происходит в случае речи; в них ничего не сообщается другому, при их проявлении не хватает интенции, чтобы явным образом сформировать какую-либо “мысль”, будь это для других, будь это для самого себя, когда находятся наедине с собой. Короче говоря, такого рода “выражения” не имеют никакого собственного значения. Здесь ничего не меняется оттого, что Другой (Zweiter) может истолковывать наши непроизвольные проявления (например, “изменение выражения”) и что благодаря им он может узнавать о наших внутренних мыслях и движениях души. Они “означают” для него нечто в той мере, в какой он как раз их истолковывает; однако и для него они не обладают никакими значениями в точном смысле языковых знаков, но только в смысле оповещений.

Дальнейшее рассмотрение должно будет довести это различие до полной понятийной ясности.

§6. Вопрос о феноменологических и интенциональных различениях.

которые принадлежат выражениям как таковым

Обычно в отношении к любому выражению различают две вещи:

1. Выражение в соответствии с его физической стороной (чувственно воспринимаемые знаки, артикулированный звуковой комплекс, буквы на бумаге и т. д.);

2. Определенную совокупность психических переживаний, которые присоединены ассоциативно к выражению и делают его посредством этого выражением чего-либо.

Большей частью, эти психические переживания называют смыслом, или значением выражения, и притом, придерживаясь мнения, что такое обозначение согласуется с тем, что означают эти термины в нормальной речи. Мы увидим, однако, что это понимание неверно и что простого различия между физическим знаком и смыслопридающим переживанием вообще, и в особенности для логических целей, недостаточно.

Это обстоятельство уже давно было замечено в особенности по отношению к именам. По отношению к любому имени проводили различие между тем, о чем оно “извещает” (т. е. о психических переживаниях), и тем, что оно означает. И опять, между тем, что оно означает (смыслом, “содержанием” номинального представления), и тем, что оно называет (предметом представления). Подобные различения мы найдем необходимыми для всех выражений и должны будем с точностью исследовать их сущность. В соответствии с этими различениями мы разграничили понятия “выражение” и “признак”, хотя при этом не оспаривается, что в живой речи выражения функционируют одновременно и как признаки, к рассмотрению чего мы сразу же приступим. Позднее к этому добавятся еще и другие важные различия, которые касаются возможных отношений между значением и иллюстрирующим созерцанием и созерцанием, приводящим к очевидности (evidentmachend). Только принимая во внимание эти отношения, можно тщательно отграничить понятие значения и в дальнейшем провести фундаментальное противопоставление символической функции значений и их познавательных функций.

§7. Выражение в коммуникативной функции

Давайте рассмотрим — чтобы можно было выработать существенные в логическом отношении различия — выражение прежде всего в его коммуникативной функции, которую оно первично призвано осуществить. Артикулированный звуковой комплекс (или записанные буквы) становится сказаным словом, речью, в которой нечто вообще сообщается, лишь вследствие того, что говорящий создает его в намерении “высказаться о чем-либо”, другими словами, что он придает этому комплексу в определенных психических актах некоторый смысл, который он хочет сообщить слушающему. Это сообщение становится, однако, возможным вследствие того, что слушающий также понимает интенцию говорящего. И он совершает это в той мере, в какой он понимает говорящего как личность, которая производит не просто звуки, но говорит ему [нечто], которая, следовательно, одновременно со звуками осуществляет определенные смыслопридающие акты, о которых она его извещает и, соответственно, смысл которых она хочет ему сообщить. То, что прежде всего делает возможным духовное общение и превращает связную речь в речь, заключено в корреляции между физическими и психическими переживаниями общающихся друг с другом личностей, корреляции, опосредованной физической стороной речи. Говорение и слушание, извещение о психических переживаниях в говорении и принятие извещения о них в слушании соединены друг с другом.

Если эту связь сделать объектом внимания, то можно сразу же осознать, что все выражения в коммуникативной речи функционируют как признаки. Они служат слушающему знаками “мыслей” говорящего, т.е. знаками его смыслодающих психических переживаний, так же как и прочих психических переживаний, которые принадлежат к интенции сообщения. Эту функцию языковых выражений мы называем извещающей (kundgebende) функцией. Содержание извещения образуют извещаемые психические переживания. Смысл предиката извещать мы можем понимать в более узком и более широком смысле. Узкий смысл мы ограничиваем смыслодающими актами, в то время как более широкий может охватывать все акты говорящего, которые на основе его речи вкладывает в него слушающий (иногда вследствие того, что в этой речи говорится о них). Так, например, когда мы высказываем пожелание, суждение, в котором высказывается пожелание, есть извещение в более узком смысле, само пожелание — извещение в более широком смысле. Точно так же и в случае обычного высказывания о восприятии, которое сразу же интерпретируется слушающим как принадлежащее к актуальному восприятию. Об акте восприятия извещается при этом в более широком смысле, о надстраивающемся на нем суждении — в более узком смысле. Мы тотчас замечаем, что обычный способ речи позволяет обозначить переживания, о которых извещается, как получившие выражение.

Понимание извещения не есть понятийное знание об извещении, не есть суждение вида высказывания; но оно состоит просто в том, что слушающий в [непосредственном] созерцании постигает (апперцепирует) говорящего как личность, которая то-то и то-то выражает, или, как мы при этом можем сказать, воспринимает его как личность. Если я кого-либо слушаю, я воспринимаю его именно как говорящего, я слушаю то, что он рассказывает, доказывает, желает, в чем он сомневается и т.д. Слушающий воспринимает извещение в том же самом смысле, в котором он воспринимает саму извещающую личность — хотя все же психические феномены, которые делают личность личностью, не могут быть даны при созерцании другого как то, что они суть. В обыденной речи мы говорим также о восприятии психических феноменов других (fremd) личностей, мы “видим” их гнев, боль и т.д. Этот способ речи совершенно корректен, пока воспринятыми считаются внешние телесные вещи и, вообще говоря, пока понятие восприятия не ограничивается адекватным восприятием, созерцанием в самом строгом смысле. Если же сущностный характер восприятия состоит в том, чтобы в созерцающем полагании (Vermeinen) схватить саму вещь или сам процесс как теперь присутствующий — и такое полагание возможно, ибо дано в несравненном большинстве случаев без всякого понятийного, эксплицитного схватывания, — тогда принятие извещения есть простое восприятие извещения. Конечно, здесь уже существует как раз затронутое нами существенное различие. Слушающий воспринимает, что говорящий выражает определенные психические переживания; однако он сам их не переживает, о них он обладает не “внутренним” но “внешним” восприятием. Это большая разница между действительным схватыванием некоторого бытия в адекватном созерцании и предположительным его схватыванием на основе созерцательного, но не адекватного представления. В первом случае [мы имеем дело] с пережитым, в последнем — с предполагаемым бытием, которое вообще не соотнесено с истиной. Взаимное понимание требует как раз определенного соответствия обоюдных, развертывающихся в извещении и принятии извещения психических актов, однако ни в коем случае не их полного равенства.

  1   2   3   4   5




Похожие:

Эдмунд Гуссерль iconЭдмунд Гуссерль
Однако более глубокое основание необходимости начинать логику с анализа языка Милль видит в том, что иначе не было бы возможности...
Эдмунд Гуссерль iconДокументы
1. /Э. Гуссерль - Феноменология.doc
Эдмунд Гуссерль icon«Гуссерль, его биография и труды»
Платона, имеющих онтологический (бытийственный) статус, "сущности" Г. выступают лишь в качестве "значений", не обладающих сферой...
Эдмунд Гуссерль iconЭдмунд Фелпс
Неокейнсианец. Наиболее известен своими работами в области микроэкономики. Используя в качестве основы теорию ожиданий, занимался...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов