Сергей сергеевич аверинцев: к творческому портрету учёного icon

Сергей сергеевич аверинцев: к творческому портрету учёного



НазваниеСергей сергеевич аверинцев: к творческому портрету учёного
страница1/3
Дата конвертации27.08.2012
Размер0.65 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3

СЕРГЕЙ СЕРГЕЕВИЧ АВЕРИНЦЕВ:

К ТВОРЧЕСКОМУ ПОРТРЕТУ УЧЁНОГО


И в конце концов выяснилось то, что выясняется всегда: что времени нужны не те, кто ему, времени, поддакивает, а совсем другие собеседники.

С.С.Аверинцев. Памяти А.Ф.Лосева


1.


Сергей Сергеевич Аверинцев (10.12.1937 – 21.2.2004) – филолог-классик, византинист, библеист, исследователь европейской и русской культуры, историк религии, переводчик и комментатор множества текстов на древних и новых языках (среди них - сочинения Платона, Аристотеля, Плутарха, Ефрема Сирина, Фомы Аквинского; латинская, греческая и сирийская литургическая поэзия; ряд ветхозаветных книг; ранние христианские апокрифы и синоптические Евангелия; немецкая и французская поэзия 19 – 20 веков). Уже одно это, далеко не полное перечисление направлений его гуманитарной работы кажется удивительным. Но есть в Аверинцеве нечто еще более удивительное, чем «возрожденческая» широта интересов и способностей и несравненная эрудиция в каждой из этих сложнейших областей: любой его труд и вся его деятельность в целом не укладываются в известные рубрики гуманитарных «специальностей» и жанров. Так, его энциклопедическая статья представляет собой и критический обзор наличных знаний и мнений, и собственное решение темы (невероятно сжатые выводы из огромной работы, изложение которой должно было бы занять тома), и маленький художественный шедевр, своего рода поэму в дискурсивной форме. Но и это не все! как правило, такая статья представляет собой урок нравственности – но нравственности не бытовой, а, если угодно, метафизической. По словам С.Г.Бочарова, «филолог Аверинцев оставил нам свой энциклопедический словарь не просто важнейших понятий – важнейших слов нашей жизни («любовь», «спасение», «чудо», «судьба» и многое другое)… Этот филолог был светский проповедник, в выступлениях на разные темы походя формулировавший уроки поведения…»1 Позволю себе уточнить: уроки не столько поведения, сколько обращения к тому источнику, из которого проистекает всякий жизненный выбор, всякое поведение - к virtus humana (русский перевод: «добродетель человека» - значительно сужает смысл этого слова). Словами самого Аверинцева это можно назвать «этической перспективой, свободной от поверхностной морализации»2

Мысль Аверинцева выходит за пределы собственно филологического анализа и вступает в области философии (общей антропологии и этики) и богословия (экзегетики и христианской апологетики). Если говорить точнее, следует переменить вектор на противоположный: мысль Аверинцева исходит из некоторых начал, более общих, чем те, которыми располагает обычно «предметный» филолог, и оттуда спускается к своему конкретному предмету.
Эта ясная - и именно в силу своей ясности - крайне нетривиальная мысль, охватывающая эпохи и языки, находящая связи в самых отдаленных явлениях культурной истории, уникальна по своей «жанровой» природе: это мысль одновременно филолога и философа, антрополога и богослова, историка и просветителя, аналитика и ритора, христианского апологета и политического мыслителя.

Однако мыслью в случае Аверинцева дело не исчерпывается: не меньшее его достижение - это его язык, его письмо, его своеобразное красноречие. Первые публичные выступления Аверинцева поразили читателя прежде всего как факт языка. То, что в нем изумляло, - это забытое богатство русского словаря (свободно принимающего в себя ученые варваризмы) и уверенная свобода в обращении с ним, сила и точность слова, обдуманность и красота изложения, трезвого и поэтичного одновременно, – все то, что к этому времени в нашей стране казалось попросту невозможным. Не говоря уже о цитатах на многих языках, новых и древних, припоминаемых по ходу речи ex improviso. Время – после десятилетий принудительного молчания, казенной «новоречи», внедрения не просто «низовой», но уголовной речевой стихии даже в язык интеллигенции (расплата за лагеря, по слову Ахматовой) – это время было мучительно косноязычным3. Если темой шестидесятничества была свобода публичного высказывания и право на «инакомыслие», то здесь решалась более сложная вещь: проблема качества этой «иной» мысли и слова. Вопрос был в том, каким образом человек может обрести свое, в действительности свободное слово (свободное, среди прочего, и от тяжелого невежества), то есть не только право независимо мыслить и говорить – но и способность делать это всерьез. Другая новизна общественной позиции «культурного сопротивления» состоит в том, что, в отличие от «шестидесятников», они (в первую очередь Аверинцев, но то же можно отнести и к И.Бродскому) перестали говорить с идеологией, даже в форме ее прямого обличения: « мое поколение было первое, которое увидело, что у идеологии нет лица, нет даже злого лица, что разговаривать не с кем»4

Явление юного Аверинцева, в середине 60-х годов заговорившего как «власть имеющий» о таких предметах, которые большинству его современников (гуманитариев, в том числе) были просто неведомы, словами, о существовании которых не знали или забыли, производило впечатление чуда: откуда такое? Такого быть не может: все похожее на это кончилось два поколения назад! Можно добавить, что первые читатели и слушатели Аверинцева не могли еще оценить, что это было не просто чудесное воскрешение, казалось бы, окончательно истребленной «культурной революцией» русской культуры, но ее обновление и продолжение. Новизна слова Аверинцева остается неоцененной и поныне, поскольку оно обновляет и само представление о «новизне», привычное для 20 века.

Итальянский славист Витторио Страда в поминальных заметках сказал об Аверинцеве так: «Его служение было плодом русской культуры, островки которой сохранились вопреки всем невзгодам советской эпохи, и которая в нем, родившемся в 1937 году, пережила свое возрождение и обновление.»5 Это обновление, новый путь мысли и чувства, который открывал Аверинцев, нам и хотелось бы обсудить. Но начнем с общего хронологического очерка.


2.


Всякий ответственный разговор о себе Сергей Сергеевич Аверинцев начинал с истории семьи: действительно, странным образом сохранившегося островка «жилой» жизни среди «нежилых жилых домов» (словами старшего друга Аверинцева, А.В.Михайлова6) или «общей социально-психологической аномалии подсоветского бытия и образования» (словами Р.Гальцевой )7. По свидетельству Аверинцева, «атмосферу родительского дома определяло то обстоятельство, что его отец, биолог С.В.Аверинцев (1875 – 1957), был еще дореволюционным профессором, интеллигентом старой формации, много рассказывавшим сыну о прежней России и о прежней Европе, особенно о Германии самого начала века (где совершенствовал свои знания после окончания Петербургского Университета)»8 Аверинцев вырос в кругу друзей отца (тех, кого называли «бывшими», «старорежимными» или, крепче и проще, «врагами народа»), среди дореволюционных изданий и, волей обстоятельств (болезненности, не позволившей ему до 5 класса посещать школу), «неестественно мало для советского человека знал обо всем советском»9 . Но что он кровно знал, это динамику русской истории: его отец, ученый-естественник, читавший сыну Горация на латыни, был сыном крестьянина, который родился в крепостном сословии! В памяти семьи Аверинцева была страна, в которой возможны были такие траектории жизни: из крепостной деревни к геттингенскому профессорству.

Этот чудом сохраненный мир, свой мир, занимавший одну комнату в московской коммунальной квартире, не был музейной резервацией: это была осажденная и осаждаемая крепость. Мысль о верности – одна из магистральных мыслей Аверинцева – была выношена им с детства. «К 14 годам была выбрана намеренно «старомодная» профессия – классическая филология, изучение древних языков и античной литературы».10 Аверинцев поступает на классическое отделение филологического факультета Московского Университета и в 1961 году заканчивает его, затем – аспирантуру. Уже с 1961 года начинают публиковаться его энциклопедические статьи, обнаруживающие поразительную зрелость автора и владение знаниями в тех областях, к которым уже несколько поколений соотечественников не имели доступа (например, статьи «Августин», «Аврелий», «Боэций» в КЛЭ).

Настоящим дебютом Аверинцева становится его монографический труд «Плутарх и античная биография: к месту классика жанра в истории жанра», защищенный в 1967 году в качестве кандидатской диссертации (изданный в книжном варианте только в 1973). Отмеченный в 1968 году премией Ленинского комсомола (эта премия стала для автора своего рода охранной грамотой на многие годы), «Плутарх» сразу же делает Аверинцева одним из центральных участников культурной жизни, человеком, «которого ждали». С этого момента его авторитет и востребованность только растут и в течение нескольких лет он становится живой легендой. «Не помню кто, не то Аристотель, не то Аверинцев сказал…» - эта шутка из скетча Венедикта Ерофеева дает понять масштаб этой легенды к началу 70-х годов. Как в иные времена другое «веселое имя», Пушкин, имя «Аверинцев» стал паролем, которым перекликались «свои» в окружающей темноте. Его слово стало символом «нарушения общественного неприличия» (автохарактеристика самого Аверинцева) – и призывом к такому «нарушению».

В «Плутархе» заявлены многие магистральные темы Аверинцева: его сосредоточенность на феномене «перекрестка» (в случае Плутарха – это перекресток римской и греческой традиций, с одной стороны; гуманистической трезвости и почтения к традиционной мифологии – с другой); его любовь к «мирным», не радикальным историческим фигурам, к интуиции меры и здравого смысла. Образу Плутарха в трудах Аверинцева в дальнейшем составят своего рода параллели библейский Сирах, греческие Отцы Церкви, Фома Аквинский, Вячеслав Иванов.

Ранний успех Аверинцева напоминал сюжет Андерсена: странный, «чужой», преследуемый своими одноклассниками мальчик становится любимцем общества, его гордостью, властителем дум, «нашим Сережей»! На его лекции о самых диковинных предметах (таких, как византийский эпос Нонна Панополитанского) сходится «вся Москва». Этот внешний успех потребовал от Аверинцева нового труда: преодоления своей почти парализующей застенчивости (о которой вспоминают все, кто знал его в ранние годы), принятия на себя ответственности не только кабинетного ученого, но публичного лица, ритора и педагога. О постоянном внутреннем труде как основе «феномена Аверинцева» пишет его старший друг А.В.Михайлов (которому, по словам Аверинцева, он обязан своим посвящением в музыку и многим другим): «Сергей Сергеевич создан своим трудом. Лишь благодаря этому очень многое давалось ему без труда»11. Отметим, что само представление о таком труде - не конкретно предметном, не производительном, но о труде духовном, о постоянном внутреннем самосоздании, самообновлении, о гетевском «Умри – и стань!» - было практически забыто в стране, где «труд» официально объявлялся вершиной человеческих добродетелей. Это, однако, не так странно: труд такого рода может привлекать только свободного человека.

Параллельно с поздней античностью Аверинцев «первой эпохи» занимается европейской философией (сотрудничество в эпохальной «Философской Энциклопедии», статьи для журнала «Вопросы философии»), историей христианства (такие статьи, как «Христианство», «Новый Завет», «Обращение», «Откровение», «Протестантизм», «Теодицея», «Теология», «Эсхатология» и другие, помещенные в «Философской Энциклопедии»), эстетикой и философией искусства (составление совместно с А.В.Михайловым антологии текстов из истории западной философии искусства, начиная с О.Шпенглера, запрещенной к изданию; редактирование перевода «Философии искусства» Шеллинга). По свидетельству Аверинцева, это сочинение Шеллинга сохранило для него значение на долгие годы. Отдельные статьи из не допущенной к изданию антологии – об О. Шпенглере, Ж. Маритене, К.Г.Юнге, И. Хейзинге – публиковались в журналах «Вопросы философии» и «Вопросы литературы».

Вообще воздействие германской гуманитарной традиции на мысль Аверинцева (и отчасти на его стиль) остается заметным и позже, в трудах по византинистике, латинскому средневековью, в теоретико-литературных исследованиях. Не только «германский гений» высокой мысли, один из ее главных даров - интуиция морфологии (чрезвычайно важная для метода Аверинцева) и особая германская любовь к греческому началу Европы, германская академическая традиция с ее широтой и основательностью во многом определили творческий облик Аверинцева: его страстной любовью была немецкая поэзия. В разные годы он переводил и комментировал стихи Гельдерлина, Брентано, Гете, Г.Гессе, Р.М.Рильке, Г.Тракля, а также Нелли Закс и Пауля Целана и других немецких поэтов, чьи стихи он мог часами декламировать наизусть. Нередки в его текстах (особенно первого периода) цитаты из последнего классического романиста Европы, немецкого «гражданина мира» Томаса Манна, ссылки на Г.Гессе (эти два имени Аверинцев относит к своим преходящим увлечениям).

Другой европейской компонентой его стиля и строя мысли стала, несомненно, «британская нота»: христианская эссеистика рыцаря «здравого смысла» К.Честертона, апологетические и историко-культурные сочинения К.С.Льюиса. Но эта встреча произойдет позднее, под воздействием переводчицы английских христианских моралистов Н.Л.Трауберг.

Во французской словесности Аверинцев находил родство с Полем Клоделем, Бернаносом, Ш.Пеги.

Среди своих европейских учителей сам Аверинцев называет Ж.Маритена, Э.Жильсона (в Европе об Аверинцеве порой говорят как о «русским Жильсоне»), а также Р.Гвардини и Э.Пшивару (по преимуществу католических философов). Прекрасно знал он и мыслителей других направлений: М.Хайдеггера, Г.-К.Юнга, М.Бубера, К.Ясперса, П.Тиллиха, К.Барта и других. «Знал» в случае Аверинцева значит и: обдумал, учел и сообщил о них читателю. Но самым глубоким и формообразующим европейским воздействием для Аверинцева стал Аристотель. Слабость «антиутопической» аристотелевской традиции (христианского аристотелизма, «внутренней формы западной культуры», его словами) в русской культуре Аверинцев считал чрезвычайно печальным обстоятельством и многое сделал, чтобы заполнить эту лакуну. Веничка Ерофеев, «путающий» его с Аристотелем, схватил суть дела.

Что касается русских учителей, Аверинцев говорит о собственной принадлежности к «традиционно русским поискам цельного понимания культуры и человека»12, выраженной для него, прежде всего, в работах А.Ф.Лосева, о. Павла Флоренского, М.М.Бахтина, Д.С.Лихачева, а также в сочинениях Владимира Соловьева и Вяч. Иванова. Первоначальным воздействием А.Ф.Лосева определялись многие его литературные и философские интересы. Позднее отношение Аверинцева к Лосеву, как и к Бахтину и Флоренскому, принимало форму довольно острой полемики. С каждым из названных мыслителей (и с традицией «русской религиозной мысли» в целом) эта полемика велась по разным поводам, но основным требованием Аверинцева всегда оставалась ясность и ответственность мысли, «переспрашивание себя» и предположение возможного вопроса со стороны собеседника. Его врагом всегда было авторитарное, «жреческое» изложение собственных взглядов, выход автора из ситуации диалога. Ему претила малейшая тень утопизма.

Вероятно, еще большее значение, чем русская мысль, для Аверинцева имела русская поэзия: древнерусская словесность и церковнославянская гимнография, Державин, Жуковский, Пушкин (предметы его позднейших монографических исследований), авторы двадцатого века: Вяч. Иванов, А.Ахматова, М.Цветаева, Б.Пастернак, О.Мандельштам (при этом он сохранял отстраненное отношение к таким великим авторам, как Александр Блок и Велимир Хлебников). Знание и глубокое чувство допетровской словесности и древнерусского искусства по существу вводило в общеславянское наследство (прежде всего, в круг культур Slavia Orthodoxa, православного славянства). Не удивительно, что особой благодарностью и признанием Аверинцева почтили в славянских традиционно православных странах: в Болгарии, Сербии, Украине, Белоруссии, где труды его переводились раньше всего, и где впоследствии он был удостоен самых высоких наград и званий. Впрочем, и Польша отвечала Аверинцеву особым вниманием: на польском языке книга его стихов вышла раньше, чем в России.

В духовном отношении чрезвычайно значительной для Аверинцева была мысль и личность Митрополита Сурожского Антония (Блума), с которым его связывали многолетние личные отношения, дружба с о. Александром Менем (позднее – сотрудничество со Свято-Филаретовским Богословским институтом и его создателем, о. Георгием Кочетковым).


Каждое из публичных выступлений Аверинцева этих лет становилось общественным событием, пробивающим бреши в культурном «железном занавесе» и открывающим читателю новые смысловые, эстетические, этические пространства. Несоответствие смысла и тона этих работ официальной идеологии («общественному неприличию») казалось скандальным. Тем не менее, Аверинцев, при всех неприятностях, которые такая нескрываемая инаковость не могла не провоцировать, оставался «дозволенным» автором. Самым печальным уроном его деятельности, причиненным со стороны режима, вероятно, можно считать отчуждение Аверинцева от регулярного преподавания. Его редкий дар университетского наставника не был пущен в дело, и следствием этого в конце концов стало то, что академической «школы Аверинцева» не сложилось ни в отечественной медиевистике, ни в классике, ни в общей теории литературы, ни в сравнительной типологии культур.


4.


В 1969 – 1971 годах Аверинцев (по инициативе акад. В.Н.Лазарева) читает свой эпохальный курс по византийской эстетике на историческом факультете МГУ. В этом курсе «публикуются» плоды его интенсивных занятий средневековой и особенно ранневизантийской культурой, на которых он сосредоточивается со второй половины шестидесятых годов. Впоследствии материалы лекций составят одну из его основных книг, «Поэтика ранневизантийской литературы» (М., Наука, 1977).

Трудно вообразить себе тот резонанс, который вызвали эти лекции, вводящие не столько в «эстетику», сколько в общие основы святоотеческого богословия, из которой излучалась вся вселенная огромной христианской культуры: без преувеличения, это был культурный, духовный и гражданский взрыв – и праздник. Большая университетская аудитория не могла вместить и трети людей, сходившихся «на Аверинцева», чтобы впервые – в его переводах и с его комментариями - услышать головокружительные пассажи из трактатов Ареопагита, гимнов Дамаскина и других великих богословов и мистиков Византии (часто в сопоставлении с латинской патристической мыслью), увидеть многообразные импликации общих богословских положений в зодчестве, храмовом искусстве, литургической поэзии. Не только абсолютно «запретное» в атеистическом государстве содержание этих бесед - лекций, но сама их форма, сам лектор, с его пластикой, речью, с его почтительным и коллегиальным обращением к аудитории представлялись вещью невероятной. «Лекции были прекращены по требованию партийных инстанций как «религиозная пропаганда», сообщает Аверинцев13. «Инстанции» по существу не ошибались: «Византийская эстетика» (при том, что лектор отнюдь не прибегал к прямой проповеди и индоктринации) стала актом миссионерским. Многих слушателей этого курса, увлеченных богатством и красотой христианского православного наследства, эти лекции привели в церковь; немалое число их стало священниками и монахами. Однако этот первый большой университетский курс Аверинцева оказался последним.

Следующим большим событием, научным и общественным, стала публикация обширной статьи «Греческая «литература» и ближневосточная «словесность» (1971): великое открытие Аверинцева, исследование, как представляется, не имеющее предшественников ни среди трудов по истории религии, ни среди богословских исследований (впоследствии статья переведена на польский, болгарский, немецкий, итальянский языки; в настоящее время готовятся ее словенское и сербское издания). По этой фундаментальной работе можно было, кроме прочего, понять, как глубоко успел автор изучить новую для него область гебраистики и ветхозаветной традиции и сколько систематических сопоставлений греческого и библейского образов мира и человека было им проделано. Исходной точкой для создания воистину космического образа двух традиций стала техника словесного повествования! Здесь открывался путь к дальнейшим собственно библейским исследованиям и переводам Аверинцева, к его новозаветной экзегетике, связывающей греческий текст Евангелий с его иудейской колыбелью (с реконструкциями арамейского «пратекста» евангельских речений и с современной Евангелию учительной литературой, тема университетских семинаров в МГУ 90-х годов).

Для читателя эта статья стала потрясением наподобие тех, которые производят в человеке великие произведения искусства: она меняла само восприятие реальности. Наличные моральные, эстетические, философские представления, казавшиеся само собой разумеющимися, требовали соотнесения с этими двумя вселенными. Читатель, выросший в европейской традиции, с удивлением обнаруживал, как мало среди его представлений собственно библейских, как они ему по существу мало знакомы, как зачастую чисто эллинистично то, что он привык считать христианским. Мы обнаруживали, что этический идеал европейски образованного человека по существу остается стоическим, в котором интенция независимости (не только от внешнего мира, но и от собственных «страстей», которыми безупречный герой учится «повелевать») преобладает над интенцией участия. К таким «страстям» стоицизм отнесет и важнейшие библейские представления страха и надежды, без которых спасение человека в библейском понимании недостижимо. Герой, философ классического типа, говорит Аверинцев, дает человеку «урок свободы. Свободы от чего? Конечно, прежде всего от страха; но страх за другого называется жалостью, а оборотная сторона страха называется надеждой.»14. Без презренного для стоика «страха» невозможна библейская и христианская мудрость, ибо «начало премудрости – страх Божий».

Особенно чуток был читатель советского времени к политическому сопоставлению двух традиций (ярчайшее проявление этого контраста – история двух казней: смерть Сократа, описанная Платоном, и смерть Христа, о которой мы знаем по повествованию Евангелий). Античная антропология и этика исходят, как из необсуждаемой предпосылки и как из политической реальности полиса, из неотчуждаемого достоинства свободного человека; в несвободном состоянии, по Аристотелю, этический поступок вообще невозможен. Библия несет свидетельство другой реальности, ближневосточной, не знавщей гражданской свободы человека и демократической законности классического полиса. И в этой ситуации формулируются этические требования иного характера, с одной стороны, более «конформистского» по отношению к вещам, которых личным усилием не поправишь (сочувственно описывает Аверинцев настроение библейского Бен Сиры: Бен-Сира как урок «сохранения достоинства в ситуации несвободы»)15, но с другой – несравненно более радикального: обязательства человека перед Богом и ближним - центр библейской этики - не отменяются в самых несвободных ситуациях, в огненной печи и на дыбе. Современник Аверинцев мгновенно мог опознать, в какой из двух этих ситуаций проходит его жизнь.

Однако автор этого яркого сопоставления никогда не примыкал к распространенной в 20 веке идее «деэллинизации» христианства, возвращения к библейским корням, расторжения провиденциальной встречи двух миров. Тема статьи была продолжена в следующем исследовании: «На перекрестке литературных традиций (Византийская литература: истоки и творческие принципы»16).

В 1972 году, с восьмилетним запозданием, выходит еще одно значительное исследование Аверинцева, обширная статья «К уяснению смысла надписи над конхой центральной абсиды Софии Киевской», открывающее, с одной стороны, цикл исследований христианской символики (с ее библейскими и греческими истоками; среди них отметим замечательную работу о символе золота, в отношении к которому так разительно расходятся Средневековье и Новое Время17) и, с другой, - ряд его постоянных размышлений о Софии Премудрости Божией. С лекциями на эту тему Аверинцев неоднократно выступал на европейских симпозиумах; особым успехом и вниманием эти его работ были встречены в 90-е годы в Италии.

Необходимо отметить ту новизну, которую Аверинцев внес в общее осмысление символа – тему, которую он воспринял от А.Ф.Лосева (см. статью «Символ» в КЛЭ). Обыкновенно осмысляемый по своей вертикали, по соотношению в нем означающего и означаемого, в трактовке Аверинцева символ возрождает свое исходное горизонтальное измерение – как акт «узнавания своих», вхождения людей в общение через известный им неочевидный смысл, «теплота сплачивающей тайны»: ««сопрягая» предмет и смысл, он одновременно сопрягает и людей, полюбивших и понявших этот смысл»18. В символе оказался акцентирован не его «вещный» смысл, а его внутренняя событийность, с одной стороны, и с другой – его общее (в отличие от знака) сообщение - «о наличности «смысла» у мира и жизни»19.


С 1969 до 1992 года Аверинцев работает в Институте мировой литературы АН СССР, с 1981 года возглавляя сектор античной литературы. В сотрудничестве с такими учеными-классиками, как М.Е.Грабарь-Пассек, Ф.А.Петровский, М.Л.Гаспаров, Т.А.Миллер, он проделывает работу невероятного объема, издавая, переводя, комментируя множество текстов и авторов, прежде почти или совсем неизвестных в отечественной культуре. Среди самых значительных достижений этого времени можно назвать две двухтомные антологии средневековой религиозной поэзии, заключающие в себе виртуозные переводы и вводные статьи, являющиеся по существу самостоятельными исследованиями: «Памятники византийской литературы» (1968-1969) и «Памятники средневековый латинской литературы» (1970-1972). Эти издания, ставшие бестселлерами, вызвали нешуточное раздражение идеологических инстанций.

Мы не можем перечислить здесь всех коллективных трудов, предпринятых в эти годы, сборников, антологий, общих очерков истории литературы. Исследования такого рода, в другое время и в другом месте относившиеся бы к сугубо внутриакадемической жизни, в Москве 70-х годов превращались в общественное событие, меняя культурный климат эпохи и создавая ее творческий облик, нервом которого были «тоска по мировой культуре» и «тоска по храму»20. Начало культурного возрождения было одновременно и началом религиозного возрождения.

В центре исследовательских интересов Аверинцева этих лет стоит изучение византийской культуры и интенсивная работа над библейскими текстами. Первым его опубликованным переводом из Ветхого Завета стала «Книга Иова» (1973); другим переводам («Псалмы Давидовы») пришлось еще долго дожидаться публикации. Можно предположить, что и по сей день не все переводы Аверинцева из Ветхого Завета опубликованы.

Византийские штудии Аверинцева суммировала классическая «Поэтика ранневизантийской литературы» (1977). В ней Аверинцев впервые так полно и последовательно реализует свой исследовательский метод описания культуры в ее цельности (этот его метод по недоразумению порой отождествляют с методом О.Шпенглера). Культурная эпоха ранней Византии описана у Аверинцева как некое целое, пронизанное закономерными связями между явлениями разных ее уровней – так, рождение рифмы в византийской гимнографии связывается с «духом диалектики». Но чего Аверинцев категорически не принимает, это представления о некоей фатальной обусловленности, детерминированности всех связей, о выведении всех свойств эпохи из какого-то одного принципа. Ему важна сложность, острота контрастов, динамическое равновесие культуры, ее открытость другим возможностям. Утверждение свободы человека, творящего культуру, - это и исследовательский, и человеческий (христианский) императив Аверинцева. Построение абсолютно детерминированных культурных «монад» в духе Шпенглера при таком условии не может быть «честной игрой», по его словам.

Написанная в основном на грекоязычном материале, «Византийская поэтика» открывает следующий исследовательский шаг Аверинцева: к сирийским и коптским окраинам Ромейской империи. Эти исследования (еще один «университет», законченный Аверинцевым) обнаружат новый острый контраст, уже внутри собственно византийской школы, контраст одновременно содержательный и формальный : фундаментальное отличие духовности, мистики и поэтики сирийского и коптского типа - от типа эллинизируюшего. Важно открытие Аверинцевым значительности собственно сирийской традиции для русского православия. Исследование «другого богословия» Ефрема Сирина будет опубликовано через 10 лет в виде книги с подцензурным названием «От берегов Босфора до берегов Ефрата» (1987; под авторским названием - «Многоценная жемчужина» - книга переиздана в 1994).

Еще одно направление этих лет – исследование истории европейского рационализма и отвечающей ему традиции «готового слова», риторики и канонической системы жанров. Реабилитация рационализма и рефлективности (таких ее исторических форм, как софистика, схоластика, риторика – понятий, приобретших отрицательные эмоциональные оттенки) в этих трудах представляет собой ответ послеромантической культурной инерции (особенно остро ощутимой в советской официальной культуре). Впечатляюще предложенное Аверинцевым новое, тройное деление истории европейской культуры: «Путь человечества делится не на два – там архаика под властью мифа, здесь современность под знаком науки, - а по крайней мере, на три: между традиционализмом, не знающим рефлексии, и рефлексией, порвавшей с традиционализмом, лежит синтез обоих начал, который едва ли мог бы просуществовать более двух тысячелетий, будь он основан на простом компромиссе»21. Итак, путь из архаики ведет через риторическую рефлексию, опирающуюся на необсуждаемые метафизические аксиомы, к эпохе, утратившей метафизику и с ней ценность «готового слова». Огромной «средней» эпохе «нормативистского мыслительного творчества и нормативистского словесного творчества», начинающейся с греческой классики и завершенной где-то ко временам Просвещения и окончательно - романтизма, посвящены проницательные суждения Аверинцева (в частности, о парадоксальной ценности «неповторимого» в этой системе, построенной целиком на «повторяемом» и «предписанном к повторению»; о парадоксальном соединении высокого уровня рефлексии с необсуждаемыми метафизическими предпосылками). Работы, связанные с этой темой, будут собраны в книге «Риторика и истоки европейской литературной традиции», изданной в 1996 году.

В эти же годы Аверинцев все чаще обращается к русской поэзии, готовя к изданию сочинения Г.Державина, В.Жуковского, Вяч.Иванова, О.Мандельштама. В последующее десятилетие русская литература станет одной из основных тем его европейских лекций (Франция, Великобритания, Швейцария, Италия, Германия, Австрия).

  1   2   3




Похожие:

Сергей сергеевич аверинцев: к творческому портрету учёного iconДокументы
1. /Свояк Сергей Сергеевич.doc
Сергей сергеевич аверинцев: к творческому портрету учёного iconДокументы
1. /Свояк Сергей Сергеевич.doc
Сергей сергеевич аверинцев: к творческому портрету учёного iconДокументы
1. /Прокофьев Сергей Сергеевич.doc
Сергей сергеевич аверинцев: к творческому портрету учёного iconУрока: «Имя существительное» Урок-ролевая игра «Заседание ученого совета» Участники игры Председатель ученого совета
Распредели следующие имена существительные по их лексическому значению в несколько групп
Сергей сергеевич аверинцев: к творческому портрету учёного iconЕвгений Яковлевич Басин Сергей Сергеевич Ступин универсалии и специфика художественных форм. Антология. Статьи. Бфргтз "слово" М., 2012. 336 с. Редактор Т. В. Бондаренко в теоретических статья
Охватывает жизнь и природу как живописец. Лессинг уже предостерегал от поэтизирующей живописи (с. 50)
Сергей сергеевич аверинцев: к творческому портрету учёного iconДействие первое явление первое Комната в квартире Гулячкиных. Павел Сергеевич Гулячкин на домашней складной лестнице вешает картины. Мать его, Надежда Петровна. Рядом с ним на полу картины в рамах. Павел Сергеевич
Павел Сергеевич. Нет, мамаша. «Вечер в Копенгагене» будет намного художественней
Сергей сергеевич аверинцев: к творческому портрету учёного iconСимынин анатолий Сергеевич
Симынин анатолий Сергеевич, капитан срт «Инта» Архангельского рыбакколхозсоюза в 1980-х годах. Моряки так говорили о своем командире:...
Сергей сергеевич аверинцев: к творческому портрету учёного iconЕвгений Яковлевич Басин Сергей Сергеевич Ступин полнота как эстетическая категория бфргтз «слово» М., 2011. 212 с. Редактор Т. В. Бондаренко в теоретические статья
Охватывает нас перед лицом шедевров, рождает уверенность, что мы как бы поднялись на вершину, словно находимся в центре мироздания...
Сергей сергеевич аверинцев: к творческому портрету учёного iconУзьмин валерий Сергеевич
Кузьмин валерий Сергеевич, капитан мртк мурманского рыбакколхозсоюза в 1987 году. Директор объединения «Севрыбпром» в 1990-х
Сергей сергеевич аверинцев: к творческому портрету учёного iconКовлев юрий Сергеевич
Яковлев юрий Сергеевич, капитан на судах Мурманского тралового флота. В 1970-х годах возглавлял экипажи рт «Моржовец», «Островский»....
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов