В. П. Фофанов доктор философии Мировоззренческий синтез на грани тысячелетий: роль теософии icon

В. П. Фофанов доктор философии Мировоззренческий синтез на грани тысячелетий: роль теософии



НазваниеВ. П. Фофанов доктор философии Мировоззренческий синтез на грани тысячелетий: роль теософии
страница1/2
Дата конвертации27.08.2012
Размер0.56 Mb.
ТипДокументы
  1   2



Безант А. Древняя мудрость: Пер. с англ. Е Писаревой. Предисловие и ком Т.Г. Круговой, послесловие В.П. Фофанова. — Новосибирск: ВО «Наука». Сибирская издательская фирма, 1994. — 295 с.




В.П. ФОФАНОВ

доктор философии

Мировоззренческий синтез на грани тысячелетий:

роль теософии

Итак, последняя страница классической книги Анни Безант закрыта. Один читатель, быстренько пробежав глазами слова про все эти Логосы и астралы, сочтет, что с него хватит: дань моде отдана, чего же больше? Другой, наоборот, задумается над кругом новых для него идей. Захочет осмыслить прочитанное, понять место и роль теософской концепции в совокупности знаний, которыми располагает современное человечество.

Очевидно, захочет такой читатель сопоставить идеи Безант с другими позиция­ми, — ибо истина познается в сравнении. Еще недавно религиозная, оккультная, мистическая и иная подобная литература была в нашей стране практически недоступна по причине ее "антинаучности". Читателей обильно потчевали только одной "истиной". И, как говорилось, — "единственно верной", "объективно научной". А поскольку истина — вот она, освященная авторитетом науки, то и рассуждать вроде бы нечего, и сравнивать нечего. Бери и пользуйся. Верь. Так что дело было не просто в отсутствии литературы, где излагались бы иные, альтернативные позиции. Самой потребности сравнивать различные подходы у подавляющего большинства людей просто не было. Хотя, казалось бы, сама наука и призывает: все подвергай сомнению.

Однако так уж сложилось, что под флагом научного расцветал подход по сути религиозный, когда есть канон, а дело каждого состоит в том, чтобы его как можно точнее освоить и следовать ему — в понимании мира, в поступках и помыслах.

Несмотря на провозглашенную победу "научного атеизма", наше общество остава­лось глубоко религиозным, — прежде всего по стилю, способу мышления, — а также и по системе ценностей, лежащих в основе нашего поведения. Сознаю, что этот тезис может показаться неожиданным, и потому хотя бы вкратце поясню его. Тексты классиков "марксизма-ленинизма" были в нашем обществе сводом истин в последней инстанции, источником мудрости на любой случай. Как во времена, например, Фомы Аквинского ответ на любой спорный вопрос искали в Библии и текстах Аристотеля, ставших непререкаемым основанием всякого дальнейшего рассуждения, так и в нашей стране существовали догмы, поставить которые под сомнение было просто невозможно.

Теперь внешней свободы в стране стало больше. А вот прибавилось ли свободы внутренней, — свободы во внутреннем мире каждого из нас? Разрыв между внешней и внутренней свободой даже опаснее, чем относительно высокая, но более или менее совпадающая внешняя и внутренняя несвобода. Если вторая ситуация тормозит развитие общества, то первая способна взорвать общественные связи и само это общество унич­тожить.


А внутренняя свобода обретается только внутренней работой — работой чувств и ума. Так давайте же попытаемся осмыслить проблемы, поставленные в книге А. Безант. Этот труд дает пищу для самых серьезных размышлений. И прежде всего, уж коли речь идет о мироздании и о месте в нем человека и человечества, обозначим те переломные исторические обстоятельства, в которых нам выпало жить и которыми должны сегодня определяться масштаб и мера мировоззренческого самоопределения. Если вводная статья была посвящена анализу взаимоотношений теософии и религии, то в заключительной статье было бы логично рассмотреть вопрос о взаимоотношениях теософии и науки. Именно эти две основные формы сознания, религия и наука, определяют сегодня духовное и практическое развитие человечества, — и именно через противоречивое взаимодействие с ними теософия выделяет свое проблемное поле, формирует свою специфическую онтологию, то есть картину мира. Она, собственно, и претендует на "синтез науки, религии и философии" — таков подзаголовок "Тайной доктрины" Е. Блаватской — и таков, как мог убедиться читатель, пафос "Древней мудрости" А. Безант. Сосредоточим же внимание на философско-методологическом анализе темы, что позволит подчинить рассмотрение взаимосвязи теософии и науки тому смысловому центру, который и породил саму теософию — в ее современном виде.

Это — сознание необходимости нового мировоззренческого синтеза, потребность в котором вызревала во все более явном виде на протяжении двух последних веков, а в наши дни стала просто самоочевидной. Грань тысячелетий оказалась не просто формаль­ным рубежом, она вскрыла острую нужду человечества в новых духовных средствах — не только для своего дальнейшего развития, но даже и для выживания. Старые духовные формы явно исчерпали себя, что и породило духовно-практический кризис, переживае­мый ныне человечеством. Об истоках этого кризиса — в нашей стране и в мире, о его сущности и путях преодоления, о месте теософии в этом процессе и пойдет речь в этой статье.


1

Нам выпало жить в эпоху великих перемен, когда решается само будущее челове­чества: быть иль не быть... Решается и судьба нашей Родины, тысячевековой России, объединившей десятки народов и языков. Общество переживает глубочайший кризис. Рвутся социальные связи — межнациональные и семейные, соседские и трудовые. Люди все больше отчуждаются друг от друга, чувствуют себя одиночками в мятущемся море событий. Растет число нервных срывов и самоубийств. Многие среди молодежи не видят смысла жизни. А те, кто захвачен гонкой обогащения, приходят к цинизму и внутреннему опустошению. В политике нарастают конфронтационность, враждебность, агрессивность.

Закономерен вопрос: в чем причина кризиса, перерастающего в трагедию? Обычно объясняют его возникновение трудностями развития экономики. Это вполне в духе марксистско-ленинской схемы: первичность экономического базиса. Да, марксизм-ле­нинизм видит причины социальных кризисов в экономике, и прежде всего в экономике.

Но что такое, скажем, замедление темпов экономического роста, с которого началась "перестройка"? Это прежде всего проблема, которая подлежала решению. И опыт западных стран, которые на протяжении десятилетий то и дело сталкиваются с такой же проблемой, показывает, что она решению поддается. И хотя ни одно решение не окончательно, тем не менее краха, как правило, удается избежать. Преодолев спад, экономика западных стран вновь вступает в зону более благоприятного развития... (Правда, лишь затем, чтобы вскоре снова столкнуться с преградами, — но это уже предмет другого разговора.)

Важно подчеркнуть: советская экономика столкнулась с трудностями, которые были в принципе преодолимы путем более или менее глубоких экономических реформ, — и тем не менее реформы не удались, а попытка их осуществить привела к тому, что общество буквально рухнуло, начало распадаться, — и процесс распада пока не прекратился. Масштаб катастрофы сейчас становится все более очевидным, хотя полностью оценить его еще трудно. Что же произошло? В чем причина? Можно ли считать это крушение случайностью, объясняя, например, тем, что во главе государства оказались бесталанные, ограниченные люди, которые не сумели удержать управление огромным кораблем, — и он врезался в скалы?

Думается, что все гораздо серьезнее, и сама духовная ограниченность наших лидеров — следствие глубоких сдвигов, произошедших в нашем обществе на предыдущем этапе его жизни. Эти сдвиги охватывали весь образ жизни и концентрированно выра­жались в сфере духовной культуры. Именно духовная культура начала деградировать в нашем обществе прежде всего, а через нее — вся культура как целое, в том числе материальная. Наиболее активно этот процесс пошел в 70-е годы.

Шел процесс девальвации преобладающих ценностей, на которых базировалось общество: ценности труда, ценности коллективности, человеческого достоинства, а на этом фоне началось снижение уровня и статуса знаний. Получение знаний становилось все менее престижным. Так, трудно даже сравнивать школу 50-х и 70-х годов, настолько очевиден упадок. Падал даже элементарный уровень, стандарт образования, а отсюда — и все остальное. Устойчивая тенденция роста образования и духовной культуры преобла­дала в нашем обществе на протяжении десятилетий. Ей не помешала даже Великая Отечественная война. Но чем дальше, тем больше в литературе, изобразительном искусстве, в кино, театре, архитектуре, стали проявляться безвкусица и штамп. Суть дела в том, что развитие было неоднозначно, боролись тенденции прямо противоположные. Создавались произведения действительно вершинные, а вместе с тем под трескотню о "все новых и новых достижениях" нарастал поток фальшивых поделок.

Возьмем, например, поэзию. Журналы были полны стихотворными поделками. Внешне все выглядело гладко, но по сути торжествовал обезличенный стандарт. Творчество как поиск, творчество как работа души все более принижалось. Падала и культура восприятия искусства, в частности культура чтения. Большая масса людей не хотела прилагать усилий, не хотела поэтому ориентироваться на высшие достижения художест­венной культуры.

Вообще, в духовной сфере возобладала имитация. Внешне лучшие образцы, возмож­но, и повторялись, но действительного творчества, создания новых духовных ценностей было все меньше. И именно потому, что не было стремления трудиться.

Качество и уровень образования стали падать также именно из-за этого. Более того, сама школа ориентировала детей и подростков отнюдь не на труд. Чем дальше, тем больше она стимулировала безделье, подражательство, имитацию деятельности. Отсидел год — переходи в следующий класс, практически независимо от того, чему ты научился и вырос ли ты духовно. Роль духовной работы, работы человека над собой, если и декларировалась, то в реальной жизни принижалась необычайно.

Вот эта духовная деградация общества и стала источником катастрофы, когда мы не сумели справиться с трудностями, которые и породили собственной ленью. Часто духовный кризис, постигший страну на переломе 70-х и 80-х годов, объясняют отказом от религий, — ибо в СССР впервые была предпринята попытка построить общество, основанное на атеистической морали. Думается, дело все же не в этом. Несмотря на то, что борьба с церковью, особенно в 20—30-е годы, велась варварскими методами, народ не встал на ее защиту. Видимо, это можно объяснить не только значительным распрост­ранением безрелигиозности в толще российского "простонародья", но и той своеобразной трансформацией, которую претерпела традиционная религиозность при попытке создать "личность нового типа" — носителя научного мировоззрения.

Марксизм — лишь одна из исторических форм коммунизма. Коммунисты — это сторонники коллективного контроля за организацией общественной жизни в интересах всех членов общества. Они были среди первых христиан, были среди зороастрийцев, среди представителей других религиозных верований. Марксизм выделяется среди них именно тем, что своей основой провозгласил науку, а не религиозную веру.

Однако исходный уровень культуры в послереволюционный период был таков, что ни о каком "научном мировоззрении" у "широких масс трудящихся" не могло быть и речи. Впору было справиться с самой отчаянной темнотой и безграмотностью. Позднее первичная задача "культурной революции" была решена — грамотность основной части населения стала фактом. Затем в стране была создана лучшая в мире система высшего образования, достигнуто всеобщее среднее образование. Тем не менее, и на такой основе сформировать научное мировоззрение у большинства граждан страны так и не удалось, — и это во многом связано с вульгаризацией научного мышления в духе псевдонаучной логики мещанского социализма. Здесь нет возможности анализировать тот сложный мировоззренческий комплекс, который сложился в нашей стране как переплетение научных, квазинаучных и религиозных идей*. В контексте обсуждаемой темы важно подчеркнуть, что религиозное сознание сумело ассимилировать вновь предложенные ему идеи и концепты "научной идеологии" и переработать их на свой лад. А для этого оно и само вынуждено было трансформироваться. В результате произошло как бы обмирщение. религии — вместо Бога небесного возник "культ личности", то есть светский аналог чисто религиозного культа.

Культ Ленина, культ Сталина и даже серия последующих, все более вырожда­ющихся культов — гораздо более глубокие процессы, чем простое "навязывание" массам личности вождя при помощи пропаганды или насилия, как это иногда представляют. Культ личности Ленина, а также и последующих политических лидеров был одним из реальных и значимых способов "десакрализованного" существования религиозного соз­нания и религиозной практики. Есть все основания утверждать, что православие в советский период отечественной истории в XX веке ушло из "официальной" культуры, но не ушло из жизни общества, из глубинных пластов его духовности, оно лишь трансформировало формы и способы своего существования. Само распространение кол­лективистских идей марксистского коммунизма было облегчено в России их соответствием традициям православной соборности. И наоборот, в период — по крайней мере официаль­ного, — господства марксистского мировоззрения традиции православной соборности имели почву для выживания — по той же самой причине. Словом, марксизм и православие в чем-то враждовали, а в чем-то и уживались друг с другом. Но самое главное — они взаимопроникали, в результате чего обе эти формы сознания и практики трансформировались до неузнаваемости в этом стихийном "синтезе". Так вчерашняя "научная теория" превратилась в своего рода теологию, в свод "рукотворных" догм, ставших логическим и психологическим пространством для существования религиозного по своей сути стиля мышления.

В этих условиях "классическое" каноническое православие сохранилось именно благодаря тому, что церковь отступила на периферию общественной жизни. Оно как бы "инкапсулировалось" там, — и не только и не столько потому, что подвергалось гонениям. По сути дела, оно постепенно становилось неким реликтом в системе общественного сознания, возникшего в результате своеобразной реформации, осуществившейся в совет­ском обществе.

Сейчас много пишут, что православие возрождается, поскольку в него хлынул поток новообращенных, поток людей, которые теперь якобы разделяют религиозные идеи, пришли к сознанию Бога. Нередко они говорят, что ранее верили в Бога — или поверили сейчас, в такие трудные времена. Поэтому и сами богословы, и светская печать говорят, что происходит возрождение православия, — и на этом хотят строить возрождение России.

Но на самом деле возрождения православия не происходит. Развивается еще более глубокий его кризис, гораздо более сильный, чем до того, когда оно находилось как бы в "законсервированном" виде. Вновь пришедшие на самом деле не разделяют идеи право­славия. И дело даже не в том, что они не знают догматов.

Человек говорит "верю в Бога", — но подлинная вера в нем, увы, чаще всего отсутствует. Ведь религиозная вера — сложнейший и богатейший культурный феномен, она формируется всем укладом, всем образом жизни, передачей традиций на уровне образцов поведения, их восприятием непосредственно в жизни, во всех ее сферах, — но вместе с тем и огромной внутренней работой, работой чувств и ума, которую не может заменить простое посещение церкви и даже старательное и добросовестное выполнение обрядов. Чтобы уверовать, обрести веру, человек, выросший в безрелигиозной среде, должен переосмыслить себя и мир, — и очень немногие на это способны, — даже если многие к этому стремятся. Многие, однако, и не стремятся, так как приносят с собой в церковь ту культуру имитации, которую усвоили в обществе. В результате церковь подрывается огромным количеством людей, которые, внешне к ней приобщаясь, по сути ее не знают, а часто и не хотят знать. И это очень опасно. Под маскою возрождения может произойти крушение православной религии.

Православие может быть вульгаризовано так же, как в свое время в нашей стране был вулгаризован марксизм. И в этом, несомненно, таится значительная опасность для судьбы России. Почему это так и почему об этом надо говорить в связи с анализом теософии? Можно по-разному относиться к христианству вообще и к православию в частности. Но никогда не следует забывать, что во всех развитых современных ци­вилизациях именно религии образуют концептуальную основу духовной жизни, оформ­ляют и опосредуют базовую систему ценностей. Не является исключением и наша цивилизация, базовые ценности которой сформулированы на языке православия. Между тем, в условиях крушения марксистского, а точнее говоря, псевдомарксистского мировоз­зрения в образовавшееся "пустое" социальное пространство хлынули мировоззренческие концепты самого разного толка, прежде всего религиозные, разумеется. Их спектр чрезвычайно широк — от католичества и протестантизма до "Сознания Кришны", "Белого братства" и т.д. Следует подчеркнуть, что "нетрадиционные культы" в освоении "нового" социального пространства играют чрезвычайно активную роль.

Неискушенный читатель, зритель и слушатель подчас теряется в этом изобилии "духовной пищи", оказывается неспособным осознать глубокие социокультурные разли­чия, существующие, например, между разными христианскими конфессиями, не понима­ет подчас весьма сложных взаимоотношений, существующих между разными церквями.

Когда новые поколения вырастают в лоне той или иной церкви, вопрос мировоз­зренческого выбора решается как бы сам собой. Те, для кого формой нравственной жизни становится религиозность, воспринимают каноны и культы религии, традиционной для данного общества, просто под влиянием воспитания и образования. Те, кому присуща нравственность безрелигиозная, не принимая соответствующих канонов и культов, все-таки системой образования и воспитания приобщаются обычно именно к тем нравствен­ным чувствам, понятиям и ценностям, которые присущи культуре данного общества и выражены в специфической для нее религиозной форме. Когда в обществе бытует несколько религий, как, например, в Китае — конфуцианство, даосизм и буддизм или, как, например, православие, ислам, буддизм — в России, и тогда тоже взаимодействие соответствующих религий создает определенную нравственную атмосферу, которая и воспринимается безрелигиозной частью населения, — включенного, таким образом, в целостный социокультурный контекст данной страны, группы стран, цивилизации.

Своеобразие ситуации, сложившейся в нашей стране сегодня, связанное с тем, что рухнула официально господствовавшая форма мировоззрения, ставит каждого более или менее сознательного человека перед неким выбором.

Современная массированная экспансия чужеродных идей и ценностей может ока­заться весьма опасной для нашего Отечества. Каждый волен сам делать свой выбор, но каждый должен сознавать значение и ответственность этого выбора. За нами стоят многие поколения наших предков, и наша ответственность перед ними включает в себя и ответственность за сохранение лучших духовных традиций России. И те, кто делают свой выбор в пользу одного из религиозных верований, должны помнить, кто они такие по своей традиционной социокультурной принадлежности. Ибо их нравственный выбор уже, скорее всего, сделан: он заложен в самом их образе жизни. И теперь речь идет лишь о том, чтобы найти соответствующую ему духовную форму. Иначе личностный конфликт неизбежен: то, что человек усвоил в образе жизни, присущем данной культуре, ему следует осознавать и духовно выражать на языке, присущем именно этой культуре, в том числе ее религиозным традициям.

Конечно, некоторым читателям, оторванным нивелирующей культурой мещанского социализма от их исторической "почвы", рассуждения о предпочтительности возврата к "корням", "истокам", нежели выбора в пользу инокультурных верований и взглядов, могут показаться узостью кругозора. Для них увлечение — неважно, классической йогой, "живой этикой" или теософией — это лишь одна из бесчисленных возможностей во внезапно открывшемся "мире без границ". На самом деле все гораздо серьезнее. Каждая такая доктрина — сама по себе целый духовный мир, и легкое к ним отношение чревато серьезными неприятностями. И тем не менее своеобразие наших исторических условий таково, что каждый стоит перед довольно широким спектром различных возможностей, и любой выбор — это его, и только его, право. Важно только, чтобы этот выбор был серьезным и осознанным. А осознавая свой выбор, человек не может не задуматься и о себе: кто я такой? на какой земле я вырос? к чему меня это обязывает? И потому призыв в ситуации, казалось бы, абсолютно произвольного, абстрактного выбора не забывать о конкретности своего собственного исторического пути, — это отнюдь не узость кругозора, но призыв к самостоятельности, к верности самому себе.

Надо учесть, что XX век изменил в нашей стране очень многое. И значительная часть наших людей уже не сможет вернуться ни к традиционной религиозности, ни к религиозности вообще. И вряд ли стоит об этом жалеть, тем более что безрелигиозность была распространена в России и до Октябрьской революции, — и не только среди образованных слоев, но и в "простом народе". Важно только не путать безрелигиозность с атеизмом, которому присущ обычно наступательный характер по отношению к религии, тогда как безрелигиозность характеризуется терпимостью по отношению к религии, — и она вправе надеяться на терпимость со стороны верующих. И особенно важно не путать безрелигиозность с безнравственностью. Бывают разные типы безрелигиозности, — и некоторые из них, к сожалению, совмещаются с безнравственностью, — а если точнее выражаться, то с нравственностью низкой, построенной на подлости и зле. Но ведь немало и людей формально верующих, которых тоже следует называть безнравственными — в том смысле, в каком здесь употреблено, да и обычно употребляется это слово, ибо людей, вообще не обладающих никакой нравственностью, просто нет. Увы, и высокими рассуж­дениями о Боге часто прикрывают злые мысли, чувства и злые дела. Хотя, казалось бы, идеи Бога и добра неразделимы практически во всех религиях.

Многие же из тех, кто сохранит безрелигиозность, очевидно, не откажутся от ориентации на научное мировоззрение и будут заняты поиском его новой формы, не приемлющей "атеистической" нетерпимости к религии. Пожалуй, главное, чему учит и верующих, и неверующих весь опыт XX века, — это терпимость и стремление к согласию, взаимопониманию, сотрудничеству на этой многострадальной планете, так опасно близко подошедшей к черте возможной гибели.

2

Итак, каждый отдельный человек делает свой выбор, сообразуясь с собственной природой, со своей принадлежностью к определенной культуре, — и делает его исходя из наличных духовных форм, поскольку далеко не любой способен к "системосозиданию". Хотя, разумеется, суть выбора состоит в том, что каждый должен воссоздать соответст­вующую систему "для себя", так или иначе пользуясь при этом помощью тех, кто уже прошел этот путь, т.е. Учителей.

Однако выбор, перед которым стоит сегодня не отдельный человек, но человечество как целое, — существенно иной.

Кризис, переживаемый нашей страной, есть лишь концентрированное выражение общемирового, общецивилизационного кризиса. А этот кризис, в свою очередь, есть результат кризиса лидирующей в современном мире Западной цивилизации. Пожалуй, наиболее ярким примером осознания этого кризиса стали материалы и решения Все­мирной конференции ООН по окружающей среде и развитию, проведенная в Рио-де-Жанейро в июне 1992 года. "Встреча на высшем уровне по проблемам планеты Земля явилась беспрецедентным событием. Она собрала вместе больше глав правительств, чем какая-либо иная встреча в истории. Она успешно сосредоточила внимание мира на самых важных проблемах, стоящих перед мировым сообществом"1. К сожалению, эта встреча гораздо меньше освещалась у нас, чем в странах Запада, ибо, именно Запад сегодня гораздо больше обеспокоен глобальными проблемами. В чем дело? Что беспокоит, казалось бы, благополучный Запад? А вот что: "В последние два десятилетия люди начали осознавать, что в мире, где так много нужды и где окружающая среда ухудшается, невозможны здоровое общество и экономика"2. Общество больно, и потому окружающая среда ухудшается. Среда ухудшается, и потому общество не сможет не только выздороветь, но и выжить, — если не остановить этот процесс.

Преамбула к "Повестке дня на XXI век", важнейшему документу, принятому Конференцией в Рио, начинается знаменательными словами: "Человечество переживает решающий момент своей истории"3. Задача, которую поставила перед нами история, такова: "Экономическое развитие не может остановиться, оно должно пойти по иному пути, перестав столь активно разрушать окружающую среду"4. Иначе "более безопасное, более процветающее будущее" недостижимо. Эта задача имеет поистине глобальный, общечеловеческий характер: "Ни одна страна не может добиться такого будущего в одиночку, но мы можем его добиться совместными усилиями в рамках Всемирного сотрудничества в целях устойчивого развития"5.

Вдумайтесь в эти слова: экономическое развитие должно пойти по иному пути. Но это значит, что все общественное развитие должно пойти по иному пути. Это значит, что и духовное развитие должно пойти по иному пути, ведь нельзя же взаимосвязанные элементы общественной жизни отделить один от другого. Более того, сдвиги и перемены в духовной жизни имеют фундаментальное, принципиальное значение: ведь речь идет о ценностных ориентациях, о смене систем ценностей, на основе которых общество существует.

В том-то и дело, что в тот тупик, контуры которого уже достаточно отчетливо просматриваются впереди, человечество зашло, действуя во имя определенных ценностей. Стремясь их достигнуть, оно и обнаружило, что уничтожает природу, весь окружающий мир, эту объективную основу собственной жизни... Это ценности непрерывного обогащения, роста материального потребления, ценности вещизма. И вот, природа, превращенная в простую вещь, в предмет бесконечного и разрушительного присвоения, стала рушиться на глазах у потрясенного.... нет, нельзя сказать — человечества. Человечество сак таковое еще не осознало до конца суть своего положения. Потрясение сегодня испытывают те, у кого хватает духовных сил посмотреть туда, за границы обыденщины, в наше общее не столь уж далекое будущее. (По разным подсчетам, необратимые изменения в масштабе Земли наступят через 30 – 50 лет, а по отдельным направлениям они идут уже сегодня.)

Между тем, ценности, которые привели к угрозе всеобщей катастрофы, навязанные где рекламой, а где и насилием почти всему миру, — это ценности Западной цивилизации, ценности западного христианства или, как подчас говорят, "протестантской этики".

Тревога за будущее заставила западных гуманистов выдвинуть ряд концепций, (которые быстро сменяют друг друга, — от идеи "нулевого роста" «догоняющего развития» и дальше, вплоть до нынешнего ориентира — «устойчивого развития». Да, обеспечить устойчивое развитие необходимо, в этом проблема проблем, — но ведь это лишь некоторая именно постановка проблемы, — а как ее разрешить? Думается вряд ли реализуем такой основополагаюший принцип концепции "устойчивого развития", как ограничение пот­ребления во имя стабильности в обществе, которое по сути не меняется. Чтобы ограничить потребление "всерьез и надолго", надо либо изменить потребности, либо применить силу. А сознательное самоограничение во имя общего блага, увы, не может быть массовым: то же самое христианство проповедует его на протяжении двух тысячелетий и не добилось сколько-нибудь серьезных успехов и под страхом вечной потусторонней кары. Даже можно сказать, результат получился прямо противоположный.

Вместе с тем, развитие, действительно, не может остановиться уж коли тра­диционализм на протяжении последних веков не выдержал давление Запада, и челове­чество сместилось с точки равновесного существования. Попытки продлить прошлое в будущее несостоятельны ни в виде религиозного фундаментализма, противостоящего Западу, ни в виде западного фундаментализма, выступающего ныне в виде идеи "золотого миллиарда". Если, скажем, уничтожить индейцев во имя процветания Западной циви­лизации удалось, то уничтожить большую часть человечества во имя процветания западного "золотого миллиарда" так называемых "цивилизованных народов" — это уже реакционная утопия, это путь к гибели всего человечества.

XX век воистину стал временем общемирового кризиса традиционных религий, особенно западного христианства. Причин тому много. Здесь и архаичность культов, и архаичность догматики. Но главное, пожалуй, состоит во все более очевидной неспособ­ности религии разрешить накопившиеся социальные проблемы, помочь западному обще­ству ступить на путь обновления. Осознание тупикового характера западной цивилизации стало в XX в. лейтмотивом европейской общественной мысли — от "Заката Европы" О. Шпенгдера до работ "Римского клуба" и ряда других направлений, связанных с анализом глобальных проблем. Эрих Фромм, Герберт Маркузе, многие экзистенциалисты, другие мыслители убедительно раскрыли внутреннюю противоречивость, глубинную кризисность буржуазного мира.

Постиндустриальное общество принесло развитым странам более высокий уровень материального потребления для двух третей населения, но лишь обострило духовные проблемы. Растущее чувство одиночества, отчуждения, безразличие или враждебность окружающих, неуверенность в будущем... А ведь в основе западного образа жизни лежат ценности, сформулированные на языке религии, — католичества и особенно проте­стантизма. Разочарование в традиционных религиозных ценностях и смыслах породило поиск нетрадиционных форм религиозности, во многом построенный на заимствовании идей и мотивов восточных религий, но также и на трансформации самого христианства.

Восточное общество более архаично, потому и религии там более влиятельны. Определенный успех ислама связан с противостоянием ценностям западного образа жизни на путях традиционализма. И религиозное реформаторство на Востоке в XIX—XX веках связано с освободительной борьбой против Запада и направлено на поиск средств духовного противостояния его экспансии. Таково творчество Махатмы Ганди, а еще раньше — Свами Вивекананды, создателя неоведанты — учения, представляющего собой мощный гу­манистический религиозно-философский синтез, попытку создания "универсальной религии", в центре которой — мыслящий человек, а главный принцип — поиски истины. Истина здесь — мощное средство самосознания и социального самоутверждения.

Иное дело на Западе. Борцы против буржуазного общества выступают и против его религии. А те, кто к ней обращаются, ищут не истины, а забвения, ищут возможность уйти от реальности. А поскольку новые поколения уже не могут всерьез воспринимать формы религиозности, сложившиеся в давнопрошедшие, доиндустриальные времена, всяческое модернизаторство имеет больше шансов на успех. Тем более, что оно изначально ориентировано не на поиск истины, а на "уловление душ". Концептуальность в таких случаях упрощается, да и в целом исходная религиозная система вульгаризируется. Ставка нередко делается на прямое одурманивание людей, так что обретение обещанного Блага нередко оборачивается откровенным злом.

И, наконец, все возрастает роль духовных и практических форм, которые можно назвать парарелигиозными (от греч. para — около, возле). У них нет церкви в обычном смысле слова, хотя, разумеется, есть приверженцы и есть свои способы организации. У них нет культов — опять-таки в привычном смысле слова, — хотя некоторые ритуалы и практикуются. С религией их сближает характер доктрины. К таким своеобразным формам знания относится и теософия. Традиционные религиозные конфессии, как правило, не признают эти учения и ведут с ними борьбу. Наука также относится к ним отрицательно. Приведу характерное определение теософии: «реакционное религиозно-философское учение о возможности "непосредственного постижения бога" с помощью мистической интуиции и откровения, доступных избранному кругу "посвященных" лиц»*. Дело даже не в том, что это определение трудно счесть удачным. Во-первых, мистическое познание признается и традиционными конфессиями, например право­славием. Во-вторых, теософия не считает мистическое познание доступным только для "посвященных". Наоборот, сама возможность "посвящения" так или иначе связывается с той или иной степенью развития у человека способности мистического познания. Но дело в конце концов и не в этих уточнениях. Ненаучность советского "научного атеизма" состояла, в частности, в том, что учение, признаваемое реакционным, как в данном случае теософия, не снималось в диалектическом смысле, т.е. с усвоением всего положительного, а отбрасывалось как несостоятельное. Советский диалектический материализм и со­ветский научный атеизм лишь декларировали необходимость искать "рациональное зерно" даже в тех взглядах, которые им представлялись иллюзорными. Между тем только в прямом сопоставлении позиций в конкретных вопросах по принципу "тезис — антитезис", т.е. лишь в прямом и открытом диалоге, только и возможно выяснение того, где, собственно, и кроется истина, — в той или иной позиции. А поскольку чаще всего истина так или иначе содержится в каждом тезисе, а еще больше — в синтезе противоположных утверждений, то следует признать, что современная ситуация предъяв­ляет к тем, кто не хочет отказаться от традиций истинного познания, весьма серьезные практические требования, в первую очередь по отношению к самим себе. Сегодня те, кто стремятся действительно найти истину, стоят прежде всего перед необходимостью осмыс­ления, включения в обсуждение самых разных подходов, взглядов, концепций, путем отказа от предпосылки о собственной уникальности, предпочтительности, приоритетности и т.п.

На пути решения так называемых "глобальных проблем" немало препятствий, из которых назовем лишь два: это, во-первых, инерционность человеческого сознания, его неспособность в достаточной полноте осмыслить эти проблемы и с достаточной серьезно­стью к ним отнестись — особенно перед лицом повседневных житейских забот. Во-вторых, трудности выработки такого типа сознания, который помог бы с глобальными проблемами справиться на практике. И тем не менее — хотелось бы это подчеркнуть — современное человечество объективно подошло к необходимости выработать новый тип сознания. Все к настоящему времени существующие типы и формы сознания несут "ответствен­ность" за возникновение кризиса, переживаемого человечеством. И причиной этого, как мне представляется, стала их частичность, их замкнутость в себе, их исторически-ограниченный характер.

Новый тип сознания должен обладать принципиальной открытостью, а для этого носитель его должен быть критичен прежде всего по отношению к себе. Такая задача была провозглашена в рамках материалистической диалектики, но она до сих пор не решена. И сегодня уже хорошо видно, что новый тип сознания, способный помочь человечеству дать ответ на вызовы современности, не может быть результатом развития лишь европейской социальной мысли. Нужен мировоззренческий синтез, который охватывал бы все важнейшее, что есть в самых разнообразных духовных традициях, накопленных раз­витием всех человеческих цивилизаций.

О том, насколько трудна эта задача, говорить не приходится. Мы только что были свидетелями блистательного провала амбициозной попытки создания некоей версии "общечеловеческого мышления". Несостоятельность этой попытки во многом стала при­чиной развала одной из великих держав мира. Но крах государственности отнюдь не означает краха цивилизации, а наша страна была и остается одной из великих ци­вилизаций и переживаемый ею кризис — это прежде всего стимул к усилиям, направ­ленным на его преодоление. Для нас духовная работа по выработке нового типа мировоз­зрения путем межкультурного синтеза есть двойной императив — и во имя выживания человечества, и во имя выживания нашей собственной цивилизации, России.

3

Почему столь подробно обсуждал я проблему духовного синтеза в связи с теософией? Да именно потому, что лишь в таком контексте можно по-настоящему оценить ее значение, а точнее, значение пути, начатого теософскими работами. Еще раз отмечу: в свое время и наука, и традиционные религии встретили их резко отрицательно. Не хотелось бы повторения этого в нынешних условиях, как не хотелось бы и преувеличения, абсолютизации теософской доктрины. Попытаемся же оценить, какую роль она может сыграть в преодолении современного мировоззренческого кризиса, в решении задач выработки нового типа мировоззрения.

Поставив задачу осуществить "синтез науки, религии и философии", теософия на самом деле соединяет в себе идеи и методы принципиально разных способов отражения действительности. Теософы широко используют метод критического анализа, что харак­терно для науки. Теософия и построена прежде всего на культуроводческих исследо­ваниях, То, что делают Блаватская и Безант, — это зачастую очень основательная история и своего рода "археология" мысли. Они используют метод реконструкции, при помощи которого пытаются воспроизвести систему древних скрытых (эзотерических) знаний, систему древней мудрости, — и это тоже метод, характерный для научного исследования. Можно найти целый ряд других, свойственных науке приемов умственной деятельности, которые широко применяются в теософии.

Однако если и рассматривать теософию как теорию, то следует признать, что здесь мы имеем дело с особым типом теории, ибо в конечном счете теософы опираются на принцип Богоданности знания. Согласно их воззрениям, источником подлинной мудрости являются Высшие Сущности, которые, закончив эволюцию в других мирах, пришли на нашу планету для того, чтобы быть Учителями человечества.

В этом смысле теософы остаются на почве религии и то, что они делают, следует понимать как некий грандиозный синтез, который призван охватить не только все религии, но и ассимилировать в религиозную систему взглядов также науку и философию. Это позволяет утверждать, что Блаватская и Безант — зачинатели традиции, получившей в XX веке огромный расцвет; назовем для краткости лишь одно имя — Тейяр де Шарден, который также дал одну из самых известных попыток такого синтеза, правда с иных, нежели теософы, собственно религиозных позиций.

Важная черта теософии — использование метода теоретического конструирования, самой главной, отличительной особенности научно-теоретического познания. Разница состоит в том, что наука работает в рамках своей собственной, научной онтологии, а теософия использует религиозную онтологию, точнее — онтологии самых различных религий, а также привлекает богатейший историко-философский материал. И здесь она принципиально отличается от религии, от религиозного способа мышления, который в конечном счете догматичен, ибо всегда замкнут на канон, на ту или иную совокупность сакральных текстов, на Святое Писание той или иной религии, способ интерпретации которого тоже обычно весьма жестко определен. Та свобода, с которой теософы обраща­ются с религиозно-философским мыслительным материалом, используя его для постро­ения собственных концепций, в рамках богословия в принципе недопустима.

В этом смысле рассуждения теософов о возможности не только концептуального, но и практического создания единой религии по меньшей мере утопичны, если не провокационны. Каждая конфессия, каждая церковь хранит чистоту и незыблемость своей догматики, т.е. основных положений вероучения, признаваемых непререкаемо истинными и неизменными божественными установлениями. Даже отвергая буквализм в их истолковании, каждая церковь справедливо видит в такой себетождественности идейную и организационную основу своего существования, а признание божественного происхож­дения этих догматов тем более предполагает бережное к ним отношение и необходимость жесткой борьбы со всеми и всяческими ересями.

Поэтому разделение церквей и появление новых конфессий всегда было очень болезненным процессом, который выражался не только в идейной борьбе, но, например, в Европе, и в религиозных войнах. И тем не менее — жизнь идет, все меняется, различия в понимании первоначальных догматов неизбежно возникали, приводили к появлению новых догматов, а тем самым и к появлению новых "ветвей" в рамках исходного вероучения. Так было с христианством, с буддизмом, да, по существу, со всеми сколько-нибудь развитыми религиями. И попытка их вновь сблизить или даже "объединить" — не такая простая и не такая безобидная вещь. Каждая конфессия складывается в определенном социокультурном контексте, несет в себе определенную систему ценностей, на базе которых формируется образ жизни, вся духовная и материальная культура данного общества. Каждая религия неразрывно связана с системой традиций, присущих данному обществу, — и ее резкая трансформация, а тем более попытка ее вытеснить, заменить на другую религию или хотя бы объединить с нею, есть покушение на сам жизненный уклад, на живую ткань исторической преемственности того или иного народа. Именно поэтому каждая церковь склонна отделять от других и защищать ту конкретно-историческую форму воплощения плодов этих поисков, в какую понимание Высшего Блага воплотилось в ее собственном опыте, и отнюдь не всегда стремится к объединению обретенной высшей Истины с истинами других церквей, справедливо видя в таком объединении опасность для целостности и чистоты собственной Истины.

Догматика всякой конфессии, безусловно, устанавливается в результате длительных споров, подчас острой идейной борьбы. Но когда она установилась — она непререкаема. Ее основные положения признаются неизменными божественными установлениями. По сути дела, тот или иной этап развития мысли как бы консервируется, выступает в качестве основания, которое кладет пределы развитию данной концептуальной системы. Сло­жившись в той или иной социокультурной форме, соответствующая система знаний в силу того, что она рассматривается как богоданное, священное знание, отныне уже начинает как бы удерживать развитие общества в данном его качестве. Выше уже говорилось о том, насколько болезненны бывают трансформации религиозных систем, ибо святость как последнее доказательство истинности и неизменности религиозных догм есть одновременно и признание их действительно высочайшей ценности как духовного достояния народа — носителя данных взглядов, есть и эффективный способ сохранения этого достояния, и вместе с тем и тормоз в дальнейшем духовном развитии, граница, предел, в рамках которого возможно лишь бесконечное приближение к некоторому идеалу, но отнюдь не его трансформация, а тем более не смена. Поскольку же речь идет не только о картине мира, но и о ядре всякого мировоззрения, системе ценностей, постольку каждая цивилизация, развивающаяся на основе религиозных взглядов, имеет свои внутренние границы, — что, как правило, отражается и в самой догматике.

Между тем в определенных исторических обстоятельствах возникает необходимость подчас существенной трансформации действующей системы ценностей, — как это произошло ныне с западным христианством, которое аксиологией вещизма подведено к уничтожению природной среды, объективной предпосылки собственного существования.

Опыт теософии в трансформации религиозной онтологии, а на этой основе и аксиологии в подобных случаях представляется весьма полезным методологическим уроком. Как он может быть усвоен и использован — это особый вопрос. Важно отметить наличие самой возможности. Безусловно, теософия не одинока среди тех "парарелигиозных" учений, которым присущ подобный подход к разработке "картины мира". Причем нередко этот принцип конструирования, опирающийся на разнообразный и прежде всего мистический опыт, явно осознается как таковой, что видно, например, уже в самом названии работы П.Д. Успенского — "Новая модель Вселенной*. Автор создает новую модель, новую конструкцию, новую картину мира, — и изначально заявляет об этом. Не всегда, конечно, такой подход проявляется столь откровенно, но суть от этого не меняется. Осуществляя свой "синтез", теософы тоже творят новый религиозно-тео­ретический мир, который не назовешь теологическим, — не назовешь и научным.

Важная особенность теософии в таком антидогматическом религиозном конст­руировании состоит в том, что она имеет очень глубокие идейные корни. Недаром с этой традицией связывают Орден розенкрейцеров, труды таких мыслителей, как Парацельс, Бёме, Сведенборг. Впрочем, ее истоки уходят далеко в глубь древности. Не догматы как' таковые, но мистическое познание было основой этой традиции, а "догматы" выступают, по сути дела, лишь как материал, средство для закрепления мистического опыта. Поэтому здесь имеет место гораздо более свободное обращение с теоретическими конструктами, здесь меньше концептуальной замкнутости, а в конечном счете в произведениях Блаватской и Безант вообще преобладает пафос преодоления всяческих межрелигиозных границ.

По существу таким способом теософия расширяет социокультурные основания европейской науки и религии в осмыслении Космоса и человека. Уже замечено, что многие новейшие космологические и физические конструкции в своих существенных чертах лишь воспроизводят некоторые древние философско-религиозные схемы. В каче­стве примера назову лишь идею Большого Взрыва. Разумеется, эти современные концепты тоже не стоит абсолютизировать как "последнее слово" науки. Важно, однако, другое. Каков бы ни был механизм действия присущих данной цивилизации прошлых знаний на развитие знаний современных, такое воздействие существует. И, следовательно, чем шире будет базис накопленных ранее знаний, тем шире возможности их современного развития, тем богаче исходный материал, который может быть использован в конструировании новых моделей.

Расширению социокультурных оснований европейской цивилизации мешают два основных фактора. Во-первых, евроцентризм, через все разновидности европейских этноцентризмов сводимый все-таки к единому основанию, суть которого — абсолютизация собственной религии и характерной для нее картины мира. Во-вторых, в той мере, в какой наука противопоставляет себя религии, — наукоцентризм, когда ученые редуцируют свой источник знаний лишь к собственному познавательному опыту, не учитывая, что в нем так или иначе "снят" весь опыт цивилизации, в том числе ее опыт взаимодействия с другими цивилизациями. Если бы этот опыт уважительно, бережно и полно фиксировался в качестве предпосылки изначально, если бы он использовался сознательно и последова­тельно, познавательные возможности науки неизмеримо расширились бы.

Теософы делают именно это — расширяют социокультурные основания европейско­го менталитета. Вводная статья к данному изданию показала, что теософия выступает как рефлексия религии, причем европейская, христианская религиозность в ней берется в широком контексте развития мировых религий, с акцентом на религиозный опыт Востока. Здесь важен прежде всего выход за рамки традиционных христианских мыслительных схем. Такая работа велась и ведется в Европе художественными средствами1*. Теософия ориентирована на научный метод, и она, если угодно, дает европейской науке урок смены или расширения онтологической схемы. Конечно, значение этого урока не следует преувеличивать. Да, теософия сама некритична к этой схеме — так ведь это рефлексия с использованием научных средств, но на религиозной почве. Новизна появляется здесь прежде всего за счет расширения комплекса используемых идей, мыслительных конст­рукций. Но, безусловно, не только за счет этого: перед нами попытка построить собственную онтологию, попытка собственного конструирования, которая хотя и "освя­щена" ссылками на тайное знание. Высшую Мудрость и уроки Учителей, тем не менее представляет собой плод творчества самих авторов — и "Древней мудрости", и "Тайной доктрины".

Этим замечанием, однако, я менее всего хотел бы "принизить" роль и значимость источников, из которых теософы черпают мыслительный материал для собственного религиозно-философского творчества. Подчеркивая лишь ответственность каждого из нас за использование того, что ему было дано, — его способностей, образования и в том числе знания, доступного немногим, я тем не менее хочу всячески подчеркнуть важность использования в работах теософов эзотерических знаний, носителей которых называют Посвященными. Не буду здесь обсуждать вопрос об их связи с Высшими Существами, Учителями. Не буду обсуждать и вопрос об источнике "скрытых" знаний. Напомню только: Безант говорит прямо, что в основе Святых Писаний различных религий лежит единый источник, "и этот источник — Белая Ложа, Иерархия Адептов, которые следят за эволюцией человечества и направляют ее; Они сохраняли эти истины неприкосновен­ными и, от времени и до времени, когда требовало того благо человечества. Они вновь провозглашали их перед миром"2*.

Даже если допустить самое что ни на есть земное происхождение этих знаний, тем не менее факт существования почти в каждой религии таких скрытых знаний неоспорим. Иногда такие комплексы знаний чрезвычайно велики, сложны и многообразны, как это было в. рамках египетской религиозности. Иногда они, видимо, даже бедны, в том числе вследствие их концентрирования, зашифровки или просто вырождения, редукции в процессе гибели или перехода к прозябанию той или иной церкви под влиянием неблагоприятных исторических обстоятельств. Так что их "бедность" может быть иногда лишь кажущейся, мнимой, а иногда, увы, и подлинной. Но сам факт концентрации, в частности путем зашифровки сакральных знаний, подтвержден неоднократно. Примером могут служить известные "карты Торо". И какими бы легендами, вымыслами, фантазиями ни обрастали подобные феномены, они заслуживают самого серьезного отношения: перед нами сгустки значений, богатства духовной культуры, которые способны обогатить даже самых знающих и самых образованных, — если разумеется, удастся проникнуть сквозь охраняющие их "барьеры".

Почему в истории человечества возник такой способ сохранения и передачи знаний? Прежде всего отмечу, что даже современное научное знание не обладает такой уж полной открытостью. Сплошь и рядом ведутся исследования под грифом "секретно" и "абсолютно секретно". В рамках отдельных научных школ хранится немало такого, что иногда вовсе не попадает на страницы статей и монографий. Иногда это сведения скорее биографиче­ского и иного историко-научного характера, а иногда и такие факты, гипотезы или концепции, которые по разным причинам не торопятся обнародовать. Если заглянуть чуть дальше — станет виден средневековый цех, который вообще строился на групповом сохранении определенных знаний, — и не только прикладных, но и фундаментальных.

Вряд ли существует единая система сохранения эзотерических знаний, они ведь тоже возникают и живут в рамках различных социокультурных традиций. Однако анализ показывает, что принцип "сообщающихся сосудов", а точнее, механизм взаимообмена, конечно, действует и здесь, как и во всех других линиях мировой истории. Фактически речь идет о существовании своеобразных духовных лабораторий для узкого круга знающих, посвященных, где знания накапливались, хранились, нередко утрачивались или искажались под влиянием превратностей судьбы, — и если что-то удавалось сохранить, то лишь благодаря именно закрытости этих "лабораторий духа". Причины вполне понятны: всякую ценность стремятся сберечь, а знания, например провозглашае­мые с амвона, неизбежно вульгаризируются в массовом сознании, поневоле упрощаются для массового восприятия и т.д. и т.п. Наконец, не всякое знание можно сделать общим достоянием потому, что его использование способно приносить не только пользу, но и вред — смотря в какие руки оно попадет. Оккультизм и магия, несмотря на множество паразитирующих на них шарлатанов, таят в себе возможности подчас не меньшие, а в чем-то более удивительные, нежели те, которые современная наука открывает в грибковой плесени или уране. Вся разница состоит в том, что наука обращается в поиске тайн к природе вещей, а оккультизм —, к природе человека, который мыслится, однако, в неразрывном единстве с Космосом*.

Важное преимущество теософии по сравнению с современной наукой состоит именно в том, что в ее картине мира человек и человеческое имманентны самой природе, устройству Космоса. Абсолют как всеобщее основание мира и человек соотносительны. Да, человек — "пылинка", ''былинка", малая малость по сравнению с Абсолютом. Но в конечном счете человек есть инобытие Абсолюта, его пронизывают жизненные вибрации единого и нераздельного мира, который устроен, в сущности, как иерархия траекторий, проходимых все тем же человеком.

В современной физике и астрономии мир бесчеловечен. Возможно, оно так и есть, — по-крайней мере та часть нашего опыта, на котором построены физика и астрономия, этому не противоречат. Но разве не нужна людям такая физика и астрономия, которая преломляла бы в движении сфер бытие человека? Разве не нужна людям, как удачно выразился о карме Ф.И. Щербатскои, концепция "нравственной причинности", которая увязывала бы воедино все существующее — и Космос, и человека. Одно дело находить основания нравственности в субъекте, как это делает нравственный релятивизм. И совсем другое — найти основания человеческой нравственности в самом мире, а самой Вселенной, которая нас породила. К такому преобразованию нашей этики и ее ценностных оснований прямо-таки подталкивает современная экологическая ситуация, да и весь перечень глобальных проблем. Такого рода учение о нравственной причиности сложилось во многих религиях. Но если, например, наука считает религиозный опыт ограниченным, то разве теософские попытки сознательного конструирования, попытки поиска в этом направ­лении, в том числе и теоретическими средствами, не дают серьезный нравственный и методологический урок современной науке?

Безусловно, как раз в вопросе о карме теософия наименее оригинальна и в наибольшей степени опирается на идеи буддизма. И, вероятно, наука выработает иную онтологию, в которой объединились бы "природная" и "нравственная" причинности. Но ведь для этого здесь надо прежде всего увидеть проблему, которую наука пока что по сути и не видит. Вероятно, будущее даст какое-то другое понимание Единого — и другие способы сведения к нему отдельной человеческой жизни. Но ведь для этого надо прежде всего оценить идею наличия некоторого общего основания и зависимости человека от него — как функциональной, так и генетической. Наличия между ними связи системной, многократно опосредованной и в то же время непосредственной... Ведь это все вполне соответствует общим мыслительным схемам современной науки, только не проработано на уровне моделей. Например, генетика только-только прикоснулась к тайнам наследст­венности — и что мы знаем, если отречься от догм, о возможности "как бы повторения" человеческого существа в цепи поколений? И разве у этой темы нет нравственного аспекта, который, в сущности, от нее неотделим? Так, разве сегодня нашему растерзанному народу — каждой составляющей его частичке, отдельному человеку — не важно почув­ствовать связь и преемственность поколений не как что-то внешнее, но как свое собственное инобытие? Для многих это может стать решающим моментом того самого духовного самоопределения, о котором говорилось выше.

  1   2




Похожие:

В. П. Фофанов доктор философии Мировоззренческий синтез на грани тысячелетий: роль теософии iconДокументы
1. /Фофанов В.П. - Мировоззренческий синтез на грани тысячелетий. Роль теософии.doc
В. П. Фофанов доктор философии Мировоззренческий синтез на грани тысячелетий: роль теософии iconВ. П. Фофанов наука на грани тысячелетий духовно-практический синтез
«чернобыльских» катаст­роф, так называемая демографическая про­блема и так далее, — список может быть про­должен. Таковы предостережения,...
В. П. Фофанов доктор философии Мировоззренческий синтез на грани тысячелетий: роль теософии icon4 – раздел этические вопросы воспитания
Гуревич П. С. доктор философских наук, доктор филологических наук, профессор, зав сектором Института философии ран
В. П. Фофанов доктор философии Мировоззренческий синтез на грани тысячелетий: роль теософии iconТипология хф патристика (от лат. Pater отец): 2-10 вв н. э
Синтез христианства и античной философии (в основном Платона и Аристотеля в лице неоплатонизма) Ориген (ок. 185 254 г н э.)
В. П. Фофанов доктор философии Мировоззренческий синтез на грани тысячелетий: роль теософии iconЕфремов Ю. Н. "В глубины Вселенной" (М.: Наука, 1984. – фрагменты из книги) стр. 164 Глава 14 красное смещение
Ночью я открываю мой люк и смотрю, как далеко разбрызганы в небе миры. И всё, что я вижу умножьте на сколько хотите, есть только...
В. П. Фофанов доктор философии Мировоззренческий синтез на грани тысячелетий: роль теософии iconК11 03 к/р по теме:«Объемы тел»
В правильной треугольной пирамиде боковые грани наклонены к основанию под углом 60о. Расстояние от центра основания до боковой грани...
В. П. Фофанов доктор философии Мировоззренческий синтез на грани тысячелетий: роль теософии iconРазвитие марксистско-ленинской философии. Синтез "белой" и "красной" идей. Новое космическое мировоззрение москва 1999 содержание
Что первично материя или дух?
В. П. Фофанов доктор философии Мировоззренческий синтез на грани тысячелетий: роль теософии iconГлавенствующее положение мужа и подчинительная роль жены на практике
Сэмюель Баччиоччи, доктор философских наук, профессор теологии. Университет Эндрюса
В. П. Фофанов доктор философии Мировоззренческий синтез на грани тысячелетий: роль теософии iconТепловые двигатели и их роль в жизни человека. Тип урока
Развивающая: развитие логического мышления (анализ, синтез, абстрагирование), формирование умений работы с учебной и дополнительной...
В. П. Фофанов доктор философии Мировоззренческий синтез на грани тысячелетий: роль теософии iconЭкзаменационные вопросы по философии 2005 (дневные факультеты) Что такое философия? Проблемы и специфика философского знания. Структура и функции философии
Место философии в системе духовной культуры: соотношение мифологии, религии, науки и философии
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов