Практическая Гомилетика протоиерея Иоанна Толмачева icon

Практическая Гомилетика протоиерея Иоанна Толмачева



НазваниеПрактическая Гомилетика протоиерея Иоанна Толмачева
страница6/26
Дата конвертации27.08.2012
Размер6.63 Mb.
ТипДокументы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26
^

Образцы церковной проповеди.

Слово в Неделю о Фоме.159


Иисус говорит ему: ты поверил,

потому что увидел Меня;

блаженны невидевшие и уверовавшие

(Иоан. 20:29).

По слову пророческому, “порази пастыря, и рассеются овцы,” (Зах.13:7) — так и стало, когда Иисус Христос предан был на крест и смерть. Апостолы Его подверглись различным искушениям: Фома был одной от овец Его, в общем рассеянии заблуждавшейся дольше других.

Тогда как прочие Апостолы, хотя и “из опасения,” но впрочем хорошо поступили, что из первоначального рассеяния, кому куда случилось, вскоре обратились искать друг друга и сошлись в известном месте, — и, без сомнения, общую скорбь превращали в единодушную молитву, — Фомы, неизвестно, по какой причине, или по его собственной неосмотрительности, там не было, — “не был тут с ними.”

Первым последствием этого было то, что изначальное явление воскресшего Господа собранным Апостолам для Фомы было потеряно: “не был тут с ними, когда приходил Иисус.”

Другим последствием было то, что, когда прочие Апостолы Господним явлением вновь утверждены были в вере, в которой поколебались было во время Его страдания и смерти, Фома, несмотря на свидетельство этих верных очевидцев, с неким упорством утверждал себя в неверии: “если не увижу на руках Его ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в ребра Его, не поверю.”

На это событие, хотя бы и мимоходом, я просил бы обратить внимание особенно тех, которые в особые дни, скорбей ли, радостей ли христианских, когда мы собираемся вместе, и призываем Господа в молитве, приемлем Его в таинстве, — не бывают с нами в церковном собрании или по препятствиям со стороны мирских дел, впрочем большей частью не непреодолимым, или только по своему небрежению. Не лишиться бы им благодатного посещения Того, Который обещал быть посреди собранных во имя Его, и Которого присутствие приносит с собой блаженный мир и неотъемлемую радость! Произвольным ослаблением союза с прочими верующими, который должен был укреплять их веру, не дойти бы им от слабой веры до упорного неверия.

Возвратимся к Фоме. От погибели, которую готовило ему закосневающее в нем неверие, спасла его, вероятно, еще не разрушенная неверием любовь к Господу, по которой недавно и сам он решительно возжелал, и предлагал прочим Апостолам, с готовностью к смерти, не отставать от возлюбленного Учителя и Господа, на явную опасность для жизни шедшего в Иудею: “пойдем и мы,” говорил Фома, “ умрем с ним” (Иоан.11:16). Поскольку таким образом любовь Фомы уже приобщилась смерти Христовой, то следовало ей приобщиться и Христова воскресения.
Привлеченный этой любовью, воскресший Господь вторично явился собранным Апостолам, собственно ради Фомы. И дал ему, как он хотел, осязать язвы Своих рук и ног и ребер, — и этим, не простым, только внешним осязательным свидетельством, но живым прикосновением к открытым, так сказать, устьям внутреннего источника жизни, полуумерщвленного неверием Апостола, воскресил в жизнь веру.

Совершив это дело милосердия, Господь присовокупил слово правды: “ты поверил, потому что увидел Меня; блаженны невидевшие и уверовавшие.” Счастливое неверие, — так мог бы думать Фома, которым приобретено посещение Господа! Нет, глаголет Господь, ты преимущественно помилован, но не преимущественно блажен. “Поверил, потому что увидел Меня:” блажени — совсем другие. И из нас некоторые, взирая на пример Фомы, могли бы подумать: почему мы так несчастливы, что не можем иметь непосредственного явления и утверждения в вере от Господа? Нет, глаголет Господь и нам; не видеть, — не есть несчастье, когда и без того есть достаточно оснований веровать. Напротив, не видеть и веровать — особенное достоинство веры, и потому особенное блаженство. “Блаженны невидевшие и уверовавшие.”

Мне кажется, что это изречение Господа требует несколько более обстоятельного рассмотрения.

Следует вспомнить, что все Апостолы, и одни Апостолы, были перед лицом Господа, когда Он именно Фоме, с некоторым видом упрека, сказал: “поверил, потому что увидел Меня,” и к сему присовокупил неопределенное изречение: “блаженны невидевшие и уверовавшие.” При первом взгляде, неожиданным и необычайным представляется то, что укоряет Фому, который подлинно и заслужил укоризну тем, что угрожал не верить, если не увидит; но так укоряет, что та же укоризна поражает, кажется, и прочих Апостолов, ибо и они, хотя и ранее Фомы, “увидев Господа,” веровали. Вид необычайности увеличивается ублажением не видевших и веровавших, если вообразить, что все Апостолы принадлежат к числу видевших, и следовательно, лишаются ублажения. А не им ли прежде сказано: “ваши же блаженны очи, что видят?” (Матф.13:16).

Следует отметить эти необычайности, чтобы уклонением от них приблизиться к истинному разумению изречения Господа.

Хотя и все апостолы, видев Господа, веровали, но великая в этом разница между Фомой и прочими. Они не имели, прежде своего лицезрения воскресшего Господа, — и по числу свидетелей и по способам удостоверения, — сильного свидетельства о воскресении Господнем, какое имел Фома от них. Им лицезрение Иисуса Христа даровано было по воле Господней, а не по их требованию. Поэтому-то Фома и заслужил исключительно личный упрек, потому что дерзновенно требовал лицезрения ран Господних, после свидетельств, совершенно достаточных основать веру.

Все апостолы видели Господа, но до невероятности унизительно было бы то для их священного собора, если бы не было между ними ни одного, которому бы принадлежало возвещаемое Господом преимущественное блаженство, — не видеть и веровать. Не желаем видеть, и не дерзаем воображать вас, богоблаженные апостолы, лишенными какого-либо блаженства верующих. Явите же нам, Вы сами, кто из вас блаженный, не видевший, и веровавший!

Смотрите, братие, не это ли самое открывает нам Евангелист Иоанн, когда, повествуя о посещении гроба Господня в утро воскресения двумя учениками, пишет: “вошел и другой ученик, прежде пришедший ко гробу, и увидел, и уверовал” (Иоанн 20:8). Что видел он при входе во гроб? Без сомнения, то же, что видел первый ученик, именно Петр: “видит одни пелены лежащие.” А чему поверил? Тому ли, что перед тем возвестила Магдалина: “унесли Господа из гроба, и не знаем, где положили Его? Но чему тут было верить? Тут нет никакой сокровенной истины, и одно явное неведение. Чему же поверил ученик, “которого любил Иисус?” Догадываюсь, и думаю, по необходимости должно догадываться, что в ту минуту, как он, вступив во гроб, “видит одни пелены лежащие;” необыкновенно живая любовь необыкновенным образом возбудила в нем веру; легкая мысль, что нельзя было представить случая, по которому бы ризы, обвивавшие тело Господне, могли отделиться от мертвого тела, подала ему великую мысль о воскресении; он не увидел ничего более, как отсутствие погребеннаго Иисуса из гроба, но во глубине любящего сердца ощутил, что живет Возлюбленный, несмотря на то, что к верованию в воскресение Его даже познанием Писания не был приготовлен: “Ибо они еще не знали из Писания, что Ему надлежало воскреснуть из мертвых.”

Как же скоро таким образом найден между апостолами образец преимущественного блаженства не видящих и верующих: беседа Господа с Фомой получает поэтому совершенную ясность и точное знаменование. Кажется можно видеть, как Господь укоризненным взором смотрит на Фому и говорит: “поверил, потому что увидел Меня;” потом обращает взор одобрения на Иоанна, и хотя не открыто к его имени, но тем не менее внятно к его сердцу, продолжает: “блаженны невидевшие и уверовавшие.” Прочие апостолы остаются между одобрением и упреком.

Но поскольку блаженство не видеть и веровать Господь возвещает, как общее блаженство многих; поскольку, после других, и нам дарована благодать веровать в Господа с апостолами, тогда как мы не видали Его с ними: то что подумаем мы о себе самих? Неужели подлинно мы блаженны более Фомы, и даже более прочих апостолов, кроме, может быть, одного возлюбленного ученика?

Не смею с этим вас поздравить; боюсь и в данном случае, чтобы не оскорбить первых последователей Господа, и всеобщих руководителей в последовании Ему, если впереди их поставлю нас последних, и у них себе похищу преимущественное блаженство. “Довольно для ученика, чтобы он был, как учитель его” (Матф. 10:25). Довольно и для нас, если и мы последние можем быть участниками в блаженстве с первыми руководителями к блаженству. Довольно, если найдутся между нами некоторые, к которым отнести можно ублажающее изречение Господне: “блаженны невидевшие и уверовавшие.”

Некоторые? — А другие из нас неужели видят и веруют? — Как ни странным это покажется некоторым, но так должно быть, чтобы степени блаженства соответствовали степеням веры.

И ныне есть “видящие и верующие,” — те, которые, как Фома, требуют от веры удостоверений ясных, действий ощутительных, знамений чудесных. Есть, напротив, “не видящие и верующие,” — те, которые и тогда, когда против удостоверений восстают сомнения, ощутительные действия веры скрываются, не являются чудесные знамения, — тем не менее твердо и непоколебимо стоят в вере.

Не одним апостолам, но всякому любящему обещал Господь Свое явление, следственно и лицезрение: “кто любит Меня, тот возлюблен будет Отцем Моим; и Я возлюблю его и явлюсь ему Сам (Иоан. 14:21). Не берусь изъяснить образов сего явления. Кто видит солнце, тот это явление понимает без всякого объяснения; но слепому объяснять образ солнца было бы тщетное усилие!

Скажем нечто, единственно по требованию настоящего рассуждения. В сердце твоем возгорается необыкновенно живая, неизъяснимо сладостная Божья любовь, которая всякое дело благочестия делает тебе легким и приятным, так что ты не можешь этого приписать себе, но принимаешь то за дар Божий. Тогда легко тебе веровать; ты испытываешь то, чему веруешь; ты ходишь во свете веры. В этом случае Господь может сказать тебе: “поверил, потому что увидел Меня.” Знай же, что если и тогда, когда он в сердце твоем покажется угасающим, духовная сладость перестанет быть ощущаема, вновь восчувствуется труд подвигов и недостаток сил, если и тогда ты подвигов не оставишь, не усомнишься о Божьей благодати, сердца унынию не предашь — вот особенное достоинство веры! И потому вот особенное блаженство, хотя бы оно покрыто было страданием: “Блаженны невидевшие и уверовавшие!

Господь является человеку не только во внутренней, но и во внешней жизни, видимыми благодеяниями Своего промысла, в которых, по слову апостола, “не ощутят ли Его” (Деян. 17:27). Если Он оградил снаружи тебя, и внутренность дома твоего, дела же рук благословил — легко тебе веровать. Но такой вере и диавол не верит, как не верил ей в Иове; и потому может случиться, что она подвергнется опасному испытанию. Если же и тогда, как благодеющая десница Божья скрывается, и тебя постигает нищета, или болезнь, или иное бедствие, ты, как Иов, “во всем этом не согрешил … и не произнес ничего неразумного о Боге,” то Господь благословит последнего тебя в вере, нежели других. “Блаженны невидевшие и уверовавшие.”

Может еще вера наша встретить Господа на путях жизни общественной, в лице меньших братий Его, по слову Его: “так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне” (Матф. 25:40). И здесь иногда более Он видим бывает, а иногда менее. Авдию, который сто пророков Господних кормил хлебом и водой, не трудно было вообразить, что в них Господь Сам взалкался и самого Господа “питал … хлебом и водою.” (3 Цар.18:4160) Напротив, как часто искушает нас то, что, видя нищих, не видим в них Христа, то есть, Христовых и христианских свойств и добродетелей! Точно ли они бедны, думаем мы? Достойны ли они человеколюбивого участия, по образу жизни своей? Будут ли они молиться за нас, получив благотворение? Не возмущайся напрасно, благодетельная душа! Не охлаждай сам своей любви подозрениями; не омрачай сам своей веры сомнениями. Не довольно ли тебе слышать от Господа: “Мне сотворили?” Зачем, как Фома, хочешь видеть и осязать Его в том, кому благотворить желаешь? Благотвори видимому — требующему, и верь Невидимому — Приемлющему. “Блаженны невидевшие и уверовавшие.” Аминь.

^

Поучение в Неделю о Фоме.161


Не будь неверующим, но верующим.

(Иоан. 20:27).

Поучительный, братие, урок и пример оставил нам в своем лице святой апостол Фома. Предался он чрезмерной грусти об Иисусе Христе — распятом и погребенном, и дошел до того, что ему даже общество людское стало в тягость, и его действительно нет с апостолами, когда им, “собранным вкупе,” явился воскресший их Учитель. Он отчуждился церкви апостольской и за то один из всех лишается счастья видеть Того, о Ком, собственно, и скорбел так сильно. Это его еще больше огорчает, и он чуть не впадает в совершеннейшее неверие. К счастью, вовремя опамятывается и, наконец, приходит в общее собрание верных. Конец известный: в соборе верных и он сподобляется зреть Господа Иисуса, и при этом получает от Воскресшего — хотя и кроткий, но все же упрек: “не будь неверующим, но верующим!”

Итак, вот что значит предаваться скорби и унынию, особенно же уединяться от людей в таком настроении духа — как раз дойдешь до неверия; вот, тем более, что значит уклоняться от единости святой Церкви и братского с ней общения. Хотя и о Господе скорбел апостол Фома, но уклонился от собора апостольского, — и лишился Божьего лицезрения; а как явился в Церковь, то узрел Господа Иисуса. Так-то верно слово Христово: “ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них” (Мф. 18:20162). Какое отсюда сильное побуждение для нас дорожить посещением храма Божьего и общением с верующими! Мы и дорожим, братие, тем.

Тем не менее вопрос невольно просится на уста: а нам что сказал бы Иисус Христос в случае, если бы явился хоть теперь вот — в наше собрание? Ублажил ли бы Он нашу веру?”

Скажете: “того не знаем; но мы несомненно веруем в Бога и Господа Иисуса Христа. Поэтому, надо полагать, нас Он не назвал бы “неверными,” а “верными.” Радуюсь тому, братие! Но, други мои, знаете ли, что говорит относительно веры святой апостол Иаков? “И бесы веруют” (что есть Бог) и даже “трепещут” пред Ним (Иак. 2:19163). Однако — кто назовет их верными? Значит верить, и только тому, что известно нам из Писания о Боге, не есть еще настоящая вера. Это одно лишь “знание” веры, хотя и необходимое, но само по себе далеко еще не достаточное для спасения. Такая вера — одного лишь ума вера. А для спасения надо, чтобы и сердце непременно было проникнуто верой, чтобы и оно вполне доверилось, отдалось Богу. Иначе, что это за вера? Ум говорит: есть Бог, и Он о нас, как отец о детях, печется! а сердце и не думает довериться Богу, болит, тревожится, что и то не так, и другое, и третье, точно и в самом деле непоправимая беда грозит ему и оно совсем беспомощно. Нет, вера и должна быть верой. “Потому что сердцем веруют к праведности” (Рим. 10:10), говорит апостол Павел: — для получения оправдания перед Богом именно вот сердечная вера нужна. А сказать ли вам при этом, какой она степени должна достигать в нас? “Все могу в укрепляющем меня Иисусе Христе (Филип. 4:13), вот какой веры должны мы домогаться! Но и это еще не все. Мы должны не только верить и довериться Богу, а и быть еще во всем и постоянно Ему “верны,” не изменять Ему ни в чем и никогда, до готовности положить душу за верность Ему и Его заповедям.

Само собой, все это, т. е. чтобы иметь такую веру и хранить ее незыблемо, требует с нашей стороны труда, и труда не малого. Но, братие мои, не Сам ли Господь говорит в святом Евангелии: “всё, чего ни будете просить в молитве, верьте, что получите, — и будет вам (Мрк. 11:24). Апостолы просили же Господа: “умножь в нас веру” (Лук. 17:5). А еще к нам ближе подходит следующий случай. Раз приводит некто сына своего к Иисусу Христу и просит исцелить его: “если,” говорит, “что можешь, сжалься над нами и помоги нам.” Иисус отвечает: “если сколько-нибудь можешь веровать, все возможно верующему.” Что же, думаете, делает человек тот? Прослезился и возопил: “верую, Господи! помоги моему неверию” (Мрк. 9:22-24). Что, братие, мешает и нам взывать так к Господу!? Просите же и вы веры у Господа, и дастся вам!

Так, “верую, Господи! помоги моему неверию!

Аминь.

^

Воскресение Христово, как величайшее и достовернейшее из чудес.


Радостная весть о воскресении Господа Иисуса Христа с быстротой молнии разнеслась среди унылых и подавленных скорбью учеников, и они с восторгом передавали друг другу, как, кто из них и когда видел Его. Да, это не был призрак, а именно живой, их возлюбленнейший Учитель, Который воскрес из мертвых! Вот Он только что являлся даже и всему сонму Своих учеников и давал им славные, божественные обетования. Поэтому все они радовались и воспрянули духом. Один только апостол Фома продолжал уныло ходить и размышлять о только что пережитых ужасах. Ему тоже передавали радостную весть, но — она казалась ему слишком радостной, чтобы можно было верить ей. К несчастью, его не было с другими учениками в горнице, когда им всем являлся в последний раз Христос и убедил их в истинности Своего воскресения. Когда ученики уверяли его в этом, то, конечно, искра веры и самой сладостной надежды загорелась и в унылом сердце Фомы; но он не отдался ей сразу; ему хотелось самому лично удостовериться, и потому он с видом непреклонного скептика заявил: “если не увижу на руках Его ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в ребра Его, не поверю.”

Это было то здоровое, вполне законное сомнение, которое есть необходимый путь к безусловному признанию истины, и когда действительно сомневающийся апостол при новом явлении Христа получил возможность вполне и осязательно осуществить свой метод удостоверения в истине, то сомнение в нем немедленно уступило место самой горячей и искренней вере, и он восторженно воскликнул: “Господь мой и Бог мой! и конечно с умилением и благоговейной любовью выслушал божественное назидание от своего возлюбленного Учителя, что хорошо добиваться веры посредством осязательных доказательств, но “блаженны не видевшие и уверовавшие!

Апостол Фома со своим душевным состоянием при вести о воскресении Христа Спасителя представляет поразительную картину состояния духа человеческого, когда ему предстоит решать величайшие вопросы бытия. Связанные с этими вопросами истины иногда бывают так велики и радостны, что при всем желании верить им дух все-таки останавливается перед ними в сомнении и хочет предварительно удостовериться, есть ли достаточные основания для этой веры, чтобы в противном случае не подвергнуться самому жестокому и горькому разочарованию. До этой степени сомнение есть вполне законный фактор в деле познания истины и оно именно может послужить самым надежным средством в достижении окончательного убеждения в непреложности известной истины. Но, к сожалению, есть и другого рода сомнения, которые вытекают из иного состояния духа, именно из нежелания признать истину, которая пусть даже имеет все основания за себя, но не находится в соответствии с предвзятыми взглядами исследователя. Такое сомнение уже перестает быть фактором в исследовании и удостоверении истины, а напротив является прямым фактором отрицания ее, и к несчастью — этот род сомнения и есть господствующий в настоящее время.

Всякий истинно философский разум признает, что средства познания у человека ограниченны, а тайна бытия необъятна, так что сколько бы ни развивался ум, какими бы познаниями ни обогащался он, ему никогда не постигнуть всех тайн бытия, потому что для постижения их необходима такая степень познания, какая свойственна только разуму бесконечному. Но по своей гордости человеческий ум не хочет сознаться в этой ограниченности, и потому, составив себе известное мировоззрение, начинает считать его всеобъемлющим, и всё, неукладывающееся в рамки этого мировоззрения, объявляет нелепым, противным здравому смыслу и науке, невозможным.

Уже много раз в истории это гордое самомнение разума терпело самые решительные поражения, когда очевидные факты являлись в опровержение самоуверенно созданных теорий; но в этом отношении человек неисправим и, несмотря на поражения, продолжает держаться своих излюбленных теорий, стараясь этими, так сказать, лохмотьями ограниченного знания прикрыть свою неспособность постигнуть тайну бытия во всей ее необъятности. Этим объясняется и то, почему воскресение Христово, этот величайший из исторических фактов, удостоверенный как явлением Самого воскресшего Господа, так и многочисленными свидетельствами очевидцев и самыми результатами необычайного события для человечества, доселе продолжает быть предметом сомнения для скептиков этого рода. Вращаясь в ограниченной сфере своего узкого натуралистического или рационалистического мировоззрения, они находят, что факт воскресения Христова не укладывается в рамки этого мировоззрения и вместо того, чтобы сознаться в узости своего мировоззрения, они прямо и смело отрицают сам факт как невозможный. “Мы не можем объяснить этого факта, следовательно он — невозможен,” — вот логика этого рода сомнения; но в ней же очевидно заключается и полное обличение ее несостоятельности. Ввиду распространенности подобного рода сомнений в наше время отнюдь не излишне повторить те данные, на которых основывается уверенность в истине воскресения Христова, и мы постараемся изложить эти данные, чтобы показать, что если есть в истории достоверные события, то достовернейшее из них есть несомненно величайшее из чудес, именно воскресение Христа из мертвых.

С фактом воскресения Христова связывается много различных вопросов — из области философии, истории и критики. Философский вопрос собственно имеет общий характер и касается общей возможности и достоверности чудес, и его нет надобности подробно рассматривать здесь. Все чудеса сверхъестественны по самой своей сущности, и если они невозможны для природы, когда она мыслится как нечто самозамкнутое и раз навсегда законченное бытие, чуждое всякого внешнего влияния, то вполне возможны для нее, если она мыслится лишь как склад вещества и сил, находящихся в распоряжении высшего Разума. Значит, отрицание возможности чудес делается логически возможным лишь в том случае, если мысль становится на точку зрения одной из двух совершенно равноправных даже перед чистым разумом теорий, и так как спор между ними никогда не может быть, удовлетворительно разрешен собственными силами ограниченного мышления, то значит при рассмотрении события, чудесного по самой своей сущности, мы вправе остановиться на том воззрении, которое признает возможность чудесного. Поэтому, минуя философский вопрос, обратимся к рассмотрению других вопросов, которые касаются уже прямо самого факта и дают нам возможность удостовериться, насколько прочны те данные, на которых основывается факт воскресения Христова, как величайшего из событий в истории человечества.

Вопрос об исторической достоверности факта воскресения Христова можно обсуждать или с субъективной, или с объективной стороны. Ученики и их приближенные или верили, или не верили, что Христос воскрес. Если они не верили, то значит все это дело есть простой вымысел, и нам оставалось бы только удивляться, как этот беспримерно дерзкий вымысел нашел себе веру у беспримерно — глупых людей. Такова первая теория, которую неверие выдвигало против достоверности воскресения Христова.164 К счастью, она так узкоумна и обнаруживает такую ограниченность, что даже нет надобности долго останавливаться на ее опровержении. Предполагать, как это делает излагаемая теория, что известные лица, согласившись между собой распространять заведомую ложь, могли в течение всей жизни составлять общество преднамеренных лицемеров — смело, без улыбки смотря друг другу в лицо и не срывая с себя маски, могли проповедывать добродетель или жить добродетельно, имея в то же время пятно лжи на своей совести, могли, наконец, услаждать себя надеждой, и притом большинство из них перед лицом самой смерти, соединиться с Христом и разделить с Ним славу Его Царства, будучи в то же время уверены, что он в действительности истлел в гробу, — предполагать все это значит принимать такие положения, с которыми связываются неразрешимые психологические невозможности, так что и обсуждать подобного рода теорию — значило бы напрасно тратить время на доказательство нелепости того, что само по себе нелепо до самоочевидности. Если критика допускается в эту область исследования; то она непременно должна исходить из предположения честности свидетелей рассматриваемого события; без этого предположения сама история перестает быть доступной для разума, и всякое исследование ее становится бесполезным.

Итак, мы исходим из того положения, что первые свидетели рассматриваемого события верили, что Христос воскрес из мертвых. В этой вере они были безусловно искренни и были столь же убеждены, что Христос воскрес, сколько и в том, что они сами жили и проповедывали во имя Его. Но искренность верования еще не есть доказательство действительности принимаемого на веру предмета. Возможность ошибки здесь почти беспредельна, и искренняя вера в фикцию такая же обычная вещь, как и искренняя вера в факты. Искренность в этом случае обеспечивает честность характера верующего человека, но не реальность принимаемого на веру предмета. Новейший рационализм вполне принимает истину и реальность веры апостолов, которая отличалась слишком живым историческим смыслом, чтобы можно было сомневаться в ней. Даже Баур, родоначальник тюбингенской школы, полагал, что Церковь необъяснима без веры в воскресение, и эта именно вера только и дала христианству прочный базис для успешного развития. Но он в тоже время старается ослабить это, утверждая, что то, в разъяснении чего собственно нуждается история, есть-де не столько действительность воскресения, сколько самая вера в то, что оно было действительно. Как эта вера сделалась реальной, посредством ли объективного чуда, или субъективно-психологического процесса, это имеет де уже второстепенную важность; важнее всего то, что воскресение сделалось фактом для сознания апостолов и имело для них всю реальность исторического события.

Но это положение родоначальника новейшего рационализма, как нетрудно видеть, совсем ненаучно и не может иметь решающего значения в рассматриваемом вопросе. Оно одинаково не в состоянии удовлетворить ни требований исторической науки, ни требований христианской веры; та и другая одинаково добиваются истины самого предмета и могут быть удовлетворены не иначе, как став лицом к лицу с ним. Наука не может быть уверенной в том, что она знает Христа или христианство, пока не удостоверится в том, воскрес Он, или нет; и если Он не воскрес, то посредством какого психологического процесса столь многие несомненно честные и искренние люди пришли к вере, что Он воскрес, и настолько уверились в этом, что в состоянии были склонить к такой же вере и весь цивилизованный мир. Вера в свою очередь никогда не может удовлетвориться теорией, оставляющей в неуверенности, есть ли самый возвышенный предмет ее — объективная реальность, или только плод известного психологического процесса (а это лишь мягкая форма для выражения бредней или самообмана слишком легковерного и мечтательного ума). Она неизбежно задает вопрос, что есть то, во что она верит, — действительность, или просто воображение? Субъективное исследование таким образом по необходимости переходит в объективное, причем в действительности они и не разлучны между собой, когда дело рассматривается по существу. А в своей объективной форме вопрос принимает такую постановку: совершилось ли воскресение Христа, или не совершилось? Есть ли это исторический факт, или нет? На так поставленный вопрос возможны три ответа: или 1) Христос не умирал на кресте, а только впал в обморок, и потом очнувшись в усыпальнице, вышел из неё и являлся Своим ученикам в своем прежнем телесном виде, или 2) Он умер и не воскрес, или же 3) Он действительно умер и действительно воскрес. Эти положения мы и подвергнем обсуждению в их последовательном порядке.

Первая теория предполагает, что Иисус Христос совсем не умирал на кресте, а только от изнеможения впал в обморок, и очнувшись в погребальной пещере, вышел из него и явился ученикам, которые и стали смотреть на Него как на воскресшего из мертвых.165 Как ни странным это может показаться, но эта теория и доселе имеет своих сторонников и зашитников и по всей вероятности будет иметь их и впредь, пока будут существовать люди, желающие так или иначе устранить из истории чудесность великого события. Она существует в двух формах — более или менее грубой. По одной из них, Иисус Христос Сам намеренно притворился умершим, чтобы придать Своему явлению вид воскресения, а по другой — с Ним действительно произошел обморок, как результат истощений и страданий, и Он опять пришел в чувство под влиянием прохладной атмосферы гробницы и возбуждающего запаха благовонных мастей. Но едва ли еще можно придумать предположение, которое могло бы быть более праздным, нелепым и невозможным. Оно встречается даже с физической стороны с такими затруднениями, которые непреоборимы по мнению даже такого критика, как Штраус.

В самом деле, предполагать, чтобы человек изможденный, израненный, полумертвый, до крайности нуждающийся в нежном уходе и покое, в особой укрепляющей пише, человек с прободенными ногами и ребрами, истекающий кровью во всех своих членах, пронзенный копьем в самое сердце (на что указывает истечение крови и воды), в состоянии был незаметно выбраться из гроба, обмануть бдительность и беспощадную злобу своих врагов, предстать перед своими пораженными унынием и рассеявшимися последователями в качестве победителя над смертью и гробом, — все это требует допущения такого рода невозможностей и нелепостей, которые были бы просто смешны, если бы вместе с тем не были глубоко кощунственны. Появление такого полумертвеца невольно поразило бы ужасом всех тех, кому он явился бы, и рассеяло бы в них и ту малую долю веры и надежды, какая еще могла бы оставаться у них. И если затем полумертвый Иисус вскоре после того и действительно умер, постепенно угасая на глазах тех самых учеников, которым Он являлся и которые возлагали на Него столько надежд, то после Себя Он неизбежно оставил бы одно только убеждение, что напрасны были все надежды на Него как на Мессию Израилева, так как Он нисколько не оправдал их, подвергшись самой ужасной, позорной и жалкой смерти, от которой Его не избавило и случайное спасение от распятия. Ясно, что думать, будто из такого именно жалкого источника могла возникнуть славная вера в воскресение Христово, значит совсем не уважать законов логики и признавать возможной чистую невозможность.

Сознавая невозможность удержаться на этой почве, другая рационалистическая теория утверждает, что Христос действительно умер и — не воскрес. Эта теория во всяком случае отличается большей простотой и определенностью, и она, можно сказать, обосновывается на двух положениях: во-первых, что история не может вообще признавать чудес и должна смотреть на события, подлежащие ее изложению и объяснению, как на естественные, совершающиеся по известным, или предподагаемым законам, и во-вторых, — что данные в рассматриваемом случае совершенно недостаточны, повествования разноречивы, свидетельства спутанны, неясны и часто разногласны между собой.

Что касается первого положения, то, как уже замечено было выше, нет надобности подвергать его обсуждению здесь; решение его всецело зависит от общего мировоззрения историка касательно того, признает ли он чудеса возможными, или невозможными. Это выходит уже за пределы исторического исследования. Лучшая история та, которая свободна от догматических предположений, которая не определяет наперед, что должно быть или чего не должно быть, а просто исследует и объясняет то, что было или что есть. Что касается второго положения, то оно будет рассмотрено после, а теперь мы просто заметим, что при всех кажущихся разногласиях в одном пункте однако господствует полное и совершенное согласие, именно в действительности и искренности веры в воскресение Христово. Ни один новейший критик не дерзает подвергать сомнению этого последнего факта, и никто не сомвневается в том, что без него была бы невозможна и самая история христианства,

Но теперь возникает вопрос: как же объяснить происхождение этой веры? При помощи какого душевного или психологического процесса она произошла? Проблема эта весьма сложна, а при своей сложности и весьма деликатна. Тут дело идет о самом первоначальном возникновении этого верования, — о том, как сначала могла возникнуть и держаться столь необычная мысль, что Христос воскрес или мог воскреснуть. Затем, является и еще вопрос, почему такая мысль не осталась частным достоянием отдельных лиц, а получила всеобщее распространение, — не осталась предметом веры какого-нибудь одного, крайне возбужденного или легковерного лица, а увлекла многих совершенно трезвых и даже сомневавшихся людей? Каким образом она могла оказывать на этих людей столь огромное влияние, что они, благодаря ей именно преображались во всей своей жизни и во всем своем миросозерцании? Почему наконец эта вера первоначально укоренилась и процветала в самом центре христианства, в том самом месте и в том самом городе, где именно умер Христос и где поэтому были все данные на лицо для изобличения ее неосновательности? Эти и многие другие положения так трудны для разрешения и возбуждают столько непреоборимых затруднений для излагаемой теории, что Баур счел за лучшее ограничиться неясным изложением дела, за что впоследствии и навлек на себя укор со стороны Штрауса, желавшего одним ударом острого отрицания рассечь Гордиев узел всех этих затруднений. Позднейшие исследователи не могли ограничиться такой неопределенностью. Событие, которое происходит в силу какого-то необъясненного или необъяснимого процесса, для истории есть почти то же, что чудо, и поэтому рационализм, отрицающий чудеса, не мог чувствовать себя удовлетворенным в научном смысле, пока ему не удалось открыть или изложить тот самый психологический процесс, посредством которого стала возможной и действительно произошла реальная вера в нереальное событие. Очевидно, главный вопрос заключается именно в этом. Принимая честность свидетелей и действительность их веры, история нуждается в разрешении именно вопроса, как при предположении, что Христос умер и не воскрес, эти свидетели пришли к вере в нечто несовершившееся? И как эта вера получила столь непреодолимую власть над ними, а через них и над всей Церковью, над всем цивилизованным миром? Эту громадную проблему рационализм пытался разрешить при помощи двух различных, хотя и близких между собой теорий, — теорий, из которых каждая имеет своих горячих приверженцев, полагающих, что они в состоянии при помощи их разрешить всю трудность великого вопроса.

Посмотрим же, насколько эти теории оправдывают возлагаемые на них надежды.166


^

Библиографический указатель слов, бесед и поучений на Неделю о Фоме.


Арсений, митроп. Киевский. Сочинения, т. I, стр. 150-157.

Филарет, митр. Московский. Сочинения, (77 г.), т. III, стр. 23.

Димитрий, арх. Херсонский. Полн. собр. проповедей (90 г.), т. III, 1-20.

Сергий, арх. Владимирский. Годичный круг слов (98 г.), стр. 8-12.

Феофан, еп. Тамбовский. Слова к Тамбовской пастве (61 г.), 162-167.

Его же. Мысли на каждый день года. М. 1890 г., стр. 107.

Николай, еп. Алеутский. Проповеди (97 г.), 152-159.

Александр, eп. Можайский. Слова, речи и поучения (89 г.), стр. 58.

Сергиев И., прот. Полное собрание сочинений (94 г.), т. II, 170-187.

Белоцветов А. Круг поучений (94 г.), 37.

Белороссов Н., прот. Поучения (97 г.), 37-42

Романов, И. К., прот. Полное собрание поучении (88 г.), 387-404.

Дьяченко Г. Ежедневные поучения (97 г.), 18-29.

Долинский И., свящ. Краткие поучения (95 г.), 172-175.

Скрябин А. Простонародные поучения (66 г.), 88-91.

Красовский П. Поучения для простого народа (70 г.), 82-85.




1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26



Похожие:

Практическая Гомилетика протоиерея Иоанна Толмачева iconПрактическая Гомилетика протоиерея Иоанна Толмачева
Почему Иисус Христос и апостолы не завeщали христианам никакого земного счастья, но готовили их к лишениям и страданиям
Практическая Гомилетика протоиерея Иоанна Толмачева iconПрактическая Гомилетика протоиерея Иоанна Толмачева
Однажды, когда народ теснился к Нему, чтобы слышать слово Божие, а Он стоял у озера Геннисаретского
Практическая Гомилетика протоиерея Иоанна Толмачева iconПрактическая Гомилетика протоиерея Иоанна Толмачева
Христианин должен не только сердцем веровать в Иисуса Христа, но и исповедывать Его устами перед людьми
Практическая Гомилетика протоиерея Иоанна Толмачева iconРусская катакомбная церковь истинных православных христиан
Российской Православной Кафолической Церкви, протоиерея бориса (в мiру Борис Михайлович Лазарев, 07. 1971г р., уроженца града Москвы),...
Практическая Гомилетика протоиерея Иоанна Толмачева iconДокументы
...
Практическая Гомилетика протоиерея Иоанна Толмачева iconНовое слово в русской эмиграции. Архиепископ Иоанн Сан-Францисский (Шаховской)
До революции и немного после – свидетельство Иоанна Шаховского. Особенности автобиографической прозы Иоанна Шаховского. “Восстановление...
Практическая Гомилетика протоиерея Иоанна Толмачева iconОбращение участников митинга на Славянской пл г. Москвы в защиту Подворья Патриарха Московского и всея Руси храма Рождества Иоанна Предтечи в Сокольниках
Подворья храма Рождества Иоанна Предтечи в Сокольниках, выражаем свое категорическое осуждение преднамеренного сговора чиновников...
Практическая Гомилетика протоиерея Иоанна Толмачева iconВ. Лурье. Иконоборчество I богословие св. Иоанна Дамаскина
Все мы знаем св. Иоанна Дамаскина, как катификатора и систематизатора православного богословия. Об этом я даже и не буду говорить....
Практическая Гомилетика протоиерея Иоанна Толмачева iconСодержание: Век патристики и эсхатология. Введение
Вторая несовершенна, пока длится сей век, зато не знает конца в веке будущем (на Иоанна tr. 124. 5). Тем не менее, хотя это двойная...
Практическая Гомилетика протоиерея Иоанна Толмачева iconДокументы
1. /Pril4-1/Контрольная работа Поиск в Интернет.doc
2. /Pril4-1/Правила...

Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов