Александер Мартин icon

Александер Мартин



НазваниеАлександер Мартин
страница1/3
Дата конвертации27.08.2012
Размер426.19 Kb.
ТипБиография
  1   2   3

Александер Мартин



Патриархальная модель общества и русская национальная

самобытность в «Русском Вестнике» Сергея Николаевича Глинки

(1808-1812 гг.)


Долгое время в Европе считалось, что власть отца над его детьми должна быть столь же непререкаемой, как и абсолютная власть королей и знати, поскольку они также считались «отцами» своих подданных. Глубокие изменения в этих представлениях произошли в XVIII столетии, когда нарастающая критика отцовской опеки и надзора разрушила патриархальную идеологию, поддерживающую старый режим. Современные исследования даже связывают начало американской и французской революций с изменившимися представлениями о природе семьи1. Эти идеи оказали мощное влияние на российский прозападно настроенный высший слой, и вынудили консерваторов искать не столь жестко авторитаристское оправдание старого режима. Большая часть их духовных исканий была своего рода попыткой сочетать самодержавие и крепостничество с уважением человеческого достоинства и тонкой моральной чувствительностью, которая во все возрастающей степени требовалась от каждого культурного европейца. Славянофильство, которое возвеличивало простонародье и подчеркивало обязанности самодержца и дворянства, было результатом подобных поисков. Болезненный процесс, в результате которого прото-славянофильские воззрения возникли на почве дворянской культуры Екатерининской эпохи, удивительным образом отразился в бурной биографии поэта, драматурга и знатока истории Сергея Николаевича Глинки2.

Биография Глинки почти полностью совпала с «эпохой революций». Американская Декларация независимости была принята за двенадцать дней до его рождения3. В середине его жизни Наполеон предпринял неудавшееся вторжение в Россию; а умер Глинка в апреле 1847 г., накануне последнего революционного урагана, прокатившегося по Европе. Он сам в своем личностном и интеллектуальном развитии явился зеркалом этого мятежного времени. Как и многие по обе стороны Атлантики, он находил старый режим и его антитезу одинаково неприемлемыми и жаждал синтеза, который снял бы социальные противоречия без болезненных судорог революционного насилия. Когда выяснилось, что это невозможно, Глинка оказался перед проблемой выбора, которая стояла и перед его современниками. Хотя он не был особо глубоким философом или одаренным писателем – а возможно, именно из-за отсутствия гениальности и оригинальности – его жизнь и труды отразили опыт и интересы многих представителей его поколения.

Глинка был жестким социальным критиком, который испытывал отчуждение от благородного сословия к которому сам принадлежал и одновременно мучительно ощущал отчуждение дворянства от простонародья.
Причиной последнего он считал западное культурное влияние и «философов осьмагонадесять столетия», хотя как раз эти самые «философы» повлияли на формирование его собственных интеллектуальных воззрений и наиболее глубоких убеждений. В конце-концов он разрешил эту дилемму, подобно тому, как это позже сделали славянофилы, сконструировав версию истории, в которой ценности Просвещения - моральное чувство, уважение достоинства всех людей, беззаветное служение нации, вера в то, что правящий класс будет править, руководствуясь только лишь моральными законами, не прибегая к насилию – все это идентифицировалось с допетровской Русью, в то время как французская революция и Наполеоновская империя представлялись им как тотальное отрицание этих ценностей. Фундаментом этих ценностей была концепция добродетели и власти, которая, по мысли Глинки, должна была укрепить правящие структуры в России и устранить пороки российского общества. Трагедия его воззрений, как и славянофилов, состояла в том, что они оказались тупиковыми, поскольку эти властные структуры так и не захотели отказаться от своих пороков4.

Глинка родился в 1776 г. в средней дворянской семье Смоленской губернии и в возрасте шести лет был принят в Санкт-Петербургский сухопутный шляхетный кадетский корпус. Эти два факта его детства серьезно повлияли на жизненные взгляды Глинки. Начнем с того, что Глинка на всю жизнь сохранил привязанность к скромному сельскому поместью, противопоставляя его извращенному образа жизни аристократии в крупных городах. Как он позже вспоминал, его отец «жил без спеси и без чванства, в мире с самим собой и со всеми. Алчная роскошь не отделяла еще тогда резкими чертами помещиков от почтенных питателей рода человеческого, то есть от крестьян»5.

Пребывание в кадетском корпусе, в котором Глинка учился с 1782 по 1795 гг., послужило для него огромным жизненным опытом. Это было одно из ведущих образовательных заведений в России. Его закончили А.П. Сумароков, М. М. Херасков, Я.Б. Княжнин и другие известные деятели культуры, а также многие видные государственные чиновники и будущие участники декабристского движения. Под руководством И.И. Бецкого (1765 – 1782) и барона Фредерика Августа фон Ангальта (1786 - 1794) в кадетском корпусе предпринимались попытки воспитать учащихся в духе идей романа Ж.Ж. Руссо «Эмиль». Кадеты были в курсе политических и литературных новостей, читая последние русские и зарубежные периодические издания, в корпусе широко поощрялось чтение и обсуждение прочитанного вместе с наставниками, в атмосфере открытости и терпимости. В курсе наук упор делался на изучении греко-римской классики, французской культуры, хотя наряду с этим заучивались народные русские поговорки, для того, чтобы тем самым попытаться свести к минимуму кастовые кадетские предрассудки. Во всех отношениях, кадеты понуждались к проявлениям нравственной чистоты, любви, храбрости, доброты, благородства, оценке людей по их нравственным достоинствам, а не по положению в обществе или в военно-бюрократической иерархии. Сентиментальность, нравственный самоанализ находился в центре обучения в кадетских корпусах, чего нельзя сказать об эмпирическом изучении российского общества. В результате, кадеты зачастую переживали сильное разочарование, выйдя из родных стен и обнаружив, что реалии российской жизни далеки от идеалов Руссо6.

Трудности, переживаемые кадетами, иллюстрируют парадокс Екатерининского «просвещенного абсолютизма», который одновременно желал распространения понятий о свободе и достоинстве личности и усиления жесткой социальной иерархии. Тот факт, что уроки, извлеченные из романа «Эмиль», сделают в конце концов некоторых кадетов неподготовленными к «реальной жизни» при старом режиме, был абсолютно предсказуем, и это, действительно, глубоко повлияло на мировоззрение ряда будущих декабристов. Екатерина II понимала это, когда в 1763 г. жаловалась, что «слышно, что в Академии наук продают такие книги, которые против закона и доброго нрава направлены и которые во всем свете запрещены, как, например, «Эмиль» Руссо». Естественно, она затем приказала, чтобы крамольные литературные произведения были сразу же удалены с книжных полок Академии7.

Глинка обнаружил, что подобное образование едва ли подготовит его к тому, чтобы стать «нормальным» русским дворянином, который делит время между государственной службой и управлению крепостными. Действительно, во время первой поездки домой после окончания обучения в 1795 г., он взял с собой запрещенную книгу Александра Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву», в которой осуждались крепостничество и абсолютизм и идеализировалось русское крестьянство8. Затем Глинка поступил на военную службу в Москве, но вскоре пришел к убеждению, что его служба бесполезна для общества. Он был шокирован распущенностью и высокомерием московской аристократии. Его привлек мир театра. Глинка стал переводить иностранные оперы, писать стихи и, в конечном итоге, оставил военную службу (в чине майора) в 1800 г. При этом он не желал жить на доходы от крепостного хозяйства и отказался от подаренных другом шестидесяти крестьянских «душ», а также от доли материнского наследства после ее смерти в 1801 г.9 Отныне Глинка стал (и в дальнейшем таковым и остался) бедным писателем, осужденным, в силу нравственных убеждений, и принадлежности к городской культуре, на самоизоляцию от мира государственной службы и образа жизни помещиков, а с другой стороны, психологически неспособным полностью отказаться от системы крепостничества и дворянских привилегий.

Социополитические убеждения Глинки уходили корнями в традицию «республиканизма» XVIII в., который провозглашал, что аристократия культурных, самоотверженных и добродетельных патриотов, имеет одновременно право и обязанность возглавлять народные массы. Политически, «республиканизм» был палкой о двух концах, так как он, с одной стороны, представлял аргументы против коррупции, эгоизма старого режима, с другой стороны, выступал против демократических попыток ослабить власть аристократии10. Глинка весьма серьезно воспринимал те моральные обязательства, которые подобный «республиканизм» накладывал на монарха и дворянство. Эта сторона его взглядов вдобавок заставляла его сентиментально идеализировать крестьянство. Однако, нет причин полагать, что его критические стансы по отношению к реалиям старого режима, могли бы привести его в постановке вопроса о законности основных структур этого режима. В целом его концепция истории была обращена к роли великих личностей. Почти нигде в своих работах он не предполагал, что развитое общество требует особых государственных институтов; с его точки зрения, для этого требовались лишь добродетельные вожди. Французская революция помогла ему оформить эти взгляды: она началась, когда Глинке было тринадцать лет, и достигла своей кровавой кульминации, когда ему было почти восемнадцать, вероятно, ее жестокие эксцессы произвели на него неизгладимое впечатление. Глинку мало интересовали изменения, которые произошли в французском общество в период революционного и наполеоновского режимов, он с ужасом наблюдал крах порядка, общественных приличий и военную агрессию, которые сопровождали революцию. Впоследствии в его писаниях встречалась доля восхищения Наполеоном, как масштабной исторической фигурой, но при этом он обличал французского императора, как человека, жаждущего крови, войны и насилия. Следовательно, хотя Глинка критиковал определенные аспекты старого режима, он не верил в то, что его базовые структуры имеют неисправимые изъяны, а также в то, что другая система доказала свое превосходство.

В любом случае, его взгляды на «политические» события поначалу не пошли дальше личного отвращения к государственной службе и владения крепостными. Его энергия ушла на борьбу с последующими трудностями повседневной жизни. Не имея семьи (он не был женат до 1808 г.), крепостных, постоянной работы, постоянного дохода, а также заметного литературного успеха, он поначалу вел жизнь неудачника, который был выброшен из традиционного дворянского общества. Все это изменилось во время войн с Наполеоном в 1805 – 1807 гг. Глинка был захвачен атмосферой антифранцузского патриотизма, которая царила в российском высшем обществе11. Он отправился добровольцем в народное ополчение и – хотя фактически не участвовал в сражениях – оказался бок о бок с войсками, состоявшими из крестьян. Для глубоко эмоционального Глинки наблюдения за храбростью и патриотизмом крестьян было открытием. Этот опыт положил начало формированию концепции самобытности России, ее миссии, которая не изменилась сколь-нибудь существенно в последующие десятилетия его жизни. Патриотизм, его вера в великодушный характер старого режима, политическая франкофобия, подозрение, что критики старого режима XVIII в. подготовили почву для ужасов французской революции и шествия Наполеона по Европе – все эти факторы оформились в единую идеологическую систему. Сразу же после подписания Тильзитского мира в 1807 г. на условиях, унизительных для России, Глинка счел, что его жизненной миссией является журнальный «крестовый поход», на основе патриотической идеологии, которую он развил, против «исполина нашего времени» Наполеона. Он начал пропаганду своих взглядов в серии пьес на исторические темы, в основном, из допетровской эпохи12, но его главным оружием стал ежемесячник «Русский вестник», который он издавал с 1808 по 1825 гг. – необыкновенно долгий срок по тем временам, особенно если учесть, что Глинка издавал в нем в основном свои собственные работы.

В первой же статье Глинка изложил свои основные идеи, одновременно продемонстрировав и те парадоксы, которые они содержали. Он надеялся предоставлять читателям «известия о благодеяниях, полезных заведениях, словом, о всем том, что может услаждать сердца русские»; эти известия должны были составить «новую отечественную историю», которой родители обучали бы затем своих детей, чтобы «одушевлять их рвением к добродетели и общему благу». Врагами этой добродетели выступали «философы осьмагонадесять столетия», чьи идеи, по мнению Глинки, спровоцировали Французскую революцию, те, кого он считал виновными в поощрении самодовольного высокомерия, эгоизма и разъедающего скептицизма, разрушавших основы общественного порядка и нравственности. Эти писатели, как утверждал Глинка, «порицали все, все опровергали, обещевали беспредельное просвещение, неограниченную свободу, не говоря, что такое то и другое, не показывая к ним никакого пути; словом, они желали преобразить все по своему». Философы, которых опровергал Глинка, были движимы «мечтами воспаленного и тщеславного воображения»; а их губительное влияние распространялось посредством романов и «мод»; последнее слово Глинка всегда выделял курсивом, чтобы подчеркнуть его абсолютную чужеродность русской культуре. Он обещал противопоставлять этому влиянию «не вымыслы романические, но нравы и добродетели праотцев наших»13.

Таковой, по сути, и была идеологическая платформа «Русского Вестника»: она совмещала разоблачение утопических анархических учений философов и их ужасающих последствий, ставших очевидными в ходе Французской революции, и попытку свести на нет их влияние на русское общество, путем обращения к добродетелям предков – состраданию, доброте, мужеству, патриотизму, простоте, семейному укладу, - и изображением того, как эти добродетели сохраняются в настоящем. Но в то же время эта вступительная статья показывала глубинную связь Глинки с тем самым Просвещением, которое он так критиковал: с одной стороны, превозносимые им добродетели были слишком уж созвучны с теми ценностями, которые защищали просветители;14 с другой стороны, он предварял список великих русских исторических деятелей прошлого, именами знаменитых греческих, римских и французских авторов и зачастую подкреплял свои доводы, высказываниями Бенджамина Франклина.

Его нападки на Францию (и тех русских, которые ее идеализировали) нашли широкий отклик среди читателей после поражения России в битвах при Аустерлице в 1805 г. и при Фридланде в 1807 г. Однако по причинам политического свойства, они не могли быть достаточно откровенными: несмотря на то, что эпоха редкостного взаимопонимания между императорской властью и русскими писателями, наступившая после принятия исключительно либерального цензурного устава 1804 г., продолжалась, правительство, подписавшее унизительный для России Тильзитский мир с Наполеоном, ограничивало открытую критику в адрес грозного союзника. «Русский Вестник» находился в двойной зависимости от государства: он не мог издаваться без разрешения цензора и печатался в казенном издательстве при Московском университете15. И действительно, в 1808 г. одна-единственная статья Глинки, весьма для него необычная, в которой говорилось, что, в случае будущей войны с Россией, Франция вероятнее всего потерпит поражение, сразу же вызвала протест французского посла, подавшего царю жалобу на издателя16. Поэтому Глинка писал статьи, казалось бы, далекие от текущих международных событий: в основном, это были зарисовки быта допетровской эпохи, призванные иллюстрировать и подтвердить идеи автора о праотеческих добродетелях; нравоучительные повести, короткие рассказы и диалоги, восхвалявшие простую сельскую жизнь и критиковавшие образ жизни аристократов, помешанных на французских модах; бескомпромиссные нападки на иностранные книги русофобского содержания17 и, напротив, благожелательные отзывы о французских книгах, критикующих Просвещение, а также информация о бедных, но добродетельных русских жителях и о финансовой помощи, которую они получали от сочувствовавших им читателей «Русского Вестника». Глинка часто просил читателей присылать письма и получал их немало (обычно анонимные или подписанные псевдонимами), оставаясь при этом основным автором своего журнала.

Концепция общества Глинки была патриархальной по своей сути, так как мерилом всех общественных отношений у него выступала семья. Он был воспитан в кадетском корпусе, в обстановке, пропитанной духом литературы французского Просвещения, которая превозносила взаимопонимание между почитаемым, но нежным отцом и его преданными, любящими детьми – т.е. ту модель семьи, которую Линн Хант называет моделью «доброго отца» - как единственно приемлемую основу для семейного (а шире, общественного и политического) руководства. Среди образованных европейцев и американцев эта концепция «доброго отца» значительно оттеснила унаследованное от старого режима представление о роли отца, как сурового блюстителя порядка. Глинка почти без изменений воспроизвел идею «доброго отца» в своих сочинениях, что опять-таки доказывает сильное влияние на него идеологии Просвещения. К тому же он постоянно цитировал французских авторов, включая Вольтера, Руссо, Монтескье, Дени Дидро, Этьена Бонне де Кондильяка, Шатобриана и многих других, и довольно часто делал обзор новых французских книг. Глинка был также прекрасно знаком с античной литературой, оказавшей столь сильное влияние на французскую (он свободно цитировал Тацита, Ливия, Плутарха, Марка Аврелия и других римских и греческих авторов), и – в свойственной европейцам ХVIII столетия форме - смотрел на античную историю, как на образец, в сравнении с которым события недавнего прошлого и люди, в них участвовавшие, казались такими незначительными. В своих мемуарах Глинка вспоминал о директорах кадетского корпуса Бецком и Ангальте, как об образцовых «добрых отцах», а сам корпус изображал, как совершенный образчик семейной гармонии. И по окончании обучения в 1795 г. он продолжал считать корпус идеальной моделью человеческих отношений, которую он желал распространить на все общество18. Именно эта концепция «доброго отца», как нам кажется, являет собой ядро представлений Глинки об общественной власти. Хотя его сочинения не содержат стройных богословских взглядов, он мыслил Бога, как милосердного главу всего человечества. Точно так же царь добродетельно правит своими подданными, а помещики – своими крестьянами. Все эти связи Глинка представляет, как отношения отца со своими детьми, а идеальное общество он рисует, как идиллическую патриархальную семью, живущую в согласии и единодушии.

Более всего занимавшим его аспектом общественного устройства были отношения между помещиками и крестьянами. Подобно писателям-сентименталистам Радищеву и Николаю Карамзину, Глинка пытался покончить со все еще бытовавшим среди многих помещиков отношением к крестьянам, как грубым бессловесным существам19. В своих сочинениях он представлял крестьян, как высокоодухотворенных возделывателей Божьей земли, говоривших и поступавших как благовоспитанные люди и в полной мере демострировавших те же сентиментальные эмоции, которых требовала современная европейская литература. Они, конечно, не походили на непокорных, неумелых, бесчестных, ленивых пьяниц, а именно такой стереотип был создан непоколебимыми сторонниками крепостного права, к числу коих принадлежал друг и покровитель Глинки граф Федор Ростопчин, утверждавший, что «вообще распутство, лень и нерадение их превышает понятие» и что «крестьянин к обработыванию земли и приуготовлению чистого и хорошего хлеба должен быть доведен принуждением».20 Мысль о духовном превосходстве крестьян была основополагающей в концепции Глинки, и он с жаром описывал их готовность пожертвовать собой ради своих братьев крестьян; их самоотверженную честность, набожность и милосердие, их глубочайшую любовь к своим поселениям и семьям и их патриотическую преданность своему царю. Глинка чрезвычайно возмущался тем, что некоторые помещики все еще покупали и продавали крестьян; сам же он помог обрести свободу одному крепостному музыканту, вращавшемуся в высшем обществе, что делало его зависимость от помещика все более унизительной.21 Крестьяне, по мнению Глинки, были чувствительными, умными, добродетельными «детьми», чьи моральные качество просто требовали от помещиков быть им «добрыми отцами». Таким образом, его взгляд на крестьянство очень напоминал позицию Радищева в «Путешествии из Петербурга в Москву». Однако два автора, исходя из одной предпосылки, сделали совершенно разные политические выводы: Радищев осуждал глубокую безнравственность крепостного права и деспотизм, тогда как Глинка призывал дворян и монарха быть «добрыми отцами».

Он был убежден, что отсутствие равенства в русском общественном порядке могло быть оправдано лишь теми общественными повинностями, которое несли все сословия. Он часто обращался к этой теме, в особенности к обязанностям дворянства. Так, он отмечал, что, хотя народная пословица «добрый слуга за Господина рад умереть» показывает естественную для крестьян преданность помещикам, другая поговорка «Куда дворяне, туда и миряне» требует, чтобы дворяне показывали пример добродетельного поведения22. Он указывал на то, что благородные «отцы семейств» - «отцы» в буквальном смысле – учили своих сыновней быть воинами, и были готовы даже увидеть их павшими в битве, с тем, чтобы неизбежно остаться доживать свою старость в одиночестве. Такие жертвы действительно отличали дворян от других сословий, причем они должны были переживаться без всяких жалоб, как справедливая плата за их привилегии.23 Рассказывая о народном ополчении, организованном для борьбы с Наполеоном в 1806-1807 гг., Глинка изображал как должное усилия дворян и купечества, «которые должны быть тем усерднее, тем неутомимее к пользе общей, чем более предоставлено им отличий и выгод Отечеством и Правительством». С другой стороны, отвага крестьян казалась ему совершенно удивительной, так как проистекала единственно из их патриотизма, а не была продиктована им обязанностями, заключенными в их общественном положении24.

Особое внимание Глинка уделял описанию образцового помещика, чей пример его читатели (в основном дворяне) должны были стремиться превзойти. Многочисленные его статьи, так же как и письма читателей, были посвящены этой теме. Так, «Вестник» рассказывает об одной дворянской семье, члены которой «знали и старались напечатлевать в сердцах детей своих, что крестьяне суть
  1   2   3




Похожие:

Александер Мартин iconАгнес болдуин александер (1875 1971)
Сандвичевых островах (Гавайях), приплыв туда из Нью-Бедфорда (штат Массачусетс), обогнув при этом Южную Америку. Среди внуков семей...
Александер Мартин iconДокументы
1. /Шуман Роберт Александер.doc
Александер Мартин iconДокументы
1. /Мартин Бубер.doc
Александер Мартин iconДокументы
1. /Мартин Лютер - Аугсбургское вероисповедание.doc
Александер Мартин iconДокументы
1. /Мартин Лютер - Большой катехизис.doc
Александер Мартин iconДокументы
1. /Мартин Лютер - Рабство воли.doc
Александер Мартин iconДокументы
1. /Мартин Лютер - О светской власти.doc
Александер Мартин iconДокументы
1. /Мартин Лютер - Шмалькальденские Артикулы.doc
Александер Мартин iconДокументы
1. /Мартин Шульман Ретроградные планеты.doc
Александер Мартин iconДокументы
1. /Мартин Шульман Кармическая астрология - 1.doc
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов