Лимонов (Савенко) Эдуард Вениаминович родился 22 февраля 1943 года в городе Дзержинске Горьковской области. Прозаик, по­эт, публицист, основатель Национал-большевистской партии icon

Лимонов (Савенко) Эдуард Вениаминович родился 22 февраля 1943 года в городе Дзержинске Горьковской области. Прозаик, по­эт, публицист, основатель Национал-большевистской партии



НазваниеЛимонов (Савенко) Эдуард Вениаминович родился 22 февраля 1943 года в городе Дзержинске Горьковской области. Прозаик, по­эт, публицист, основатель Национал-большевистской партии
Дата конвертации27.08.2012
Размер275.5 Kb.
ТипДокументы

ЛИМОНОВ (Савенко) Эдуард Вениаминович родился 22 февраля 1943 года в городе Дзержинске Горьковской области. Прозаик, по­эт, публицист, основатель Национал-большевистской партии. Отец — офицер НКВД, во время Великой Отечественной войны уполно­моченный по выявлению дезертиров в Марийской АССР, затем на­чальник клуба, начальник конвоя, политрук, увлекался поэзией и му­зыкой. Лимонов был назван в честь любимого отцом поэта Эдуар­да Багрицкого. Рос Эдуард в предместье больших городов, в воен­ных городках с их кочевым люмпенизированным бытом, отсюда и его стихийный демократизм, ненависть к истеблишменту. Юность прошла в Харькове, там стал писать стихи, работал на заводе ста­леваром. Там же встретил первую любовь... Его тянуло в среду ху­дожников и писателей. Из Харькова Эдуард перебирается в Моск­ву, где быстро входит в общество СМОГов, занимает свое место в культуре андеграунда. Вступает в авангардистскую группу "Кон-крет", выпустил в самиздате первую книгу "Кропоткин и другие сти­хотворения" (1968). В 1971 году пишет поэту "Русское", где задол­го до постмодернистов обыгрывает русскую классику, но при этом уже доказывает свою приверженность русскому национализму и консерватизму. Подвержен влиянию Велимира Хлебникова и оберн­утое. Был назван Юрием Андроповым "убежденным антисоветчи­ком", что никогда не соответствовало действительности, ибо даже в ранних своих стихах Лимонов высоко оценивал и роль государст­ва, и роль армии. Еще с харьковской юности он привык к борьбе, к конкуренции, к стремлению быть лидером. Не случайно и название его прозаической поэмы "Мы — национальный герой" (1974). По­этому тема соперничества с великими современниками и предше­ственниками становится постоянной в его творчестве. С шестиде­сятниками Евтушенко и Вознесенским, с новомодным тогда Брод­ским, с покойными символистами... Из Москвы вместе с женой Еле­ной, будущей главной героиней нашумевшей книги "Это я — Эдич-ка" уезжает по израильской визе сначала в Австрию, а затем в Аме­рику. В США быстро восстановил против себя почти всю эмигра­цию, издеваясь над их лакейством и русофобией. До 1980 года жил в Нью-Йорке, работал официантом, домоправителем, грузчиком, там же произошел трагический, по сути, разрыв с женой Еленой, в результате которого и появился первый прозаический опыт Лимо-

нова "Это я — Эдичка". Роман имел скандальный успех и во Фран­ции, где был издан, и в США. По приглашению своего друга худож­ника Михаила Шемякина в 1983 году переезжает во Францию и в 1987 году получает французское гражданство. Печатается и у Вла­димира Максимова в "Континенте", и у его врагов Андрея Синяв­ского и Марии Розановой в "Синтаксисе". Вслед за первым рома­ном появляется "Дневник неудачника" (1982), затем харьковская трилогия о детстве и юности "Подросток Савенко", "Молодой него­дяй" и "...У нас была великая эпоха".
Последняя из харьковских по­вестей и стала одной из первых публикаций в перестроечной Рос­сии, в журнале "Знамя", что вскоре радикально-либеральные руко­водители журнала признали своей неудачей.

Печатал его и Юлиан Семенов в своем еженедельнике. Тогда же, где-то в 1991 году, я связался с Лимоновым по телефону и предложил сотрудничество с газетой "День". Сначала Эдуард при­сылал нам рассказы, затем, после своих первых приездов в Рос­сию, и публицистические статьи. Вскоре (1991-1993) он стал ве­дущим публицистом и "Дня", и "Советской России", ездил с бри­гадой "Дня" в Приднестровье, затем уже сам воевал в Сербии. В 1991 году восстановил российское гражданство. Одно время при­мыкал к движению Жириновского, входил в его теневой кабинет, затем был среди основателей Фронта национального спасения. В 1994 году создал свою газету "Лимонка" и национал-большевист­скую партию, объединяющую тысячи молодых сторонников рус­ского социализма. В 2001 году был посажен в тюрьму за свои ра­дикальные высказывания, сидел в Лефортово больше года, сейчас в Саратовской тюрьме. В тюрьме написал уже семь книг: "Книга мертвых", "Книга воды", "Моя политическая биография", "Свя­щенные монстры", "В плену у мертвецов" и др.

Яркий представитель самого реакционного авангарда, вырази­тель русской низовой культуры рабочихокраин"Внук и племянник погибших солдат и сын солдата, я воздал должное атрибутам мужественности, несмотря на то, что они не в чести у сего­дняшнего гражданина. Мои личные пристрастия я отдаю армии Жукова в битве за Берлин, а не "Шербургским зонтикам". Человека "героического" я активно предпочитаю "пищепереваривающему".

Эдуард ЛИМОНОВ, из "Дневника неудачника"


^ ГРЯЗНЫЙ РЕАЛИЗМ ЭДУАРДА ЛИМОНОВА 1. ЕЩЕ ОДИН РУССКИЙ

Эдуард Лимонов, на взгляд Владимира Бондаренко очень близок Сергею Есенину. Насто­ящему, подлинному Есенину. Поэту с нежной душой и резкими, грубыми поступками. Поэту из гущи народной и всегда трагически одинокому. Хри­стианскому отроку, книгочею и бесшабашному хулигану. "Пей со мной, паршивая сука" и "Черный человек", "Москва кабацкая" и "Анна Онегина" — как это перекликается с "У нас была великая эпоха", с "Дневником не­удачника", со стихами из сборника "Русское", с недозволенной искрен­ностью "Эдички". И тот, и другой молодыми, красивыми, влюбленными вошли в русскую литературу, без приглаженности, с черного хода, не спрашиваясь ни у кого...

В прозе, конечно, Эдуард Лимонов ближе раннему Максиму Горькому, его босяцким рассказам, его ночлежкам, но судьбою, характером — они скорее противостоят друг другу. Горький старательно изживал из себя босячество, перечеркивал и стеснялся своего люмпенства, как чего-то по­стыдного. Дитя бараков, Эдуард Лимонов — несет свою российскую ба-рачность как знамя, как символ нашей эпохи.

Критики Лимонова чаще других обращаются к Достоевскому в поисках "русского следа" в этом незаконном отпрыске русской литературы. Не любя Лимонова, наши либеральные интеллигенты сближают его с героя­ми великого русского гения. Пишет об "Эдичке" А.Тимофеевский: "Полу­чился замечательный роман, написанный его персонажем, нечто подоб­ное тому, как если б коллизии Достоевского взялся изображать Смердя-ков. Получилась картина пленительная и отвратная, но от которой русский Нью-Йорк уже неотделим навеки". О.Давыдов в "Независимой" всю ста­тью о прозе Лимонова умудрился написать исходя из фразы героя "Эдич­ки": "Эх, не могу переступить Раскольникова... Эдичка несчастный, сгус­ток русского духа". По мнению Давыдова, проза Лимонова как бы напи­сана Родионом Раскольниковым.

"Достоевский!" — вот первое, что приходит на ум, когда начинаешь чи­тать роман Лимонова" — согласимся с таким утверждением, но продолжим генеалогию литературного древа Эдуарда Лимонова. Героев Лимонова мы сможем во множестве найти у Василия Шукшина. Все эти "промежуточ­ные", уже не деревенские, но еще и не городские персонажи, заселяющие

наши города и стройки, всё то, что презрительно истеблишментом совет­ского общества называлось люмпен-народом, но уже и определяло во мно­гом состояние общества — этот народ требовал своего воплощения в рус­ской культуре. Шукшин, зафиксировав начало его появления, увы, очень ра­но погиб. У его продолжателей не хватило смелости пойти со своим геро­ем до конца.

Посмотрим на героев прозы Лимонова через призму "прозы сорокалет­них". С удивлением обнаружим близость писателя к повестям Руслана Ки-реева и Владимира Маканина. Найдем место бессмертному Эдичке среди героев "московской школы". Это такой же мятущийся, противоречивый, безыдеальный, но тоскующий по идеалу герой, как и его сверстники, ока­завшиеся в поморской деревне (В.Личутин), среди демонов и московских пивнушек (В.Орлов), в уральских бараках (В.Маканин) или в лагерных ба­раках и диссидентской среде (в повестях и романах Л.Бородина "Правила игры" и "Возвращение"). Словом, в литературном отношении это был обычный персонаж прозы "сорокалетних", или "московской школы".

Эдичка, герой самого нашумевшего романа Лимонова, — не более ав­тобиографичен, чем другие герои прозы сорокалетних и представляет со­бой всё тот же вариант всё того же лживого времени. И еще доказатель­ство ненужности побега за границу (ненужности в психологическом, ду­ховном смысле), ибо от себя не убежишь и другим не станешь. Этот ге­рой, прежде чем броситься в бой с власть имущими, проверяет все вари­анты спасения. Но и с американской мечтой Эдичку ждет "Разочарова­ние" (так называется скандальная статья Лимонова, опубликованная в "Новом русском слове"). Дальше начинается поиск пути, бесстрашный вызов всему, что мешает жить.

Не знаю, может быть, неожиданно для самого автора, и для всей прозы семидесятых годов, но допускаю, что лишь Эдичка и станет тем литератур­ным типом, который уже навсегда будет в глазах читателей характеризо­вать не Америку, не эмиграцию, а всю нашу эпоху бессудебья. У многих других его талантливых коллег не хватило мужества сказать о себе всё.

Это, может быть, единственная подлинная исповедь человека, потеряв­шего всё, кроме права на собственную любовь. И дело не в откровенно­сти сексуальных описаний. Скажем, в другой своей лучшей книге "Подро­сток Савенко", секса как такового почти нет, но они равны, "Эдичка" и "Подросток Савенко" — в своей предельной искренности простого ма­ленького неухоженного человека, брошенного своей страной и своим вре­менем на произвол судьбы. Вся перестройка — это дело рук шестидесятников-неоленинцев, верящих, что путем несложных марксоидальных из­менений можно всё так же ускоренно влезть в свое "счастливое буду­щее". Одни утописты соорудили в начале века Октябрь семнадцатого го­да, другие утописты-шестидесятники слепили перестройку-катастройку. Но все их утопии были материалистичны, не одухотворены, лишены пло­ти любви и духа любви.

"Ясно, что Мама-Россия занята — мазохистски копается во внутреннос­тях своей собственной истории, плачет над задушенными в последние пол­сотни лет в ее материнских объятиях покойными ее детьми. Поэтому до младших ее отпрысков дело, кажется, дойдет не скоро..."

Я постарался назвать нескольких виднейших русских писателей: от Максима Горького и Сергея Есенина до сверстников из "прозы сорока­летних" для того, чтобы опрокинуть навязываемую либеральными крити­ками и зарубежными обозревателями версию о "нерусское™" лимонов-ской прозы, о его якобы выпадении из всех наших традиций.

Можно упомянуть и о свободной поэзии Баркова, о русском авангарде начала XX века, чтобы убедиться лишний раз, что в великой русской ли­тературе всё есть. Венедикт Ерофеев был литературным отцом прозаика Лимонова. Даже близко: Веничка, как звали абсолютно все Ерофеева, и Эдуард Вениаминович; поди разберись, Веничка — это Вениамин или Ве­недикт?! И уж совсем близко и без стеснения, с любовью заимствовано: Веничка и Эдичка. Впрочем, тогда многие были под влиянием Ерофеева в их компании: и Ленечка Губанов, этот лимоновский друг-недруг, с кото­рым то дрались, то целовались, и о котором позже Лимонов написал пре­красную главу в своем московском романе, и художник Ворошилов, и первые "памятники", обожавшие Ерофеева. Прочитайте "Москва-Петуш­ки" и вернитесь к "Эдичке" — вы увидите несомненную связь: не подра­жание, не заимствование, не эпигонство, а творческую связь. Развитие идеи. Пожалуй, "Эдичка" более совершенен, более сделан, в ерофеев-ской прозе больше размашистости, всяких отклонений.

Есть общее ощущение времени у Лимонова с Губановым. Прочитайте одновременно стихи Лимонова из сборника "Русское" и стихи Губанова. Задумайтесь над тем ранним, еще где-то в шестьдесят девятом году и да­лее, отрицанием литературного истеблишмента, парадного подлизывания, стремления любым путем попасть в придворную элиту. Вот почему и смо-говцы, и Веничка Ерофеев, и Лимонов сразу и яростно отбросили поэтов-шестидесятников Евтушенко, Вознесенского и других — за придворное дис­сидентство, за лакейство, за неизбывную тягу к великосветским салонам, к дачам цекистов и чекистов, к наградам и премиям. Разве не близко — у смогиста Юрия Кублановского: "Хитрый Межиров, прыткий Евтюх, Возне­сенский — валютная липа" и у Лимонова характеристики всех этих "офици­альных левых" в прозе и стихах. Они даже не хотели — сосуществовать. У них была своя компания, где детский поэт Сапгир соседствовал с художни­ком Брусиловским, сказочник Циферов с гитаристом Бачуриным. Как пи­шет Лимонов: "Вдруг воздух огласился ругательствами и вообще произо­шло замешательство. В лисьей шапке с волчьим взором взбудораженный и тоже нетрезвый появился поэт Леонид Губанов. За ним шел поэт Влади­слав Лен и пытался осторожно и солидно урезонить его..."

К чему это я цитирую: к тому, что и в своей поначалу скандальной сти­листике Лимонов прежде всего близок — наиболее близок — той атмо­сфере московских кружков шестидесятых годов, тому устному творчест­ву, которое было столь популярно в годы оттепели. И он, может быть, единственный наиболее полно выразил свою эпоху, свое окружение в слове, в книгах. И тем старательнее ныне в статьях о смогистах, о Еро­фееве "чистенькие критики" не упоминают ни Эдуарда Лимонова, ни та­кого же реального участника тех далеких дней Николая Мишина, ныне ру­ководителя издательства "Палея". Главные действующие лица, Губанов и Ерофеев — ушли в мир иной такими же непокоренными, как и были, мно­гие разъехались по белу свету и ныне далеки от событий на своей роди­не, остальные же (как правило, второстепенные участники) давно не бун­тари и усердно дотягивают до нынешнего совбуржуйского истеблишмен­та всё яростно-нонконформистские движения шестидесятых годов,

И только бунтарь Эди Лимонов остался бунтарем, а значит — не сдал­ся, не принял навязываемых правил игры, а значит единственный остал­ся верен духу самого молодого общества гениев...

А теперь, поняв всю русскую природу таланта Эдуарда Лимонова, эс­кизно обрисовав его русских прародителей и литературных родственни­ков, можно вернуться к тому, что изрекал литературный запад, приучен­ный русскими силовыми приемами к прозе русского "инфан-террибля". Точно так же прорывались грубо, по-русски в западную живопись — Ми­хаил Шемякин, в западный балет — Михаил Барышников и так далее.

Из книги "Дневник неудачника": "Кто это стучится в дверь. Да так се­бе, проходимец, писателишка. Эди Лимонов... "Да так, еще один рус­ский!" — сказал большой любитель черешен Миша Барышников, когда его спросили, кто это. Мне это определение понравилось. Я и есть еще один русский".

Как сказал американский критик Р.Соколов: "Вот он взял и смахнул викторианскую паутину с русской литературы".

Судьба Лимонова — отчасти это и судьба Набокова. Ведь на "Лолиту" также набросились и за антиамериканизм, и за нарушение норм морали. В творческой сути своей это скорее писатели-антиподы. Подчеркнутый аристократизм Набокова, его строгий, классический язык, холодная чо­порная стилистика не имеют ничего общего с "грязным реализмом" Эду­арда Лимонова. Здесь ближе сравнение американским критиком Джоном Оксы прозы Лимонова с такими писателями, как Чарльз Буковски и Ху-берт Сэбли, с чем согласен и сам Лимонов. "Под "грязным реализмом" же следует понимать жестокий творческий метод, не обходящий молча­нием и самые, казалось бы, низменные или неприятные проявления че­ловека. Герой Буковски — писатель-алкоголик, антигерои-герои Сэбли — обитатели дна общества: наркоманы, хулиганы, бродяги. В известном смысле, "грязный реализм" — это оживленная горьковская традиция "же­стокого реализма".

Поразило, когда Олег Ефремов запретил имя Максима Горького, уни­зив сразу двух великих русских писателей: и Чехова, и Горького, — поби­вая одного другим. То запрещали Булгакова и Гумилева, теперь — Горь­кого и Маяковского. Поразительно, что запрещают, по сути, одни и те же люди из чистенького советско-буржуазного истеблишмента. Что Андрей Жданов, что Олег Ефремов — одни и те же запретители русской литера­туры, с которыми борется всю жизнь Эдуард Лимонов.

Не зная ни Венедикта Ерофеева, ни Василия Шукшина, ни других рус­ских писателей, на Западе сравнивают прозу Лимонова со своими "взры­вателями устоев": с книгами У.Берроуза, всколыхнувшими в шестидеся­тые годы Америку, но больше всего с "Тропиком Рака" Генри Миллера. Не возражает против этого сравнения и Лимонов. В одном из интервью он сказал: "Если мой роман будет опубликован, то Россия пусть позже других, но будет иметь своего писателя, которому посчастливилось или, наоборот, во всяком случае которому пришлось стать русским эквивален­том Седина и Миллера. Я на эту роль не напрашивался, специально ни­чего не хотел, но, по-моему, я первый стал писать простым нелитератур­ным, злым... каким угодно языком. Во Франции это называют "лангаж вер", зеленым, то есть нормальным языком, которым на советской улице все говорят. Я стал говорить открыто обо всех активностях человека. Не обязательно все должны так писать, но я думаю, что этот опыт нужен и русскому обществу, и русской литературе, оба станут свободнее".

^ 2. БУНТАРЬ ИЗ ПРОВИНЦИИ

Беспощадная жизненность Эдуарда Ли-монова связана с его провинцией, с харьковской окраиной, с деревен­ским прошлым его родителей. Обычно москвичи сдаются куда быстрее. Всё в Москве: от фундаментальной науки до чиновничьих контор, от из­дательств и газет до армейских штабов — определяется провинциалами. Вся динамика развития нации, все жизненные соки страны — оттуда же. Отсюда и лимоновский стиль жизни, "крутой замес ухваток шпаны и при­вычек богемы, абсолютного индивидуализма и пиетета перед государст­венностью, лихой российской отчаянности (не бэ, прорвемся!..) и неверо­ятной литературной работоспособности". Его нонконформизм произрас­тал в барачных условиях, вырабатывая невероятную стойкость, ибо он не имен ничего общего с уютными интеллигентскими кабинетами и фронди­рующими застольями. Когда чистоплюи из критиков и критикесс хотят ви­деть ухоженного Эдичку в размышлениях о чужой культуре, о разбитой любви и уж, так и быть, о сексе (модном сегодня в профессорских сало­нах, где и матом уже не грешно пробавляться), но протестуют против его плебейства, против его злобного антибуржуазного оскала, они оскопляют его. И доказывают свое полное непонимание природы лимоновского та­ланта. Им в Лимонове дорог лишь "контекст разбитой любви и отвержен­ности, все краски чужой культуры", как пишет в "Независимой" О.Давы­дов, а всё остальное в его прозе — уже "пустые претензии". Без красок чужой культуры они в прозе видят лишь "обычного сукина сына... с харь­ковской окраины... Типичный люмпен".

Они ненавидят не конкретно Эдуарда Лимонова, а миллионы таких, как он, "типичных люмпенов" с рабочих окраин, с промышленных поселков, из общаг и бараков, в этом они ненавидят и Владимира Максимова с "Прощанием из ниоткуда", и Виктора Астафьева с "Последним покло­ном", ненавидят всех нас чуть ли не классовой ненавистью. А кто вино­вен в люмпенизации страны, кто виновен в барачном строе? Не вы ли, чи­стюли кабинетные, ликвидировали миллионы "неперспективных" дере­вень, напланировали сотни гигантских строек, заставили весь русский на­род стать кочевым? Не вы ли столетие издевались над деревенской пат­риархальностью, над кондовостью Матер и Тимоних? Да, Лимонов — поч­венник барака и коммуналки, он стал выразителем люмпенизированного народа, и в этом он всегда искренен и правдив.

Даже удивительно, насколько непрофессионален разбор прозы Лимо­нова в "Независимой". Критик считает, что автор выдумывает это люм­пенство, эту барачность своих героев, и что ныне, в поездках по России он собирает новый материал, героями которого станет "вся эта компания

— чикины, бондаренко, Жириновские, макашовы". Критик бедный и не по­
нимает, в какую историю попал, что говорит о его феноменальной наив­
ности и неискушенности в литературе. Ни Давыдов, ни Макашов, ни Чи-
кин не попадут в герои никакого романа.

Герои лимоновской прозы — это, как всегда и бывало в русской лите­ратуре, всё те же обычные люди, часто не в лучшую свою пору. Он и сей­час в своих поездках ищет именно своих героев.

Эдуард Лимонов, а вернее, Эдуард Савенко родился 23 февраля 1943 го­да, следовательно — Водолей. Все любители астрологии могут соотнести характер и прозу писателя со знаком Водолея. Любители социологии могут обратить внимание на место рождения — Дзержинск Горьковской области

— значит, земляк столь ценимого им Максима Горького. Детство и юность провел на окраине промышленного Харькова. Начал писать стихи в пятнад­цать лет. Читал их с эстрады, пробовал печатать в харьковских газетах. Обовсем этом написал в трех повестях харьковского цикла "...У нас была вели­кая эпоха", "Подросток Савенко" и "Молодой негодяй". С 1967 года жил в Москве без прописки, нелегально, у своих друзей, художников и поэтов ан­деграунда. Зарабатывал портняжничеством. И сейчас в Москве есть масса людей, рассказывающих, что они ходили в брюках, сшитые самим Лимоно­вым, а то и хранящих эти самые брюки. Занимался в литературной студии,руководимой Арсением Тарковским. Еще в Харькове взял псевдоним — Ли­монов, сознательно нелепый, искусственный. Впрочем, в кругу знакомых его так и звали — "Эди" и "Лимон". Подросток с кликухой "Лимон" стал пи­сателем Эдуардом Лимоновым, но паспорт менять не стал. Во всех доку­ментах: и здесь, и в Америке, и во Франции, — "проходит" как Савенко.Московский период жизни описан в рассказах, в до сих пор неопубликован­ном московском романе. В 1974 году, устав от неухоженности и неуютнос­ти, завоевав, наконец-то, сердце любимой Елены Щаповой и женившись,поверил в "американскую мечту" так искренне, как привык верить русский человек, и отправился в США спасать себя и свою прекрасную Елену. Так же искренне — разочаровался в Америке, и с той же неистовостью, с кото­рой бунтарил в Харькове и Москве, предпринял штурм Америки. За любовь к свободе, за бунт и нонконформизм вылетел из "Нового русского слова", где одно время считался наиболее перспективным журналистом, расстался с женой, и уже в одиночку, без всякого литературного опыта, без поддерж­ки эмигрантских организаций, без славы диссидента и политического оппо­зиционера — он доказал право на свое существование в этом мире. Он бро­сал вызов всегда и всем, кто хотел его смирить. В Америке он стал гордить­ся и тем, что он — сын офицера НКВД и никогда не был репрессирован.

"Счастливый человек, который не был репрессирован", — говорил он о себе, меняя профессию за профессией: каменщика, землекопа, официан­та, живя в самых дешевых отелях, а то и вовсе бездомничая. Ему прети­ло ради куска хлеба предавать Родину, заявлять о своем антикоммуниз­ме вспоминать о московских мытарствах, выдавать себя за жертву режи­ма. Он никогда не был ни коммунистом, ни вообще сторонником систе­мы но он любил свое государство и свой народ и не желал притворять­ся. Надо сказать, власти он всегда недолюбливал, и они платили ему тем же. Думаю, так будет и в будущем. Он не человек компромисса, не чело­век системы (любой), но он — человек действия, дела и долга.

С эмигрантами ему всегда было тяжело. "Я никогда не любил дисси-де нтов и никогда не скрывал этого. И они меня не любили... В Нью-Йор­ке, например, это были какие-то похожие на крыс и мышей, серые люди, шмыгающие по улицам, вечно затравленные, замученные и забитые. Я hi когда не хотел быть таким".

И, тем не менее, Америку он победил. Победил своим нашумевшим ро­маном "Это я — Эдичка", победил своей русской энергетикой, направлен­ностью на дело. Победил, уже уехав из нее. Он был одним из первых эми­грантов, написавших русский Нью-Йорк, русскую Америку и вообще — Америку, которую он знал и чувствовал своей кожей чернорабочего, ко­жей бродяги и отщепенца, сидящего на велфере. Такую литературу офи­циальная Америка признавать не хочет, в этом мире плюрализма ругать Америку не позволяет себе ни одно крупное издательство. И пришлось Эдуарду Лимонову, по существу, эмигрировать еще раз — в Европу, где выходили его антиамериканские романы и сборники эссе.

Его первый роман, прежде чем завоевать мир, был отклонен в тридца­ти шести издательствах и в конце концов вышел на французском языке в 1980 году в издательстве "Рамсей". Лишь спустя годы, обойдя мир, кни­ги об Америке вернулись в США. Еще спустя годы они достигли России. В Америке происходит действие "Эдички", "Дневника неудачника", "Аме­риканских каникул" и многих рассказов. За период эмиграции около двадцати книг вышло у Эдуарда Лимонова, из них на родном русском — всего семь. Такое недовольство вызывал прозаик и у левой, и у правойэмиграции своей независимостью, антиамериканизмом, бунтарским вы­зовом нонконформизма, сформированного русской провинцией.

"Русский читатель-эмигрант в большинстве своем не понял, что среди воплей Эдички самый сильный — вопль индивидуума против засилья кол­лективов. Переехав в американский или французский, или израильский коллектив из советского, эмигрант инстинктивно пристроился к новому улью "МЫ" и радостно присоединяется к толпе погромщиков всякий раз, когда линчуют "Я"... Биологическое презрение Эдички к наскоро соору­женной американской цивилизации... было интерпретировано "МЫ" как антиамериканизм", — так пишет сам Лимонов об эмигрантской блокаде.

В журнале «Знамя», не разобравшись, в первом увлечении, напечата­ли его наиболее прогосударственный, можно сказать — имперский, дер­жавный труд — повесть "У нас была великая эпоха". Уже в послесловии к повести В.Шохина оправдывается: "Автор "Великой эпохи" не хочет по­ступаться реальностью — той, пусть, мифологизированной реальностью, которая, как это ни горько признавать, существовала и преобладала в со­знании нашего народа".

На Кубани, где побывал Лимонов, в журнале «Кубань» вышла вторая харьковская повесть "Подросток Савенко". Нашим читателям интересно будет узнать, что "Подросток Савенко" — наиболее известная повесть Ли­монова и переведена на гораздо большее количество языков, чем тот же "Эдичка".

Сам прозаик, готовясь к русским публикациям просил обратить внима­ние на следующее: «Став писателем вне советской литературы... я оказал­ся свободен от многих, присущих этой литературе традиций и сам того не сознавая, нарушил множество ее табу. Я перечислю здесь самые основные:

1.МАТ.

В рассказах моих (как и в романах) персонажи и автор употребляют так называемую ненормативную лексику, проще говоря, мат. Объясняется это не пристрастием автора к таковой лексике, а тем, что подавляющее чис­ло моих персонажей — очень живые люди в тяжелых и крайних ситуациях и, как подобает такого типа людям, выражаются энергично и крепко, а не на литературной латыни.

2. НЕПРИЛИЧИЯ.

Употребление "прямых" описаний сексуальной активности человека вызвано необходимостью моего стиля — открытого и без умолчаний. В моих книгах, даже в самых рискованных, однако, нет ни строчки порно­графии.

Я хочу, чтобы читатель помнил о нарушениях табу. Его также не долж­но смущать то обстоятельство, что "Я" (и лишь в редких случаях "ОН") моих текстов — одновременно и герой, и автор. Не следует понимать мой метод как эгоцентризм и объяснять его эгоизмом. "Лимонов" моих рас­сказов — всего лишь предлог для того, чтобы описать, представить, по­казать (как хотите) других людей и их судьбы, места отдаленные и ситу­ации. Всё многообразие мира".

И в самом деле, Лимонов, оставаясь автором, становится и героем всех своих произведений. Безусловно — главным героем, вокруг которо­го уже задействованы сотни персонажей. Кто из них более популярен: Эдичка-герой или Эдичка-автор, — сейчас трудно определить.

Его жизнь становится легендой, но уже никто не может разобраться, насколько эта жизнь принадлежит автору книг о жизни героя.

Таков ли он сам, писатель, как описываемый им персонаж? Тем более, что за годы, прошедшие со времен написания первых книг, Лимонов из­менился, изменились его позиции по многим важнейшим проблемам, из­менилось и само ощущение жизни. Уже нет того неудачника, который вел свой дневник, нет того разочарования в любви. Как бы ни был блзок ав­тор тогда своему герою, сегодня уже точно — это лишь литературный пер­сонаж, чего бы он ни касался. Долгие годы многие прототипы обижались на него за свое изображение. Касалось это даже изображенных родите­лей. Сегодня они, уже, как правило, гордятся приобщению к литературе, будь то в "Эдичке" или в "Подростке Савенко", но уже автор сомневает­ся, а соответствовало ли происходящее действительности, уже автор пре­тендует на фольклорный вариант.

Впрочем, так ли важно, был ли таким Эдичка Лимонов в действительно­сти — он стал духом своего времени, его метафорой. И потом, автор даже в документальном произведении всегда идеализирует себя или разоблача­ет себя более, чем это есть на самом деле. Относясь к реальному Лимонову так, как герои книг относятся к литературным героям, читатель ошибет­ся. Он поверил в миф и потому обманут, подобно ребенку, поверившему во всамделишного деда Мороза. Но тем не менее, и в жизни, и в литературе Лимонов внушает оптимизм. Показывая грязь, он уверяет, что из любой грязи человек может выбраться. Этим он дает надежду всем: от нынешних обитателей американских трущоб до нынешней харьковской шпаны.

Конечно, его проза даже героем своим — непривычна. Но я сейчас мог бы назвать целый ряд русских писателей и художников откровенно патри­отического, государственного направления, творчество которых на первый взгляд, вступает в противоречие с социальными взглядами писателей авангардной эстетики. Это уже упомянутый мной Венедикт Ерофеев, Юрий Мамлеев со своими "Шатунами" и прочей дьяволиадой, Александр Проханов с технократическим, апокалиптическим видением "Вечного го­рода", Александр Зиновьев с сатирическими "Зияющими высотами"... По сути, авангардна и урбанистична эстетика Александра Невзорова, начи­ная с его музыкальной заставки.

Сейчас — время баррикад, сейчас все русские писатели, вся русская национальная элита — должны быть вместе.

В своем предсмертном интервью европейскому журналу Венедикт Еро­феев на вопрос о своих политических кумирах назвал Аракчеева и Столы­пина великими государственными деятелями: "Если хорошо присмотреть­ся, не такие уж они и разные". Корреспондент, раздосадованный таким вы­бором, добавил: "В таком случае сюда бы Троцкого..." И получил резкий ответ: "Упаси Бог. Этого жидяру, эту блядь, я бы его убил канделябром. Я даже поискал бы чего потяжелее, чтобы его по голове хуякнуть".

Вот и давайте разберемся, куда нам заносить таких писателей.

Я не знаю, что будет с писателем Лимоновым дальше. Пока он всё еще не любит старых героев, но молодость описана до последней минуты, но годы идут, а писать себя нынешнего ему уже неохота.

Как и в его давних стихах, посвященных Елене: "Прости меня. В июльской старушке я сегодня увидел тебя. Это неприлично и нехорошо". Или в "Днев­нике неудачника" — призыв искренний, от вопроса в себе: "Я хочу умереть молодым... Не может быть Лимонова старого! Сделайте это в ближайшие годы". Да и верно, Лимонова старого пока в прозе не видно. А что будет?

^ 3. НЕПОТОПЛЯЕМЫЙ ЛИМОНОВ

Писателя Эдуарда Лимонова, поэта Эди, американского безработного, московского богемщика, шпану и босяка из Салтовки, харьковского порт­няжку — топили в этой жизни многие и много раз. Ему везло. Как и всякий, прорывавшийся в одиночку, а часто и заранее списываемый со счетов, он выработал независимость, выработал свое одиночество. Энергия таланта и побуждала молодого Савенко-Лимонова к действиям, привела его к Анне, в компанию поэтов, художников, любителей умно потрепаться и просто туне­ядцев. Это же движение к литературе отдалило его от полууголовной Сал­товки. Конечно, в харьковских книгах Лимонов идеализирует себя. Читая нынче наших "чистоплюев" в "Независимой газете" о "сукином сыне с харьковской окраины", грабителе и насильнике, я вижу их чистенькое совбуржуйское детство, с наивностью верящее во все лимоновские ужасы, рассказываемые о себе. Я-то во всех этих историях вижу жажду подростка в сильных и смелых друзьях, в надежном защитнике, который не обманет.

Он — типичный сын улицы, и в свою литературную среду входил с пре­великим трудом: признавали талант, но чувствовали природную неиспор­ченность. Заманивая в салоны и в авангардистские действа, посмеива­лись над его "ненашестью".

Подросток Савенко, как и положено, на первых порах на пути из окра-инно-дворового приблатненного мира в литературу, восхищался первым "живым поэтом", девицами, знающими про Пастернака и Бабеля, офици­альными лидерами неофициального искусства. Он менял кумиров по ме­ре своего собственного творческого взросления. Пройдя все круги про­винциального признания, кроме мертво-официозного, которого он и не жаждал, он рвется в Москву. "Почему ты уверен, что ты особенный?" — кричит ему его приятель Юрка. А Лимонов еще ни в чем не уверен. Это вовсе не Лимонов кричит, а энергия таланта. Сколько чеховских героинь и героев рвалось в Москву? А не в Москву, так во что-то другое — с жаж­дой состояться. И сколько из них "утонуло", спилось, растратилось на пу­стяки и на говорильню, сколько заразилось интеллигентскими болячками и уехало из России, вопя о ненависти к своему народу? И что? Много ли они получили от мира в своих Парижах и Нью-Йорках?

Лимонов — оказался из выплывающих. Он выплыл из блатного кругово­рота, выплыл сам, и это — главный ответ всем нынешним его очернителям.

Он выплыл из московских авангардистских салонов и художников-оппо­зиционеров, из алкогольно-наркотического дурмана и русофобского окру­жения, довлеющего над всей российской интеллигенцией. Собственно, это окружение и сформировало со временем сознание "российского национа­листа" Эдуарда Лимонова, никогда прежде не интересовавшегося ни наци­ональным вопросом, ни евреями как явлением, ни проблемой российской государственности.

Еще в Харькове его поразила зацикленность многих местных евреев на русофобии. В "Молодом негодяе" он пишет: "Со скамеек у "Зеркальной струи" всё с большей самоуверенностью и возрастающей презрительно­стью глядят на окружающий их Харьков сионисты. ЭдЛимонов не любит козье племя, из толпы которого ему стоило таких трудов выбраться, и це­ну козьему племени знает. Но даже ему неприятно брюзжание сионистов на русский народ... "Юра, если вы все в этой стране так ненавидите, —сказал однажды Эд Милославскому, — почему бы вам не уехать отсю­да?.." Именно после шестидневной войны они взбесились. Вдруг возмож­но стало одним махом зачеркнуть личные неудачи, личное безволие, сон­ность, робость или недостаток таланта, объявив себя евреями и свалив причину неудач на чужую им страну, в которой они себя обнаружили. Опять фараон был злом, а евреи стали безусловным добром... Можно ли винить их за этот стихийный национализм, вдруг вспыхнувший в них? Ста­тистов, шестерок —тех винить за что? Им во все времена необходимо об­щее дело, за которое они могут уцепиться, дабы преодолеть индивиду­альное ничтожество. А вот талантливого Милославского винить можно".

Выплыл он и в Америке, из безработицы, нью-йоркского дна, грязи и ненависти. На этот раз выплыл — уже навсегда. Уже вехой в русской ли­тературе. "Кого я встречу, что впереди — неизвестно. Может, я набреду на вооруженную группу экстремистов, таких же отщепенцев, как и я, и по­гибну... Ведь я — парень, который готов на всё. И я постараюсь им что-то дать. Свой подвиг. Свою бессмысленную смерть, да что там постгра-юсь?! Я старался тридцать лет. Дам".

Ему повезло, сегодня он дает свое всё не где-то там далеко, а в Рос­сии, в окопах Дубоссар, на штурме антинародного Останкино. Он готов на всё за свою великую эпоху, за свой народ, за свою Державу.

Он не лжет ни в романах, ни в статьях. Но когда же надоест этой без­дарной своре чистоплюев-критиков делить писателя по клочкам. Целый год в "Литературной газете" делили Солженицына. Уже столетие делят Достоевского на "чистого" и "нечистого". Пришел черед Лимонову...

Лимонов — это и вся горечь происшедшего со страной. Это и тоска по тому, что было, по деревенским предкам своим: "Предки мои, очевидно, землю любили. Как весна — так тоскливо, маятно, пахать-сеять хочется, землю рукою щупать, к земле бежать. А ведь был бы я наверняка мужик хо­зяйственный, строгий..."

Так кто же виноват, что Савенки становятся Лимоновыми и разбрасыва­ет их от Колымы до Флориды? И что делать, чтобы вновь всё собрать во­едино? Не иначе, как придется пройти новую "героическую эпоху".

"Внук и племянник погибших солдат и сын солдата, я воздал должное ат­рибутам мужественности, несмотря на то, что они не в чести у сегодняшне­го гражданина. Мои личные пристрастия я отдаю армии Жукова в битве за Берлин, а не "Шербургским зонтикам". Человека "героического" я активно предпочитаю "пищепереваривающему". Это из его прозы. Это — девиз. Все-таки, един Лимонов!








Похожие:

Лимонов (Савенко) Эдуард Вениаминович родился 22 февраля 1943 года в городе Дзержинске Горьковской области. Прозаик, по­эт, публицист, основатель Национал-большевистской партии iconОдним из инициаторов освоения кошелькового лова сельди был Георгий Тимофеевич Алас. Он родился 13 февраля 1915 года в деревне Линда Шкотовского района Дальневосточного края в семье крестьянина
Дальневосточного края в семье крестьянина. Отец, Тимофей Михайлович Алас, родился в 1883 году в Эстонии, умер в 1943 году, похоронен...
Лимонов (Савенко) Эдуард Вениаминович родился 22 февраля 1943 года в городе Дзержинске Горьковской области. Прозаик, по­эт, публицист, основатель Национал-большевистской партии iconЛитературный праздник по творчеству Эдуарда Успенского
Эдуард Николаевич Успенский родился 22 декабря 1937 года в городе Егорьевске Московской области
Лимонов (Савенко) Эдуард Вениаминович родился 22 февраля 1943 года в городе Дзержинске Горьковской области. Прозаик, по­эт, публицист, основатель Национал-большевистской партии iconДокументы
1. /Э. Лимонов. Другая Россия/~$кция_02.doc
2. /Э....

Лимонов (Савенко) Эдуард Вениаминович родился 22 февраля 1943 года в городе Дзержинске Горьковской области. Прозаик, по­эт, публицист, основатель Национал-большевистской партии iconДокументы
1. /Э. Лимонов. Другая Россия/~$кция_02.doc
2. /Э....

Лимонов (Савенко) Эдуард Вениаминович родился 22 февраля 1943 года в городе Дзержинске Горьковской области. Прозаик, по­эт, публицист, основатель Национал-большевистской партии iconАвторы: Кожевников Руслан
Детство и юность жил в Татарии. С 1936 г по 1943 г учился в школе в Казани. В октябре 1943 года, когда ему было 15 лет, он пошел...
Лимонов (Савенко) Эдуард Вениаминович родился 22 февраля 1943 года в городе Дзержинске Горьковской области. Прозаик, по­эт, публицист, основатель Национал-большевистской партии iconМеня был дедушка Очкас Сергей Иванович
Он родился 14 сентября 1918 г в городе Миргороде. В советской армии с 1938 года. Окончил военное авиционное училище лётчиков в городе...
Лимонов (Савенко) Эдуард Вениаминович родился 22 февраля 1943 года в городе Дзержинске Горьковской области. Прозаик, по­эт, публицист, основатель Национал-большевистской партии iconСентябрь 2006 г. № Ежемесячная газета г. Барнаул
Кензо Такада, пятый из семи детей в семье, родился в городе Himeiji (Япония) 27 февраля 1939 года. Еще учась в школе, он был настолько...
Лимонов (Савенко) Эдуард Вениаминович родился 22 февраля 1943 года в городе Дзержинске Горьковской области. Прозаик, по­эт, публицист, основатель Национал-большевистской партии iconПринят Государственной Думой 20 февраля 1998 года Одобрен Советом Федерации 13 марта 1998 года статья
Российской Федерации в городе Страсбурге 28 февраля 1996 года, со следующими оговоркой и заявлениями
Лимонов (Савенко) Эдуард Вениаминович родился 22 февраля 1943 года в городе Дзержинске Горьковской области. Прозаик, по­эт, публицист, основатель Национал-большевистской партии iconМой прадедушка Мондрусов Айзик Нохимович был военным
Родился 1 января 1904 года в городе Прилуки Полтавской области. С 1916 года по 1929 год работал слесарем на махорочной фабрике. Одновременно...
Лимонов (Савенко) Эдуард Вениаминович родился 22 февраля 1943 года в городе Дзержинске Горьковской области. Прозаик, по­эт, публицист, основатель Национал-большевистской партии iconПроханов александр Андреевич, прозаик, родился 26 февраля 1938 года в Тбилиси. Выходец из старинного рода молокан и рус-ских баптистов, которых еще Екатерина Великая сослала в Закав­казье
Награжден орденами Трудового Красного Знамени, "Знак По­чета" и Красной Звезды. Увлекается рисованием, коллекциониру­ет бабочек....
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов