Вишленкова Елена Анатольевна (Казань) Война и мир в политической риторике России первой четверти XIX века icon

Вишленкова Елена Анатольевна (Казань) Война и мир в политической риторике России первой четверти XIX века



НазваниеВишленкова Елена Анатольевна (Казань) Война и мир в политической риторике России первой четверти XIX века
Дата конвертации27.08.2012
Размер166.11 Kb.
ТипДокументы

Вишленкова

Елена Анатольевна

(Казань)

Война и мир

в политической риторике России

первой четверти XIX века.

Война и мир – две формы существования человечества, и уже в силу этого они являются важнейшими культурными универсалиями. Каждая культура обязательно создает свои представления о войне и мире. Однако история культуры как научная дисциплина имеет своим объектом, как правило, мирное состояние общества. Историки войн, в свою очередь, не затрагивают общекультурных вопросов, видимо следуя поговорке: «Когда гремит оружие музы молчат». Между тем еще В. Г. Белинский в «Литературных мечтаниях» назвал эту мысль «совершенно ложной».

Война является важнейшим элементом культурной рефлексии. И если на одном полюсе в ходе войны нередко разрушаются культурные ценности, не только материальные, но и нравственные, то на другом полюсе как бы в порядке компенсации стимулируется создание культурных текстов, осмысляющих войну. Это своего рода защита культуры от губительного для нее воздействия войн. Достаточно просто указать на то место, которое военная тематика занимает в мировой литературе и искусстве. Вместе с тем, представления о войне неизбежно предполагают наличие тех или иных представлений о мире. По тому, каким образом понятия войны и мира вписываются в аксиологическую модель культуры можно судить о ней самой.

Предлагаемый доклад имеет целью исследовать специфику осмысления проблем войны и мира в русской культуре первой четверти XIX в. Данная эпоха выбрана не случайно. Во-первых, этот период и в России, и в Европе отмечен небывалой за всю новую историю военной активностью. По подсчетам А.Н.Троицкого, с 1805 по 1812 г., т. е. всего за 8 лет, Россия провела 8 войн: в 1805, 1806 – 1807 и 1812 гг. – с Францией, в 1806 – 1812 гг. – с Турцией, в 1806 – 1813 гг. – с Ираном, в 1807 – 1812 гг. – с Англией, в 1808 – 1809 гг. – со Швецией, в 1809 г. – с Австрией (последние пять войн – одновременно)1.

Во-вторых, в рассматриваемый период Россия была в наибольшей степени по сравнению со всеми предшествующими этапами ее истории интегрирована в Европу. Сто лет, прошедшие после петровских реформ, принесли свои плоды и русская культура не только начала осмыслять себя как культура европейская, но и в действительности сделалась таковой. Победа над наполеоновской Францией позволила петербургскому кабинету фактически формировать общеевропейскую политику. В 1815 г. Александр I выступил с известной, но до сих пор еще недостаточно осмысленной идеей Священного союза, положившего начало мирному существованию в Европе.

В-третьих, относительная либерализация общественного мнения в Александровской России способствовала быстрой и довольно откровенной реакции общества на происходящие события в Европе и России.
Множество, публицистических и художественных произведений, преобразовательных проектов, писем и мемуаров и т. д. так или иначе затрагивают проблему жизни общества в условиях войны и мира. И, наконец, в-четвертых, русское офицерство играло исключительно важную роль в динамике русской культуры того времени, что уже само по себе актуализировало интересующую нас проблему.

Итак, предметом исследования в данном докладе является культурная рефлексия над понятиями война и мир. Универсальный характер данной оппозиции обусловлен тем, что вовлекает в себя целую парадигму других важнейших понятий. Если мир в рассматриваемый период противопоставляется только войне и мыслится в первую очередь как отсутствие войны, то само понятие войны включается в целую систему противопоставлений: война – парад; война – религия; война – деспотизм; военная служба – чиновничья служба; война – народной восстание; война – революция и т. д. Кроме того война оказывается в одном ряду с такими ключевыми понятиями как свобода, честь, слава, карьера, благородство, искусство и др. Это выводит ее за рамки политико-социально-экономических отношений и делает важным элементом общекультурного пространства.

Представления о войне и мире людей начала XIX в. формировались как под воздействием внешнеполитического курса России второй половины XVIII в., так и под воздействием просветительской философии. Первый аспект прочно ассоциировал войну со славой и победой. Имена крупных военачальников мифологизировались культурным сознанием и возводились в ранг античных героев и богов.

Что касается философии Просвещения, то здесь война оценивалась по-разному, в зависимости от того, чему она противопоставлялась. В фундаментальной для Просвещения оппозиции Разум – Предрассудки, война относилась к предрассудкам и мыслилась как некая аномалия – «судорожная и жестокая болезнь политического организма» (Дидро). Но при этом в противопоставлении Свобода – Деспотизм война могла осмысляться как средство борьбы против тирании за восстановление исконной свободы. В представлении Руссо и Радищева, народ имеет безусловное право на вооруженное восстание в случае узурпации его природных прав. Войны же, которые правительства ведут между собой, заслуживают осуждения. Отсюда противопоставление справедливых и несправедливых войн, проведенное Л. де Трессаном в Энциклопедической статье. Справедливая война есть неотъемлемое, естественное право человека и государства на самозащиту. Все войны, преследующие иные цели, признаются несправедливыми.

Вступление Александра I на престол было воспринято обществом как возвращение к политическим принципам Екатерины II на новом историческом этапе. Эти ожидания, в частности, были высказаны Н. М. Карамзиным в стихотворении «Его императорскому величеству Александру I, самодержцу всероссийскому, на восшествие его на престол». Екатерина прославила русское оружие (Уже воинской нашей славы // Исполнен весь обширный свет), а Александр должен продолжить ее славные дела, но уже не на военном, а на мирном поприще (Монарх! Довольно лавров славы, // Довольно ужасов войны! <…>// Ты будешь гением покоя).

Любопытно отметить, что сам Александр I, будущий идеолог Священного союза, на раннем этапе своего правления отказ от войны в области внешней политики формулировал как принцип невмешательства во внутренние дела государств2. Во внутренней политике идее войны противостояла идея законности, правда, по-разному понимаемая и самим императором и обществом. О том, насколько в тот момент молодой царь был охвачен идеей внутреннего реформаторства и как мало внимания уделял военным делам, свидетельствуют записи П. А. Строганова: «Что касается военных дел, то они мало значительны и ограничиваются производством по службе и слушанием докладов в военном совете» 3. Жозеф де Местр, ожидавший от петербургского кабинета решительных военных действий против наполеоновской Франции, сокрушался: «У Русского Императора только два помышления: мир и бережливость»4.

Восшествие Александра на престол и первые годы его правления проходили в обстановке относительного затишья в Европе. Казалось, что с революционными войнами покончено и можно заниматься внутренними делами. Причем идеи европейского мира и порядка в этот период ассоциируются с Наполеоном, о чем довольно много говорится на страницах «Вестника Европы» Карамзина.

Для русского дворянина той поры противопоставление войны и мира необязательно имело характер оценочной альтернативы. Слишком много отрадных для патриотического чувства воспоминаний было связано с военными победами екатерининских и павловских времен. Появлялись даже довольно причудливые идеи соединения военного и мирного труда. Так, например, В. Н. Каразин, в записке на имя царя в марте 1801 г., высказывая надежду, что «вооруженная сила не останется бесполезною», фактически предвосхитил идею военных поселений: «Он < т. е. Александр I> соединит воина с поселянином»5.

Несколько позже, но еще до военных поселений, эта идея в инверсионном виде воплотилась в манифесте об организации «внутренней временной милиции» (1806 г.), куда рекрутировались крестьяне. Приветствуя этот манифест, Г. Р. Державин писал: Ура, российские крестьяне // В труде и в бое молодцы.

Вступление России в антифранцузскую коалицию и начало боевых действий в целом с одобрением было встречено обществом. С одной стороны, это было обусловлено мощным пропагандистским воздействием со стороны правительства, а с другой откровенно захватнической политикой самого Наполеона. Своего рода детонатором этих настроений послужил расстрел герцога Энгиенского, организованный Талейраном. Активную роль в антинаполеоновской пропаганде и соответственно в пропаганде войны против него в эти годы (1805-1807) играет церковь и литература. В христианской системе противопоставлений Наполеон выступает как Антихрист. Поэтическая традиция широко использует языческую символику, изображая Наполеона как явление хаоса, лишенное антропоморфных черт: Стальночешуйчатый, крылатый // Серпокохтистый, двурогатый, // С наполненным зубов ножей, разверстым ртом, // Стоящим на хребте щетинным тростником, // с горящими как угль, кровавыми глазами // От коих по водам огнь стелется струями и т. д. (Державин). Война против Наполеона мыслится как война за свободу. Державин в цитируемом стихотворении уподобляет Европу Андромеде, а Россию – Персею. Наполеон соответственно то чудовище, которое приковало Андромеду к скале.

Пик военно-патриотических настроений пришелся не на 1805 – год вступления России в войну, а на 1806 и вызван в первую очередь Аустерлицким поражением. Даже Карамзин, который еще совсем недавно был противником войны, пишет патриотическое стихотворение «Песнь воинов», где призывает продолжать войну: Еще судьба не решена! // Не торжествуй, о Галл надменный! // Твоя победа неверна: // Се росс, тобой не одоленный!

Тильзитский мир впервые в александровское царствование провел разделительную черту между правительственным курсом и общественным мнением по вопросу войны и мира. Сам император стремился вернуться к мирной политике начала своего царствования и вновь заняться законотворчеством. Но если в первые годы его правления такая политика на фоне предшествующих военных побед казалась вполне естественной и необходимой, то теперь, на фоне унизительных поражений, она воспринималась как предательство национальных интересов. Общество резко поделилось на немногочисленных сторонников правительственного курса и на большинство, его не приемлющее. Если первые отстаивали идеи мира, то для вторых были характерны настроения осажденного города. Вот тогда и формируется идея внутреннего врага, питающая оппозиционные и ксенофобские настроения.

Правительство в этот период было не в состоянии управлять общественным мнением и вынуждено перейти к обороне, проявившееся в цензурных запретах на негативные высказывания о наполеоновской Франции, что еще в большей степени спровоцировало подобные выпады. На имя самого царя шли письма, требующие смены политического курса. Одно из них (автор не известен) начинается так: «Государь! Время, в которое я осмеливаюсь призывать внимание Вашего Императорского Величества на обозрение пользы народа, коего вы Отец! может быть есть последнее, которое всем остается для избежания ужасного, но неизбежного падения, которое угрожает Отечеству всему и его главе, как и последнему из его подданных!»6. Любопытно, что не война, а мир в этом документе ассоциируется с концом света. Автор прямо не призывает к началу войны, подспудно полагая, что она еще не окончилась и что враг уже находится внутри государства.

Сила подобного рода настроений и их популярность в обществе в первую очередь объясняется действительно невыгодными и унизительными для России условиями тильзитского договора. Оба эти фактора обусловили в итоге новую смену правительственного курса и начало подготовки к войне с Францией.

1812 год принес совершенно новое понимание войны. Представление о войне как о «споре между государями или государствами, который решается силой оружия» (Л. де Трессан) если и не вытесняется вовсе, то, во всяком случае, начинает конкурировать с идеями народной войны. Сама эта идея рождалась на смене культурных парадигм. Просветительское представление о народе как о некой коллективной личности, лишенной специфических национальных, черт сменилось романтическим представлением о народе как о совокупности уникальных языковых, психологических, культурных, исторических и т. д. качеств. С одной стороны, народ, воюющий против Наполеона, мыслится как единое тело, как коллективная личность, или как организованное общество, отечество и т. д.7 Он является воплощением руссоистской идеи общей воли, не только ставящей интересы народного целого выше индивидуальных устремлений, но и практически полностью исключающей их. По словам Ф. Глинки, «в отечественной войне и люди ничто!»8. С другой стороны, Денис Давыдов уже вынужден переодеваться в русский народный костюм, отпустить бороду и носить на груди образ Николая Угодника. И не случайно народная война ассоциируется для него не с идеями Руссо, а со «строфой Байрона».

Если в 1812 г. идея войны строилась на отрицании мыслей о мире (мирные предложения исходят от Наполеона, а Александр упорно продолжает войну), то в 1813 г. ситуация меняется. Русская пропаганда оказалась перед необходимостью объяснять европейцам смысл присутствия большого количества русских войск в Европе. Так родилась идея войны ради мира. Усталость народов Европы от войны породила в общественном сознании представление о ней как об архаизме. С наибольшей полнотой эти идеи выразил Бенжамен Констан в свое знаменитой брошюре «О духе завоевания и узурпации в отношении к европейской цивилизации». Принципиально новым в ней было противопоставление двух концепций свободы: античной и современной. В античности, по мнению Констана, свобода обеспечивалась войнами и понималась как свобода всего народа, без выделения личностного начала. В современности свобода обеспечивалась торговлей и понималась, прежде всего, как свобода отдельно взятой личности.

Изгнание Наполеона из Франции поставило вопрос о новом послевоенном устройстве Европы. Идея общеевропейского мира неизбежно должна была стать конструирующим принципом. Александр I откликнулся на этот запрос времени актом о Священном союзе. Существующая давняя традиция рассматривать идею Священного союза в контексте мистических увлечений императора исчерпала свои когнитивные возможности.

Исследователей в данном случае сбивает с толку два обстоятельства. Во-первых, увлечение Александра I мистицизмом, а во-вторых, евангельская лексика самого текста договора. Что касается первого обстоятельства, то увлечение царя мистикой началось еще до войны, и прямого отношения проблемам войны и мира не имело. Что же касается евангельского учения, на основе которого Александр предложил строить новые отношения в Европе, то почему оно обязательно связано с мистицизмом? Мистическую сторону христианской религии составляет, как известно, учение о чуде, но именно этот аспект в тексте договора отсутствует. Европейским монархам предлагается «руководствоваться не иными какими-либо правилами, как заповедями сей святой веры, заповедями любви, правды и мира».

Ключевым для данного текста является слово «мир», которое ассоциируется с такими понятиями, как любовь, семья, братство и т. д. Вещи столь же очевидные для христианской этики, сколь и непривычные для политического языка той эпохи. Именно неожиданность для международной политики такого рода выразительных средств, помноженная на ставшую притчей во языцах неискренность царя, склонного к тому же к мистицизму и позволило видеть в этом некий иной, непостижимый смысл, и отсюда возникло мистическая трактовка идей Священного союза.

В действительности же мы имеем дело с попыткой переосмысления просветительских идей с позиций христианской морали. Первое, что обращает на себя внимание, это то, что Александр предлагает строить внутриполитические и внешнеполитические отношения на одних и тех же принципах. Для просветительской мысли было характерно противопоставление внутренней политики, основанной на идее общественного договора, и внешней, в основе которой лежит естественное право. Идее общественного договора царь противопоставляет семейные отношения, основанные на любви. Сама идея любви делает излишним любой договор. Соответственно во внешней политике монархи должны руководствоваться не принципами эгоизма, а братскими отношениями, связывающими членов родственных семей.

Таким образом, нет никаких оснований трактовать эти идеи как мистические. Они скорее утопические. Однако прежде чем говорить об их беспочвенности, следует учесть своеобразие того исторического момента, когда они были высказаны. Позади были годы международной политики, основанной на эгоизме и откровенном цинизме, окончившиеся крахом, обнаружившим всю их непривлекательность. И как в этих условиях было не попробовать строить политические отношения на простых и всем понятных принципах христианской морали! В мемуарных и исследовательских суждениях о Священном союзе происходит наложение намерений царя на знание об их практическом воплощении. Между тем для уяснения смысла, который Александр вкладывал в свое детище, необходимо смотреть на проблему не ретроспективно, а исторически, т. е. проследить появление и развитие тех идей, которые отразятся в тексте договора.

Полагаю, что помимо общехристианских идей, идея Священного союза подпитывалась лежащей на периферии просветительской мысли идеей вечного мира. Высказанная в начале XVIII в. аббатом Сен-Пьером проблема вечного мира позже привлекла внимание Руссо, изложившего обширный трактат Сен-Пьера в двух небольших статьях. Привлекательность этих мыслей для Александра усиливалась тем, что они связывались с политикой такого популярного монарха, как Генрих IV и его министр Сюлли. В свое время Генрих IV обдумывал и даже пытался воплотить в жизнь проект Христианской республики, объединявшей европейские монархии, как противовес австрийскому господству в Европе. Идеи религиозной терпимости и утверждение единства христианской веры противостояли в то время губительной практике религиозных войн. Для Александра I, который в мирной Европе претендовал на роль, какую Наполеон играл в военной, и стать, по выражению Карамзина, «гением покоя», важен был исторический претендент, и фигура Генриха IV, самого популярного и миролюбивого монарха Франции, была для русского царя актуальной и весьма привлекательной. Традиционно с личностью Генриха IV так же связывались идеи соединения политики и морали, как с Наполеоном принципы макиавеллизма.

В эти годы знаком моральной политики становится христианско-пацифистская риторика. “Принципы морали, справедливости, прямоты, коими определяется в наши дни европейская политика”, “охранение мира”, “международное право”, “политическая мораль”, “терпение, мудрость, умеренность” – вот ключевые термины дипломатических документов российского МИД в послевоенное десятилетие.

Тем не менее Александру I не удалось христианизировать общественное сознание в России. С одной стороны, победа над Францией и вызванный ею бурный патриотический подъем явно не способствовали распространению идей пацифизма. С другой стороны, личность самого Александра, несмотря на всю его популярность тех лет, оставляла почву для сомнения в искренности его христианских устремлений. «Люди, хорошо знавшие характер императора Александра и его тогдашний образ мыслей, – писал Н. И. Тургенев, – вовсе не придавали важного значения христианской идее этого союза, которая у него оказалась всего лишь минутным порывом»9. Популярность Александра в 1814-15 гг. связывается с образом победителя Наполеона и освободителя Европы, а не миротворца.

За пять лет, отделяющих подписание акта Священного союза от начала европейских революций, идея мира так и не была ассимилирована русской культурой. С войной слишком прочно в этот период связаны идеи свободы, чести и славы. Идею мира еще предстояло осмыслить. Однако европейская политика складывалась таким образом, что мир все больше и больше воспринимался как остановка в общественном и национальном развитии. Менялось соотношение войны и революции. Если антинаполеоновские войны мыслились как борьба против революционной Франции, а сам Наполеон воспринимался как порождение революции, то в условиях мирной Европы разбуженное этими войнами национальное самосознание трансформировало идеи международной войны в войну внутреннюю против своего правительства. Это привело к началу военных революций в Европе и как следствие к замыслу аналогичной революции в России. Начавшееся в 1821 г. греческое восстание вновь актуализировало идею внешней войны как освобождения. Общественное ожидание того, что Россия начнет войну против Турции за свободу греков, отразилось в целом ряде произведений с военной тематикой. Пушкин в 1821 г. пишет стихотворение «Война», где собственно греческая тема отсутствует, однако прославляется война как губительная, но в то же время бодрящая душу страсть, исполненная высокой поэзии.

Почти одновременно с написанием этого стихотворения поэт делает заметки «О вечном мире», в которых излагает размышления Руссо над миротворческими идеями аббата де Сен-Пьера. Такое соединение столь противоречивых идей, прославляющих войну и отрицающих ее, нуждается в пояснении. Дело в том, что проблема вечного мира в руссоистском варианте не только не исключала, но подразумевала насилие: «Это может быть достигнуто лишь средствами жестокими и ужасными для человечества»10. Пушкин считал, что революции, начавшиеся на юге Европы, а также греческое восстание против турецкого султана и есть те «ужасные средства», которые покончат со старым порядком и на его обломках можно будет создать новое европейское сообщество, на новых принципах.

Не отрицая идею военной революции как таковую, Пушкин вместе с тем внимательно присматривался к тем людям, которые намереваются ее осуществить. Особое беспокойство у него вызывал М. Ф. Орлов. Именно с ним Пушкин спорил с позиций вечного мира, видимо зная, что Орлов в это время готовил свою дивизию в вооруженному восстанию. Военные революции чреваты рецидивом бонапартизма, который неизбежно приведет не к вечному миру, а к новому витку насилия. Другим идеологом военной революции, вызывавшим столь же недоверчивое отношение Пушкина, был Пестель, по замыслу которого военная революция должна была в перспективе вылиться в установление диктатуры в России и в революционную войну в Европе.

Пушкинская идея вечного мира противостояла не войне как таковой, а тому порядку, который был установлен в Европе Священным союзом. Мир, о котором говорил Пушкин, и мир, о котором шла речь в акте Священного союза – понятия совершенно различные. Для Александра I мир – это отсутствие революций и войн. Для Пушкина – определенным образом устроенный общеевропейский порядок, гарантируемый не армиями, а конституциями. Таким образом, мир ассоциируется с конституцией, а война мыслится как путь к ее установлению. Отрицая миротворческие идеи Александра I 1813 –1815 гг., Пушкин фактически их воспроизводит в иной идеологической модификации. Если в Священном союзе либералы усматривали «сговор государей против народов» (Н. И. Тургенев), то Пушкин вслед за Руссо речь ведет о договоре народов против монархов.

Ситуация коренным образом изменилась в 1823 г., когда Священный союз одержал самую крупную за свою историю победу. Революционное движение во всей Европе было подавлено. Это вызвало глубокий идейный кризис в общественном сознании. Одним из его проявлений стало переосмысление проблем войны и мира.

Теперь у Пушкина мир связывается уже не с конституционной свободой, а с реакцией. В 1824 г. он пишет два стихотворения (оба остались незавершенными): «Недвижный страж дремал на царственном пороге» и «Зачем ты послан был и кто тебя послал». В первом стихотворении мир отчетливо ассоциируется с неволей и позором. Что касается войны, то ее проблематика лишь намечена в образе Наполеона. Смещая времена, Пушкин сталкивает Александра, стоящего во главе Священного союза, и несущего миру «тихую неволю» и Наполеона в момент его наивысшей славы – в период между Аустерлицем и Тильзитом. На этом текст обрывается. Зато военная проблематика, включающая в себя и проблему революционного насилия, находится в центре второго отрывка. Здесь война связывается с неволей: мечи и цепи зазвучали. Однако прекращение ее приводит не к свободе, а к развратному и продажному миру: за злато продал брата брат. В итоге война и мир как бы уравниваются в своей бесчеловечности и сама человеческая жизнь становится призрачной тенью, достойной презренья.

Александровская эпоха клонилась к закату. Миротворческая концепция Священного Союза, закрепленная в договорах 1815-1818 годов, не выдержала испытания. Неравенство в распределении власти между участниками европейского сообщества позволяло более сильным державам блокировать насилие, идущее от периферийных европейских стран. Но это достигалось ценой нарастающего насилия, исходящего от Священного Союза, что само по себе разрушало его идеологию и было индикатором распада его властных ресурсов. Это дискредитировало саму идею мира, все больше и больше ассоциирующегося с деспотизмом. Выход из тупика проходил через войну, как способ обновления общественной жизни внутри России и в Европе. Поэтому, когда Николай I, активизировал восточную политику и оказал вооруженную помощь Греции, это было воспринято обществом как начало позитивных перемен во внешней и внутренней политике. На какой-то период правительственный курс и общественное мнение опять совпали.11

1 Троицкий Н. А. 1812 великий год России. М., 1988. С. 20.

2 Летом 1801 г. русские представители в Лондоне, Вене и Берлине получили рескрипт от высочайшего имени, в котором, между прочим, говорилось: «Я не вмешиваюсь во внутренние несогласия, волнующие другие государства; мне нет нужды, какую бы форму правления ни установили у себя народы, пусть только и в отношении к моей империи руководствуются тем же духом терпимости, каким руководствуюсь и я, и мы останемся в самых дружественных отношениях» (Шильдер Н. К. Император Александр Первый. Его жизнь и царствование. Т. II. СПб., 1897. С. 59)

3 Там же С. 331 (оригинал по-французски).

4 Цит. по: Николай Михайлович вел. кн. Император Александр I. Опыт исторического исследования. Т. 1. СПб., 1912. С. 33.

5 Шильдер Н. К. Указ. Соч. Т. II. С. 329.

6 Цит. по: Николай Михайлович вел. кн. Император Александр I. Опыт исторического исследования. Т. 1. СПб., 1912. С. 576. О проблеме авторства этого документа см.: Парсамов В. С. Жозеф де Местр и Михаил Орлов (К истокам политической биографии декабриста) // Отечественная история. 2001. № 1. С. 33-36.

7 Ср. из обращения М. И. Кутузова к жителям Смоленской губернии в 1812 г.: «Царство Российское издревле было едина душа и едино тело» (Кутузов М. И. Письма. Записки. М., 1989. С. 313).

8 Глинка Ф. Н. Письма русского офицера. М., 1987. С. 21.

9 Тургенев Н. И. Россия и русские. М., 2001. С. 47.

10 Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 10 т. М., 1958. Т. 7. С. 749.

11





Похожие:

Вишленкова Елена Анатольевна (Казань) Война и мир в политической риторике России первой четверти XIX века iconОглавление Предисловие (. Минаков А. Ю) Раздел I. Теоретические аспекты традиционализма и консерватизма
Война и мир в политической риторике России первой четверти XIX века (Вишленкова Е. А.)
Вишленкова Елена Анатольевна (Казань) Война и мир в политической риторике России первой четверти XIX века iconЮ. Е. Кондаков Деятели европейского религиозного возрождения И. Линдль и И. Госснер в России первой четверти XIX века. Спб. 2008 Исследование
Деятели европейского религиозного возрождения И. Линдль и И. Госснер в России первой четверти XIX века
Вишленкова Елена Анатольевна (Казань) Война и мир в политической риторике России первой четверти XIX века iconЮ. Е. Кондаков Деятели европейского религиозного возрождения И. Линдль и И. Госснер в России первой четверти XIX века. Спб. 2008 Исследование
Деятели европейского религиозного возрождения И. Линдль и И. Госснер в России первой четверти XIX века
Вишленкова Елена Анатольевна (Казань) Война и мир в политической риторике России первой четверти XIX века iconВлияние европейского религиозного возрождения на политическую ситуацию в России первой четверти XIX века

Вишленкова Елена Анатольевна (Казань) Война и мир в политической риторике России первой четверти XIX века iconА. Ю. Минаков
России первой четверти XIX века. Степень разработанности данной проблемы сравнительно невелика, несмотря на недавно появившуюся коллективную...
Вишленкова Елена Анатольевна (Казань) Война и мир в политической риторике России первой четверти XIX века iconГосударственная идеология в россии второй четверти XIX века: пропаганда и реализация
Работа выполнена на кафедре истории России Саратовского государственного университета
Вишленкова Елена Анатольевна (Казань) Война и мир в политической риторике России первой четверти XIX века iconРелигиозная литература в России первой четверти XIX века
С духовными произведениями И. Г. Юнга-Штиллинга “Победная повесть” (СПб. 1815), Е. И. Станевича “Беседа на гроб младенца…” (СПб....
Вишленкова Елена Анатольевна (Казань) Война и мир в политической риторике России первой четверти XIX века iconЮ. Е. Кондакова «Либеральное и консервативное направления в религиозных движениях в России первой четверти XIX века». Спб. 2005. Издательство ргпу им. А. И. Герцена, тираж 100 экз. 334 с. Исследование
Вышла новая книга Ю. Е. Кондакова Либеральное и консервативное направления в религиозных
Вишленкова Елена Анатольевна (Казань) Война и мир в политической риторике России первой четверти XIX века iconПривлечение исследований В. Бефманна-Холлвига, Г. Далтона, А. Хермана, Х. Лукаса, К
Привлечение исследований В. Бефманна-Холлвига, Г. Далтона, А. Хермана, Х. Лукаса, К. Робера (впервые переведенных на русский язык)...
Вишленкова Елена Анатольевна (Казань) Война и мир в политической риторике России первой четверти XIX века iconВишленкова Е. А. (Казань) Ревизор, или случай университетской проверки 1819 года
...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов