Парсамов icon

Парсамов



НазваниеПарсамов
страница1/4
Дата конвертации27.08.2012
Размер396.48 Kb.
ТипДокументы
  1   2   3   4

Парсамов

Вадим Суренович


(Саратов)


Польское восстание 1830-1831 гг., государственная идеология и русская поэзия

Бурная реакция, вызванная в Европе и в России польским восстанием, 1830-1831 гг., многократно становилась предметом научного изучения1. При этом исследователи, как правило, в едином потоке рассматривали самые различные тексты: официальные донесения, частную переписку, политические статьи и стихотворения. Между тем поэтическое осмысление польского восстания в его специфическом для поэзии виде, а также в связи с попытками формирования официальной идеологии в России не становилось еще предметом специального изучения.


Прежде всего обращает на себя внимание то, что русские поэты разошлись не только в оценке восстания и его подавления, что вполне естественно на фоне резкой поляризации мнений, а в самом представлении о поэтичности этого события. То, что усмирение поляков не может и не должно быть предметом поэзии, особенно настойчиво отстаивал П. А. Вяземский: «Зачем перекладывать в стихи то, что очень кстати в политической газете <…> Как можно, – восклицал он – в наше время видеть поэзию в бомбах и палисадах <…>. Политике нужны палачи, но разве вы будете их петь». «Для меня, – признавался поэт, – назначение хорошего губернатора в Рязань или Вологду гораздо более предмет для поэзии, нежели взятие Варшавы»2.

Между тем в начале 1830-х гг. тема польского восстания и его подавления активно осваивалась русской поэзией. На первый взгляд в этом нет ничего удивительного. Военные победы не только были традиционной темой русской поэзии, но и стояли у ее истоков. Начало, как известно, было положено «Одой на взятие Хотина» М. В. Ломоносова3, которая открыла целый цикл од, воспевающих славу русского оружия. Вяземский, разумеется, не мог этого не знать, и в неотправленном письме Пушкину он критиковал В. А. Жуковского за уподобление взятия Варшавы Бородинскому сражению. Упрек косвенно был направлен, разумеется, и против «Бородинской годовщины» самого Пушкина: «Охота ему было писать шинельные стихи (стихотворцы, которые в Москве ходят в шинели по домам с поздравительными одами) и не совестно ли «Певцу во стане русских воинов» и «Певцу в Кремле» сравнивать нынешнее событие с Бородиным? Там мы бились один против 10, а здесь, напротив, 10 против одного. Это дело весьма важное в государственном отношении, но тут нет ни на грош поэзии»4.

Таким образом, не отвергая в принципе право поэзии воспевать русское оружие, Вяземский резко осуждает одическую традицию, прославляющую государственную силу как таковую. В этом, безусловно, сказалась его реакция на разгром декабристского движения, когда он провел резкую черту между правительственным курсом и своей гражданской и человеческой позицией. Характеризуя политические взгляды Вяземского того периода, Ю. М.
Лотман писал: «Вяземский летом 1826 г. считал, что у власти находятся «молокососные кровопийцы» и «подлые тигры», «мнимая Россия», «Россия-самозванец» ниспровержение которой – цель настоящей России»5. Польское восстания и европейские революции, на фоне которых оно проходило, лишь усилили эти взгляды. По мнению Вяземского, Россия должна развиваться в русле европейской цивилизации, воплощающей в себе идеи гуманности и прогресса. Поэтому его взгляд на польские дела был во многом обусловлен реакцией на них французской общественности.

Между тем подобные настроения к 1830 г. сделались уже архаичными. Русская общественная мысль искала новые пути осмысления действительности. Поражение декабристов многим казалось исторической закономерностью, а российское самодержавие, победившее 14 декабря 1825 г., представлялось далеко еще не исчерпавшей себя реальной политической силой. То, что самодержавие во Франции потерпело поражение, а в России одержало победу, предотвратив возможное развитие революции, внушало мысль об особом историческом пути России, не имеющим ничего общего с Западной Европой. Еще до того, как была сформулирована знаменитая уваровская триады «самодержавие, православие, народность», русские историки, публицисты и писатели заговорили о различиях в исторических судьбах Европы и России. При этом взгляд на Россию как на европейскую страну прямо признавался вредным. Так, по мнению С. П. Шевырева: «Карамзин написал Историю России в Европейских формах, как наружно, так и внутренно. Этот взгляд на Россию общий и вредный. Мы так думаем, что мы Европейцы по роду и образованию. Надо переменить этот образ мыслей и скромно показать, что мы Азиятцы, преобразованные в Европейцев»6.

Близкие идеи звучали в лекциях М. П. Погодина начала 1830-х гг. Один из его студентов, впоследствии видный славянофил Ю. Ф. Самарин вспоминал: «Чему нас выучил Погодин, я не могу сказать, передать содержание его лекций я был бы не в состоянии; но мы были наведены им на совершенно новое воззрение на русскую историю и русскую жизнь вообще. Формулы западные к нам не применяются; в русской жизни есть какие-то особенные, чуждые другим народам, начала, по иным, еще не определенным наукою законам совершается ее развитие»7.

Эти же по сути дела мысли высказывал и Пушкин при чтении второго тома «Истории русского народа» Н. А. Полевого. Упрекая автора в следовании Ф. Гизо, Пушкин писал: «Вы поняли великое достоинство французского историка. Пойми те же и то, что Россия никогда ничего не имела общего с остальною Европою; что история ее требует другой мысли, другой формулы, как мысли и формулы, выведенные Гизотом из истории христианского Запада»8.

Подобного рода высказывания, количество которых легко многократно умножить, на рубеже 1820-30-х гг. еще не составляли законченной официальной идеологии, но они отражали стремление правительства такую идеологию обрести.

Николай I, вступив на престол, обещал очистить «Русь святую от <…> заразы, извне к нам нанесенной»9. Под «заразой», разумеется, понимались европейские либеральные идеи. Таким образом, с самого начала в позиции Николая преобладал явный антиевропеизм, что резко отличало его не только от «благородных и великодушных принципов» Александра I, но от Петра I, дело которого Николай, по его собственным словам «довершал». Многочисленные декларации Николая о преемственности своей политики от названных монархов в действительности были не чем иным, как идеологической мишурой. Если и Петр, и Александр видели образцы в западноевропейских общественно-политических институтах и думали о их перенесении на русскую почву, то Николай именно этого не желал допустить. Отсюда отсутствие у его реформ на ранних этапах правления ясных ориентиров.

Смысл своей политики сам царь, как нельзя лучше сформулировал 30 марта 1842 г. на заседании Государственного Совета. Произнеся сакраментальную фразу: «Крепостное право <…> есть зло для всех ощутительное и очевидное, но прикасаться к нему теперь, было бы делом еще более гибельным», царь продолжил: «Но если нынешнее положение таково, что оно не может продолжаться и если, вместе с тем, и решительные к прекращению его способы также невозможны без общего потрясения, то необходимо, по крайней мере, приготовить пути для постепенного перехода к другому порядку вещей и, не устраняясь перед всякою переменою, хладнокровно обсудить ее пользу и последствия». Такая позиция не была лишена своего рода историзма. Во всяком случае Николай апеллировал к историческому опыту, который «всего лучше и надежнее придет здесь на помощь. Этим опытом, без сомнения, развяжутся и такие вопросы, которые теперь без его пособия, кажутся затруднительными» 10.

Эти же мысли внушал Николаю его старшего брата Константин, утверждая, что «для сохранения самых же главных состояний, коренных законов и уставов государственных сильнейшая есть ограда – древность их <…> Что касается существенных перемен, лучше казалось бы отдать их еще на суд времени»11.

Широко распространенное представление, что Николай I был принципиальным противником любых конституций, нуждается в уточнении. Он действительно не сочувствовал конституционным монархиям, считая их пародиями на истинно монархический принцип. Но в тоже время идеи легитимизма для него были выше монархизма как такового. Он вполне мирился с октроированной конституцией Франции 1814 г., так как она исходила от законного короля Людовика XVIII. Когда в июле 1830 г. премьер-министр А-Ж. де Полиньяк распустил палату депутатов, отменил свободу слова и сократил электорат на три четверти, тем самым совершив государственный переворот с согласия Карла X, Николай неоднократно повторял, что «поведение Карла X постыдно, что он клятвопреступник». И как следствие этого царь в разговоре с В. П. Кочубеем признал, что последовавшее за этим восстание «справедливо, что оно спровоцировано», но при этом добавил: «Это революция, и приходится думать о последствиях»12.

До определенного момента Николай был готов терпеть польскую конституцию, как дело рук Александра I, хотя он и не скрывал чувства неловкости, порожденного в нем сознанием того, что он является конституционным королем в Польше13. По свидетельству А. Х. Бенкендорфа, «не совсем довольный собою и еще менее своим старшим братом, государь чувствовал неловкость положения русского монарха в королевстве Польском; чувствовал все зло либеральной и преждевременной организации этого края, которую охранять присягнул сам»14.

Дело было не только в нелюбви к представительной системе как таковой. На это накладывалось глухое недовольство значительной части русского дворянства, пропитанного ненавистью к полякам. Екатерининский вельможа А. М. Грибовский писал в своем дневнике: «Странно видеть государя самодержавного, обладающего 50.000.000 народа на третьей части полушария, говорящего конституционным языком и представляющего власть свою ограниченною пред горстью народа, всегда России враждебного»15. Значительно позже в разговоре с А. де Кюстином Николай признается: «Я сам возглавлял представительную монархию, и в мире знают чего мне стоило нежелание подчиняться требованиям ЭТОГО ГНУСНОГО способа правления»16.

В этом смысле восстание поляков Николаю было на руку. Оно позволило ему выйти из той двусмысленности, в которую ставила его польская конституция. Отношение Николая к польскому восстанию можно свести к двум основным формулам: поляки – братья и поляки – предатели. Сочетание этих двух определений практически развязывало Николаю руки в отношении Польши и делало оправданными любые идеологические построения на этот счет. Прежде всего «предательство» поляков объяснялось тем же, что и восстание декабристов – разлагающим влиянием Запада. Среди причин польского восстания А. Х Бенкендорф в разговоре с польским полковников Ф. Вылижинским на первое место поставил «иностранное влияние и желание подражания». То же самое Велижинскому заявил при личной встрече и Николай I: «Скажите от меня полякам, что я уверен в том, что на них действует иностранное влияние, которое я считаю главным поводом этой революции. Русский народ оскорблен и возмущен поступком Польши и Мне с трудом удается сдерживать его законное негодование»17. В этом деле Николай быстро нашел для себя роль милосердного монарха, сдерживающего праведный гнев русского народа. Однако стремление «карать зачинщиков мятежа, но не мстить народу, прощать раскаивавшихся и не допускать ненависти»18 прошло сразу же, как наметился перелом в военных действиях в пользу царских войск. Если в 1830 г. речь еще шла лишь о подавлении восстания, то в 1831 г. Николай заговорил об уничтожении Польши и как политического устройства, и как национальности. В письме к Константину Павловичу от 3 января 1831 г. Николай писал: «Кто из двух должен погибнуть, – так как, повидимому, погибнуть необходимо, – Россия или Польша?»19.

В борьбе против Польши Николай, с одной стороны, опирался на общественное мнение, враждебное полякам, с другой, сам же его всячески стимулировал и подогревал. В собственноручной записке о польском вопросе Николай писал: «Польша постоянно была соперницей и самым непримиримым врагом России. Это наглядно вытекает из событий, приведших к нашествию 1812 года, и во время этой кампании опять таки поляки, более ожесточенные, чем все прочие участники этой войны, совершили более всего злодейств из тех же побуждений ненависти и мести, которые одушевляли их во всех войнах с Россиею. Но Бог благословил наше святое дело, и наши войска завоевали Польшу. Это неоспоримый факт». И далее Николай прибегает к тому же аргументу, к которому в свое время прибегнул Н. М. Карамзин, пытаясь убедить Александра I не восстанавливать Польшу. В записке «Мнение русского гражданина» он писал: «Мы взяли Польшу мечом вот наше право, коему все государства обязаны бытием своим, ибо все составлены из завоеваний»20. «В 1815 году, – продолжает Николай, – Польша была отдана России по праву завоевания». И далее царь прямо указывает на историческую ошибку Александра, как бы солидаризируясь с Карамзиным: «Император Александр полагал, что он обеспечит интересы России, воссоздав Польшу, как составную часть империи, но с титулом королевства, особою администрациею и собственною армиею. Он даровал ей конституцию, установившую ее будущее устройство, и заплатил таким образом добровольным благодеянием за все зло, которое Польша не переставала причинять России. Это было местью чудной души. Но цель императора Александра была ли достигнута»21.

Взгляды Николая на Польшу развивал М. П. Погодин на страницах «Телескопа». Претендуя на беспристрастность и объективность («да присохнет язык к моей гортани, если я подумаю когда-либо святое науки умышленно представить в ложном свете для частных видов, хотя бы это было даже в пользу моего отечества»), Погодин тем не менее создает острый идеологический документ с ярко выраженной антипольской направленностью: «От основания Русского Государства и до позднейших времен, то есть, от IX-го столетия и до XVII-го, посягал ли Русский меч хоть на каплю Польской крови? И наоборот иссякали ли хоть на короткое время, в продолжении сих столетий, реки Русской крови, пролитой Польскою, Литовскою саблею»22. Неблагодарные и коварные поляки, по мнению Погодина, никогда не были столь счастливы, как во время Александра I и Николая I в составе России. «Россия и Польша, – продолжает Погодин, – соединились между собою, по естественному порядку вещей, по закону высокой необходимости и общего блага»23. Погодин фактически формулировал мысли Николая о необходимости «растворения» Польши в составе Российской империи. Неслучайно его статья привлекла внимание царя, и Бенкендорф лично осведомился, чего Погодин «желает за статью о Польше, которая читана и понравилась?»24.

От правительства явно исходил запрос на создание новой идеологии, которая бы не только привязала бы навсегда Польшу к России, но и обосновала бы основные направления внутренней и внешней политики. Польское восстание стало удобной отправной точкой для новых идеологических исканий. Старинная вражда двух славянских народов, победа, доставшаяся одной из сторон тяжелым путем, ощущение, что поставлена последняя точка в многовековой истории русско-польских отношений – все это явно провоцировало поэтические размышления над восстанием поляков и его последствиями.

Первым на польское восстание откликнулся А. С. Хомяков. В конце 1830 г. он написал стихотворение «Внимайте голос истребленья!», которое первоначально имело эпиграф «Прошу вас поляков не ненавидеть… Незабвенные слова возлюбленного нашего монарха»25. Стихотворение Хомякова состоит из трех частей. В первой части автор, который является сам воином (И крик торжеств, мне крик знакомый //И смерти стон мне плач родной ) призывает прекратить начавшуюся войну:

О замолчите, битвы громы!

Остановись кровавый бой!

Автор ставит себя как бы над битвой, не отдавая предпочтение ни одной из воюющих сторон и осуждая войну как таковую. В то же время лирическая сопричастность боевым действиям (Хомяков участвовал в русско-турецкой войне) вносит в его призыв к миру личную заинтересованность. Обе враждующие стороны и сам автор принадлежат к общему славянскому племени.

Во второй части развивается намеченная в эпиграфе тема русско-польского братства. Но при этом не только отсутствует важная для Николая и его окружения тема польского предательства, но и вся ответственность за происходящее снимается с обеих сторон и переносится в историю:
  1   2   3   4




Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов