О. С. Минор icon

О. С. Минор



НазваниеО. С. Минор
страница1/8
Дата конвертации27.08.2012
Размер1.08 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3   4   5   6   7   8
1. /Minor.docО. С. Минор

OCR – Nina & Leon Dotan (04.2002)

ldn-knigi.narod.ru ldnleon@yandex.ru

{Х} - № страниц


О. С. МИНОР




Это было давно...


(Воспоминания солдата революции)


ПАРИЖ 1933








Доход от продажи книги поступит в распоряжение Политического Красного Креста в Париже.


Tous droits réservés pour tous les pays.

Copyright by Anastasie Minor.


За несколько месяцев до своей смерти, по по­воду предполагавшегося собрания, посвященного до­рогой нам памяти члена комитета Политического Красного Креста, Татьяны Самойловны Потаповой, Осип Соломонович Минор, с присущей ему суровой категоричностью горячо убежденного человека, за­явил: «Я знаю только один способ чтить память революционера и общественного деятеля, — это продолжать то дело, которому он служил-».

Товари­щи Осипа Соломоновича по Политическому Красно­му Кресту полагают, что они действуют в полном соответствии с волей своего незабвенного предсе­дателя, воспроизводя для широкой публики эти странички из его воспоминаний о долгих годах не­утомимой и жертвенной революционной борьбы. По желанию семьи покойного и благодаря дружеской отзывчивости типографии de la Société Nouvelle d’Imprimerie et d’Edition, взявшей на себя труд и предварительные расходы по изданию, весь чи­стый доход от продажи этой книжки пойдет на де­ло помощи политическим ссыльным и заключенным в России; — на дело, которому Осип Соломонович отдавал до последних дней своей жизни так много времени и сил.

Воспоминания 0. С. Минора были им написаны для газеты «Русский Солдат-Гражданин во {6} Франции, выходившей в Париже в 1917-1921 годах и об­служивавшей многотысячную массу солдат русско­го экспедиционного коитуса и военнопленных, пере­кинутых из Германии во Францию после перемирия. (Воспоминания печатались небольшими отрывками на протяжении 31-го номера газеты (апрель-ноябрь 1919 г.).). Ограниченные размеры этого скромного ор­гана и самый состав его читательской аудитории определили до известной степени характер этих воспоминаний, заставив автора выбрать из бога­той истории своего революционного прошлого лишь немногие особенно яркие странички.
Но даже в та­ком виде эти воспоминания быт отмечены в мо­сковском журнале Общества Политических Катор­жан и Ссылъных-Поселенцев, как представляющие «наибольший интерес» из всей зарубежной мемуарной литературы, относящейся к народовольческой эпохе.(См. статью Б. Н-ского, Каторга и Ссылка, 1926 г., № 5(26), стр. 256 и след.).


Со времени появления воспоминаний О. С. Минора в России издано огромное количество исследований и мемуаров, более подробно освещающих этот период русского революционного движения, — в частности, знаменитой «якутской бойне» посвящен специальный сборник. (Якутская трагедия 22 марта 1889 года. Сборник воспоминаний и материалов под редакцией М. А. Брагин­ского и К. М. Терешковича. Издание Общества Политических Каторжан и Ссыльно-Поселенцев. Москва, 1925 г.). Но и наряду с {7} этими изданиями настоящие «Странички из воспоминаний солдата революции» сохраняют, думается, не толь­ко человеческую, но и историческую ценность.

Описывая события, которых он был участником, Осип Соломонович, со своей обычной, столь для него характерной, скромностью, меньше всего вы­деляет свою личную роль; если иногда, в виде исклю­чения, он задерживается на личных переживаниях, они всегда направлены на интересы общего, безза­ветно дорогого ему дела.

И тем не менее, все, кто имели счастье с ним соприкасаться, найдут в этих безыскусственных правдивых страничках, помимо исторических фактов, знакомый отблеск его непре­клонного пламенного сердца, его, не сломленной даже горечью нового изгнания, веры, в конечное торже­ство дорогих ему идей свободы и социализма. Мощ­ный, не согнутый непогодами дуб, корнями уходивший в историю русского освободительного движения, т вечно зелеными ветвями всегда умевший привет­ствовать «племя молодое, незнакомое», — таким остается Осип Соломонович Минор в памяти тех, кто его знал и любил, и таким он вырастает на страницах этой небольшой книги, изданием кото­рой мы хотели почтить его память.


ПОЛИТИЧЕСКИЙ КРАСНЫЙ КРЕСТ В ПАРИЖЕ


{9}


В 1883 году, в начале октября, московскую уча­щуюся молодежь усиленно обыскивали и арестовы­вали по приказу из Петербурга от царского депар­тамента полиции. Как раз в это время в столице убит был революционерами начальник политической полиции Судейкин по приговору Исполнительного Комитета партии Народной Воли, причем участники убийства успели скрыться. Шли поиски, а так как у полиции в то время не было никаких сведений, то она просто и бессмысленно искала и готова бы­ла чуть ли не каждого студента заподозрить в убий­стве Судейкина.

Я в то время был студентом московского универ­ситета и, как все почти студенты, примыкал к пар­тии Народной Воли и был занят совсем не науками, а пропагандой в рабочей среде.

Вл. Розенберг, недавний еще редактор известной московской газеты «Русские Ведомости», закрытой большевиками, А. Введенский, Андреев, Ф. Данилов, М. Гоц, М. Фондаминский, У. Рубинов, Хлопков, Золотницкий, М. Лаврусевич, Баранов и др. {10} составляли кружок народовольцев, задавшийся целью помо­гать партии всеми силами. Все мы были, конечно, на виду у полиции. И за наш кружок она приня­лась... Обыски дали ничтожные результаты — у ме­ня нашли несколько недозволенных газет, у Барано­ва немного типографского шрифта и части типограф­ского самодельного станка, у Сергея Сотникова ре­вольвер, и т. д. Всех нас в числе многих десятков ра­бов божьих посадили в тюрьмы. В качестве тюрем для подследственных политических арестованных служили арестные дома при городских участках. Я попал в отвратительный, грязный, сырой 1-й уча­сток, в одиночку.

Жутко в первый раз в тюрьме... Полная тишина наступила после того, как меня ввели в одиночную камеру, заперли дверь на замок, задвинули попе­речную железную перекладину. Прозвучали тяже­лые шаги надзирателя по коридору, захлопнулась коридорная тяжелая дверь... Кругом тихо, тихо...

В обмерзшее окно еле-еле проникает свет. Сыро. Пол покрыт толстым слоем слизистой грязи. Всюду щели. Налево у стенки грязная деревянная кровать. На ней сенник грязный, вероятно, никогда немытый, такая же подушка. Сено в них от долгого употре­бления запрело и обратилось в твердую пыль. На них видны всевозможные следы человеческой жиз­ни, и гадость, и кровь... Наверно лежал здесь какой-нибудь несчастный чахоточный, истекавший кровью...

А может быть пороли кого-нибудь до крови, {11} а после бросили на этот тюфяк? Как же я тут бу­ду лежать, невольно подумалось... Жутко... Я от­вернулся... У другой стенки — небольшой изломанный столик с ящиком и табуретка. Наконец, в углу у дверей, против кровати — парашка... Ведро, сна­ружи обмазанное дегтем, густым, грязным... Крыш­ки нет. Фу!.. Какой воздух!.. Отравленный! Дышать трудно. Над столиком маленькая полка. На ней гор­сточка соли, грязной, перемешанной с пылью и за­сохшими крошками хлеба; грязный железный чай­ник с поломанной крышкой. Все в пыли. Стало про­тивно. Нельзя ни ходить, ни сидеть, ни лежать... Стал смотреть в окно. Видны сквозь решетку клоч­ки серого неба.

Я чувствовал необходимость уйти от этой тиши­ны, от грязи. Стал механически передвигаться вдоль стены, и вдруг передо мною открылся целый- мир страданий, томления, любви, мир упорной радостной борьбы за счастье.

Стены сплошь исцарапаны и ис­писаны именами любимых людей, стихами, посвященными то сестре, то матери, то любимой девушке или любимому юноше. «Не забуду тебя ни­когда! Я только живу тем, что закрою глаза — и вижу тебя, дорогая мама!». «Верь, я честен! Не думай, что в тюрьму попадают только негодные лю­ди!». «Но настанет пора и восстанет народ!..».

Всех надписей, конечно, не перечтешь, но вдумываясь в них, я почувствовал, что камера ожила, наполнилась. целой массой людей, плачущих, гордых, любящих, {12} ненавидящих, страдающих, смеющихся... Жуть про­шла. Я не один! Часы проходили, а я читал и пере­читывал живые слова живых людей. Стемнело. Грязь покрывалась темным пологом, исчезла на тюфяке, на подушке, и я, усталый, измученный, свалился и быстро, спокойно заснул. Так началась моя тюрем­ная жизнь. Дни потянулись, как смола, недели ле­тели, как стрелы. Дни раза два в неделю разнообра­зились свиданиями, за которые каждый раз смотритель получал пять рублей, и допросами в охранке. Следствие велось, будто в самом деле я серьезный преступник, под руководством самого знаменитого прокурора Муравьева.

На первом же допросе, на его вопрос, читал ли я газеты «Земля и Воля» и «Народная Воля», я от­ветил утвердительно. Он обрадовался.

— А скажите, кто вам давал их?

Он думал, что после первой откровенности я не­сомненно удовлетворю его «любопытство» и даль­ше, но я заявил, что нашел целую пачку газет в уни­верситете, у себя на столике. Он сделал недоволь­ное движение и начал меня запугивать каторгой, тюрьмой...

После этого допросы кончились, ибо когда меня во второй раз привезли в охранку, повторилась та же картина. К тому же вопросы мне предлагались такие, о которых я вообще-то ничего не мог ска­зать, ибо в те годы, как я уже сказал, я занят был исключительно пропагандой.

{13} Продержали меня в тюрьме месяца два, в тече­ние которых я еще сильнее возненавидел режим чи­новничьего насилия и глупости. В том же коридоре, где я сидел, но на противоположном конце, со­держалась студентка, бывшая тоже членом одного из многочисленных кружков, Вера Обухова.

Ее мо­лодость, красота и бесконечно веселое настроение не давали, видимо, покоя одному из помощников смотрителя, и он имел подлость сделать ей гнусное предложение. Вера Обухова отвесила ему основа­тельную оплеуху. После этого ее стали буквально мучить. Обухова заболела и уже не могла оправиться и после освобождения вскоре умерла. Моя ненависть к царскому строю росла, и необходи­мость борьбы с ним крепла. Первая тюрьма не сло­мила меня, она укрепила во мне чувство ненависти, и многому научила.

В феврале 1884 года я был выпущен под надзор полиции до окончания дела, а в октябре я был вы­слан в Тулу под гласный надзор полиции на год. Тут я сразу попал в живую, полную нужды и стра­даний рабочую среду. В течение этого, памятного для меня, года я с тремя товарищами, И. Гусевым, И. Терешковичем и Ч. Петрашкевичем, усиленно ор­ганизовывали кружок рабочих на оружейном, па­тронном заводе и на заводе Байцурова. В то вре­мя рабочая среда в массе своей отличалась боль­шой темнотой, потребность в грамоте и элементар­ных знаниях была огромная, и нам, на ряду с {14} пропагандой революционного социализма, приходилось очень много времени посвящать просто обученью. Нам помогали члены организованных нами круж­ков из учеников духовной семинарии и фельдшер­ской школы. В то же время мы поддерживали живые сношения с московской народовольческой организа­цией, откуда получали, хотя в незначительном ко­личестве, революционную литературу для распро­странения в Туле.

Год прошел быстро. Мы, юноши, стали понимать уже социализм и революцию не только теоретиче­ски. Жизнь нас окунула в самую гущу страданий и несправедливости. Мы стали убежденными в своей правоте социалистами-революционерами. Школа жизни подготовила нас к дальнейшей работы лучше всяких книг.

Однако, узнав всю сложность и трудность жизни, мы поняли, что для решения многих ее вопросов необходима и серьезная научная подготовка. Мы с жадностью читали книги, обсуждали их, но системы в этой работе не было. Мы чувствовали, что необ­ходимо приобрести серьезные знания. Когда прошел год надзора, я решил уехать в Ярославский Юриди­ческий Лицей и там серьезно поучиться. Там я по­пал в тесную сплоченную среду студентов-народо­вольцев, которые вели пропаганду на местных заво­дах и среди офицеров местного гарнизона. И опять наука у меня ушла на второй план... Недолго я про­был на воле...

{15} В июле 1885 года я уже опять сидел «у дядюшки на даче», — в ярославской губернской тюрьме, по обвинению в пропаганде среди молодежи. Два с по­ловиной года я сидел в предварительном заключе­нии, в одиночке.

Условия сидения были трудные. Из 15-ти человек шестеро не вынесли и сошли с ума; один, Тихон Бессонов, уморил себя голодом. Никакого дела де­партамент полиции создать не мог, и тем не менее меня приговорили к ссылке в административном по­рядке в Якутскую Область в г. Средне-Колымск на 10 лет «за вредное влияние на молодежь»...

«10 лет ссылки в Средне-Колымск» за «вредное влияние на молодежь» —- так заявил о моем преступлении прокурор Муравьев моему покойному отцу на вопрос о причине ссылки. Мне теперь под шесть­десят, и я стараюсь припомнить, в чем же выра­жалось по существу то мое вредное влияние на мо­лодежь? Обучал грамоте, арифметике и истории, рабочих. В этом вред?

Читал студентам 19-го февра­ля доклад об освобождении крестьян в 1861 году. В этом? Изучал в кружках политическую экономию. В этом? Или, может быть, в том, что я вместе с другими сотнями молодежи любил народ, среди ко­торого мы выросли? Страдал его страданиями? Или в том, что нам было стыдно одеваться и жить лучше, чем народ, которому мы были обязаны сво­им существованием?

Трудно теперь поверить этому, но гонения на {16} молодежь вызывались в немалой мере и этим! Правда, мы объясняли всем, с кем приходилось беседовать, преимущества артельной жизни и работы, неправду и зло монархического строя, красоту и справедли­вость царства труда, социализма, но все это в то время носило характер теорий.

Нам тогда — 35 лет тому назад — и не думалось, что мы сможем бы­стро перейти из царства насилия и неправды в иное, новое царство социализма. Мы думали, что, изме­нив одни лишь условия труда, мы еще не добьемся главного: чтобы рабочий народ не только понял свои интересы, но и воспитал бы в себе высокораз­витую нравственную личность, человека, думающе­го не о своих личных выгодах, но о пользе всего трудового народа; и мало того, чтобы понял, а что­бы полюбил свой народ, свою страну и готов бы был за них и жизнь свою отдать.

И мы знали, что для этого нужно время, нужна упорная работа, нужно перевоспитать, душу изменить. Книг в то время о социализме почти совсем не было — две-три книж­ки о рабочем вопросе (Михайлова, Пфейфера, Флеровского), несколько больше о крестьянском вопро­се и разные учебники по политической экономии и обществоведению, — и все эти книги были по сво­ей форме почти совершенно недоступны для чтения рабочим. Наша работа сводилась к тому, что мы их излагали простым языком в разных кружках. Тоже делал и я, и в этом то, конечно, и было скры­то мое «вредное влияние».

{17} Трудно было молодому, горячему юноше проси­деть больше двух лет в глухой ярославской одиноч­ке. В начале я еще занимался, читал и, казалось, что не без пользы. Но прошел первый год, и я с ужа­сом заметил, что память у меня в корень испортилась. Прочитаешь главу и... начинай с начала, как будто и не читал ее! Стало нехорошо. Бросил чи­тать. Стал ходить взад и вперед по 6 шагов по ка­мере целые дни и думать.

Устанешь думать, тайком подымешься на окно и глядишь — глядишь без кон­ца на опушку леса... Невольно замечаешь все, что там делается. Лошадь ли пробежит, корова ли прой­дет, пощипывая травку — все интересно, все занят­но. Но вот как то вечером я заметил на опушке группу людей. Они остановились, как будто нароч­но, против моего окна, потом уселись на траве. Я смотрел с затаенной радостью... Неужели на воле есть товарищи? Когда стемнело, я заметил, что кто-то правильно, с перерывами, зажигает огонек! Я стал считать и вскоре поняла что мне огнями что-то го­ворят. Тюремная азбука мне была известна, и я быстро привык понимать огоньки... Хитрость неве­лика! Азбука пишется в 6 строчек по пяти букв, так что, например, буква А, стоящая в первом ряду на первом месте обычно выстукивается в виде двух ударов, отделенных друг от друга перерывом: тук-тук. Буква, например, M стучится: тук, тук, тук... тук, тук, т.е., третья строчка и вторая буква. {18} Вместо стука мои товарищи действовали зажиганием огоньков.

Они сообщили мне о товарищах, выпущенных из тюрьмы, о том, что дело скоро кончится, о том, что работу в Ярославле и Москве они продолжают. В течение нескольких дней мы беседовали таким об­разом, но вскоре это прекратилось...

Наступила зима. Стало холодно, жутко и однооб­разно: снег покрыл все кругом белым саваном, как будто мы похоронены. В коридоре тихо, только надзиратель в валенках тихонько подходит к волчку в дверях и наблюдает. Но вот однажды я услыхал сдержанный топот многих ног мимо моей камеры. Потом топот бегущего человека в противоположную сторону и душераздирающий крик: «Оставьте ме­ня! Оставьте! Не отравляйте!..».

Это Тихон Бессо­нов вырвался из камеры и, добежав до площадки (это было четвертый этаж), хотел броситься вниз головой. Его «спасли», удержали и опять усадили в камеру под замок, где он продолжал кричать и рыдать... Стало невыносимо. Я чувствовал, что еще одна минута одиночки, и я готов тоже кричать, с ума сходить. И я начал изо всех сил стучать в дверь, звать смотрителя Тальянцева, а в это время внизу надо мною поднял стук студент Мышляев, с другой стороны Тихомиров, еще дальше внизу какой то бродяга стал могучим голосом кричать...

Тюрьма обратилась в ад... Вскоре ко мне явился Тальянцев, и я ему заявил резко, — требую, чтобы меня {19} немедленно перевели в другой коридор и посадили вдво­ем, иначе я рискую с ума сойти.

— Надо прокурора спросить!

— Никаких прокуроров! Немедленно переведите! Видимо весь я имел уже такой облик, что заявле­ние мое подействовало, и он сейчас же перевел ме­ня в другой коридор и посадил вместе с Н. Я. Кон­шиным, — товарищем, с которым я жил вместе на воле во время нашего ареста.

— Ну, и счастье, что тебя ко мне привели! Я го­тов был уже заразиться этим всеобщим безумием! Знаешь, человек 6-7 с ума сошло...

Вид Коншина ужасен. Бледный, худой, черный, глаза блестят, как огоньки, движения нервные...

Но нас двое! Мы продержимся! Проговорив всю ночь, мы заснули здоровым сном, а на утро вста­ли, хоть и измученные, но уже здоровые. Дни по­текли иначе. Бесконечные разговоры о философии затягивались до самой вечерней поверки, а затем продолжались шепотом до поздней ночи.

Все мучи­тельные вопросы, — о причине всего происходяще­го, о том, что такое мир, существует ли он в самом деле такой, как мы его видим, или весь мир только наша мысль, что такое правда, справедливость, что такое жизнь и смерть, сила и материя — все эти мучительные вопросы, которые являются у всякого человека, мучили нас в тюрьме особенно настойчи­во. Мы много читали, много думали и, обогащая свой ум в этой работе, конечно, ответа на них не {20} получили... Быстро прожили мы два месяца. В конце 1887 года, если не ошибаюсь, незадолго до Рожде­ства, как-то ночью, в 11 часов, тихонько открылась дверь. Я сидел один. Ко мне зашел страшный смо­тритель Тальянцев, который наводил ужас даже на самых закоренелых бродяг. Он бил их. А сила его, этого гиганта, была велика: одним ударом он сва­ливал человека.

И вот эта фигура появилась у меня.

— Здравствуйте! Позвольте присесть на кровать.

— Пожалуйста.

И Тальянцев вынул из кармана географическую карту.

— Покажите, где это Средне-Колымск? Я показал.

— Знаете, ваш приговор пришел. Да вы не вол­нуйтесь. Везде есть люди... Вас высылают на 10 лет. Вы молоды — перенесете...

И этот страшный человек стал утешать меня.

— Ведь все еще может перемениться! Ничего вечного на свете нет...

У него на глазах появились слезы.

Я был поражен и взволнован не приговором, я ждал его, а видом этого человека, его отношением ко мне.

На следующий день вечером меня вывели со «всеми вещами», усадили в кошевни и вместе с пар­тией уголовных арестантов отправили на вокзал и увезли в Москву, в Бутырскую пересыльную тюрьму.

{21} Началась новая, артельная жизнь.

Тяжело было ночь не спать, дышать тяжелым воз­духом в страшной жаре от железной печки... Труд­но было сразу оказаться в таком обществе, в кото­ром я никогда не бывал. Самая мысль о том, что меня вот взяли и смешали с преступниками, как то казалась мне дикой.

Думалось: что же общего меж­ду мною, хотевшим научить людей чему-то хороше­му, полезному, с этим вот Гринькой, который «идет в Сибирь по пятому разу» и все за «нечаянное убий­ство...». Почему я в Сибирь, и он в Сибирь?..

Или вот рядом со мною сидит бродяга, цыган, раз два­дцать попавшийся за увод лошадей у крестьян. Его уже били, и в тюрьмы сажали, и в арестантских ро­тах бывал, а теперь в каторгу идет на 12 лет за то, что «ударил его палкой по голове, а он упал и Бо­гу душу отдал..., а вовсе не хотел его убивать! Ну, а тут, гляжу человек все одно — царство ему не­бесное — пропал, так я уж часы то у него и коше­лек взял на память...». И вот этот откровенный ко­нокрад и убийца сидит рядом со мною...

— А ты, сосед, куда едешь? — обратился он ко мне.

— Я по политическому делу, в Сибирь, в ссылку.

— Знаю, знаю! Понимаю! Я с политическими хо­рошо знаком! В партиях хаживал не раз. Люди хо­рошие! Постоянно тебе и чаю, и сахару, и таба­ку!.. Только ведь нашему брату — все мало. Ему что ни дай, а он норовит вот тебе непременно еще и {22} сам взять... Так вот политиков то — ух! — больно хорошо обирали! Аж жалко! Все до нитки отберут и в майдан, а он — молчит! А у тебя сахар то есть?

Я дал ему сахару, чаю, хлеба.

— А ты не бойся! Ты вот дал мне, так я то боль­ше у тебя ничего не возьму, потому у нас поря­док такой: кто с тобой рядом — тот как святой, его уж мы не трогаем ни под каким видом! Спи, това­рищ, спокойно!

Но я и без успокоений насчет своего имущества был совершенно спокоен: 5-6 книг и одно полотен­це — мало беспокойства!

Но все-таки не спалось... Все было ново, дико, непонятно. Я вспомнил прожитое, Тулу, Ярославль, первую тюрьму. Все казалось мелочью по сравнению с будущим. Что же, ссылка в Сибирь не страшна — там то уж можно будет хоть поучиться. Год проживу, а там убегу в свою привычную среду и опять буду работать и смогу народу больше дать знаний. Ведь знание только и поможет ему разумно органи­зоваться для завоевания своего счастья. Тогда не будет и преступлений: не будет причин совер­шать их...

Ночь прошла быстро. Утром мы прибыли в Мо­скву, где нас пешком повели с Ярославского вокза­ла на Долгоруковскую улицу, в Бутырскую тюрьму. По улицам народ останавливался, смотрел на нас с любопытством и сожалением. Кое-кто подавал, ста­росте нашей партии хлеб, деньги.

  1   2   3   4   5   6   7   8



Похожие:

О. С. Минор iconДокументы
1. /иванов-крамской - песня без слов ля минор/notomania_ru-Песня_без_слов_(1_вариант)_.pdf
О. С. Минор iconДокументы
1. /Моцарт Фантазия до-минор.pdf
О. С. Минор iconДокументы
1. /Моцарт Фантазия до-минор K. 475.pdf
О. С. Минор iconДокументы
1. /Бетховен Соната ь2 для виолончели и ф-но соль-минор партия.pdf
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы