В россии1 icon

В россии1



НазваниеВ россии1
Дата конвертации27.08.2012
Размер311.51 Kb.
ТипДокументы


Малинова О.Ю.

ТРАДИЦИОНАЛИСТСКАЯ И ПРОГРЕССИСТСКАЯ

МОДЕЛИ НАЦИОНАЛЬНОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ

В ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИХ ДИСКУССИЯХ 1830-1840-х гг.

В РОССИИ1



XIX век часто называют «веком идеологий»: пользуясь термином К.Манхейма, можно сказать, что именно в этот период активно формировались основные «стили мышления», определявшие различные способы осмысления проблем, поставленных Современностью. Разумеется, идеи, развивавшиеся либерализмом, социализмом и консерватизмом, имели долгую родословную. Однако именно после Французской революции в Европе оказались запущены те процессы политической трансформации, которые придавали «идеям» новые функции и новое качество. Складывавшиеся системы «смысловых значений» помогали различным социальным группам ориентироваться в быстро меняющейся действительности, создавая необходимые предпосылки коллективного действия, «упрощая и унифицируя во имя деятельности многообразие жизни»1. Будучи одним из механизмов, определяющих поведенческие практики, идеи и сами становились частью социальной реальности. Одной из таких «влиятельных» идей несомненно была идея нации. (Автор разделяет подход, при котором нации рассматриваются как «воображаемые сообщества» (термин Б.Андерсона), «возникновение» которых является результатом становления определенных дискурсивных практик2. «Идея нации» включает в себя комплекс представлений о том, что такое нации, каковы критерии принадлежности к ним, чем определяется идентичность данной конкретной нации, что этой идентичности угрожает и что нужно для ее благополучия. В сумме эти представления задают некую систему координат, определяющих, кто есть мы, составляющие нацию, чем мы отличаемся от других и каковы наши перспективы. Формирование и последующая трансформация такой идеи представляют собой динамичный процесс, в ходе которого, как правило, соперничают между собой несколько альтернативных проектов).

Хотя политическая теория издавна признавала наличие у народов и государств исторически сложившихся культурных и языковых различий, лишь после Французской революции этому факту начинают придавать определяющее значение для конституирования политических сообществ. В этом смысле нации - новое для XIX века явление, которое по-разному осмысливалось в различных идеологических традициях. Каждая из них внесла свой вклад в формирование того, что принято называть национализмом. Следует отметить, что последний занимает особое место в ряду «измов», ибо не претендует на оформление всесторонней политической картины мира и отличается исключительной способностью к взаимодействию с разными «стилями мышления». По словам британского социолога Э.Смита, «у национализма нет своей теории относительно того, как может быть реализована воля нации или образованы ее границы; для решения этих задач он нуждается в других идеологиях, от либерализма до коммунизма и расизма.
Базовые доктрины национализма дают всего лишь схему социального и политического миропорядка, которая должна быть заполнена благодаря другим системам идей и конкретным обстоятельствам, в которых оказывается то или иное сообщество»3. Таким образом, и либералы, и консерваторы, и социалисты участвовали в становлении националистических дискурсов в разных странах, предлагая собственные интерпретации феномена нации и вытекающих из него политических и культурных притязаний. Сравнительный анализ трактовок нации, предложенных либералами и консерваторами, позволяет лучше понять не только динамику развития конкретных националистических дискурсов в тех или иных странах, но и специфику каждого из мировоззрений.

Очевидно, что особенности консервативного и либерального национализма могут существенно варьироваться в зависимости от условий, в которых формируются и протекают соответствующие дискурсы. Поэтому выработанные в рамках этих мировоззрений интерпретации идеи нации следует изучать в конкретном контексте. Благодатный материал для такого исследования дают общественно-политические дискуссии, имевшие место в 1830-1840-х гг. в России. Задача настоящей статьи - реконструировать в представлениях участников этих дискуссий то, что может быть названо традиционалистской и прогрессистской моделями идеи нации. В целях компактности изложения мы сосредоточим внимание на позициях двух главных лагерей в этих спорах - славянофилов и западников, хотя реальный спектр позиций безусловно был гораздо шире.

Мы оставляем в стороне вопрос о том, в какой мере славянофилов и западников можно рассматривать в качестве, соответственно, консерваторов или либералов4. Безусловно для такого рода характеристик имеются определенные основания, хотя, несомненно и то, что и «консерваторы», и «либералы» в самодержавной крепостнической России не могли не отличаться от своих прообразов в западноевропейских странах. Для нас существенно то, что модели национальной идентичности, которые реконструируются в позициях славянофилов и западников, действительно являются выражением двух отчетливо разных стилей мышления - традиционалистского (где традиция интерпретируется в духе консервативной утопии) и прогрессистского (где смысл и механизмы прогресса понимаются так, как это характерно для либеральной теории). Поэтому анализ дискуссий 1830-1840-х гг. - периода, чрезвычайно важного для формирования националистического дискурса в России, - проливает свет на то, какую роль в этом процессе играли консервативные и либеральные идеи.

Для осуществления сравнительного анализа будет полезной категория «стилей мышления», предложенная К.Манхеймом: мы можем рассматривать либерализм и консерватизм не только как оппозиционные друг другу системы идей, различающиеся набором ценностей и принципов, но и как разные способы интерпретации одной и той же социальной реальности. В таком случае, по мысли Манхейма, «ядром нашей исследовательской техники будет... анализ значений. Слова никогда не означают одно и то же, если произносятся представителями разных общественных групп, даже в одной стране. А небольшие различия смысла служат лучшим проводником к различным мыслительным тенденциям определенного общества»5. Автор «Консервативной мысли» блестяще показал различие двух стилей мышления на примерах категорий свободы и собственности. Мы попытаемся понять, как интерпретировалась в рамках этих стилей категория нации.

Впрочем, термин «категория» в данном случае не совсем точен: в дискуссиях 1830-40-х гг. слова «нация», «национальное», «национальность» не выступали в качестве ключевых понятий, по-разному определяемых участниками дискуссии. У оппонентов, по-видимому, не было особой потребности привязывать эти слова к точным дефинициям (хотя в некоторых текстах и предпринимались попытки развести и определить понятия «нация», «национальность» и «народ», «народность»6, однако предложенные интерпретации не отличались единообразием и не оказали видимого влияния на использование этих терминов). Главным предметом споров был вопрос о характере русской национальной идентичности и ее отношении к европейской культуре. Для обозначения субъекта этой идентичности использовалось преимущественно местоимение «мы». Примечательно, что никто из участников дискуссии не использовал в качестве синонима этого «мы» подлежащее «русские». Можно лишь строить предположения, было ли это следствием неактуальности этнических характеристик по сравнению с культурными или сказывалось чересчур очевидное расстояние между образованной элитой, мучительно решающей вопрос о культурной идентичности, и народом. Наконец, отчетливой потребности в определении «нас» в качестве нации могло не возникать и по причине того, что политическая составляющая данного понятия (нация как легитимная основа политического сообщества) не была предметом обсуждения. Западники и славянофилы предлагали разные модели понимания (и конструирования) русской национальной идентичности в уже существующем государстве, которое бесспорно полагалось русским. Для них, как позже для В.Соловьева, национальный вопрос был «вопросом не о существовании, а о достойном существовании». Перед Россией не стояла проблема интеграции нации в одно политическое целое (как перед Германией и Италией) и не обозначилась еще в полный рост перспектива стремления к национальной самостоятельности народов, вошедших в состав империи. Единственным исключением была Польша, но в 1830-40-х гг. общественное мнение еще не было взбудоражено «польским вопросом» так, как это будет после восстания 1863 г. Оба лагеря мыслили русскую идентичность в «спокойном» имперском контексте. У их представителей не вызывал сомнения сам факт наличия «национальной жизни» в русском народе, равно как и его перспективы стать «историческим народом», призванным «сказать свое слово». Расхождения касались того, каким должно быть это «слово», и что нужно сделать, чтобы предстоящая миссия могла быть выполнена. Наиболее актуальным аспектом идеи нации был вопрос о содержании и перспективах русской национальной идентичности, а не о способах конституирования нации и критериях принадлежности к ней.

Русская общественная мысль 1830-1840-х гг. несомненно развивалась в русле европейских тенденций и подошла к осмыслению идеи нации вполне синхронно с Европой. То обстоятельство, что оба лагеря формулировали свое кредо в контексте европейских интеллектуальных веяний, отмечалось и современниками, и исследователями. Однако комплекс проблем, осмысление которых выливалось в формирование идеи нации, в России был отличен от большинства стран Западной Европы. Главной в этом комплексе становилась проблема сохранения национальной идентичности в ситуации «догоняющей модернизации», и то или иное решение этой проблемы (тоже-Европа или не-Европа) было связано с готовностью или неготовностью поддержать программу модернизации, причем в ситуации, когда очевидны стали не только преимущества, но и недостатки буржуазного развития.

Стержнем споров 1830-40-х гг. был вопрос об оценке влияния «европейской образованности» на русское общество и о перспективах сохранения и развития национальной идентичности последнего. Позиции западников и славянофилов здесь отчетливо различались, хотя эти различия и не были так резки, как стороны пытались представить в пылу полемики. Оба лагеря признавали существенное отличие русской истории от европейской, основывая свои концепции на примерно одинаковой сравнительно-исторической схеме. И те, и другие так или иначе объясняли необходимость петровских реформ и сближения с Европой. Славянофилы в 1830-40-х гг. не призывали отказаться от плодов европейского просвещения и возражали против воскрешения отживших старых форм7. Западники говорили о необходимости вступления русского общества в новую «самобытную» стадию развития8. И те, и другие признавали, что под влиянием чужой культуры усвоено может быть только то, что народ способен воспринять9. И тем не менее, различия касались отнюдь не деталей. Спорящие стороны действительно по-разному видели перспективы русской «самобытности»: если западники говорили о необходимости «быть русскими в европейском духе»10, то славянофилы полагали, что одно исключает другое и призывали интеллектуальную элиту осознать односторонность европейского просвещения и «обратиться к чистым источникам древней православной веры своего народа»11. Налицо были две модели национальной идентичности, основанные на разных типах мировоззрения.

Примечательно, что различались оценки не только русской, но и европейской идентичности. Проблема культурного своеобразия наций была поднята в Европе консервативными романтиками; русские западники и славянофилы были неплохо знакомы с их идеями. В своей наиболее «западнической» статье «Девятнадцатый век» И.В.Киреевский даже упрекал «обвинителей великого создателя новой России» в том, что их «стремление к национальности есть не что иное, как непонятное повторение мыслей...европейских»12. Однако позже акценты изменились, и в 1845 г. он напротив подчеркивал тенденцию стирания культурных различий в Европе. По мысли Киреевского, эта тенденция оказалась парадоксальным результатом стремления «каждого народа изучить, восстановить и сохранить свою национальную особенность»; но поскольку «в общей основе европейской жизни лежит одно господствующее начало», именно оно и было обнаружено в результате поисков истоков национальных традиций13. Подчеркивая культурное единство Европы, славянофилы утверждали принципиальное отличие российского общества от западного. В силу этого, хотя по европейским меркам наша страна и является отсталой, залогом ее великого будущего является «самобытное» развитие. Согласно метафоре Киреевского, «вы конечно не услужите дубу тем, что привьете к нему ракиту», хотя последняя растет быстрее, «рано дает тень, рано кажется деревом и годится на дрова»14.

Западники напротив стремились представить Россию страной, которая обладает такой же «национальной физиономией», как и каждая отдельно взятая страна Европы. Интенсивный культурный обмен, по их мнению, не отменяет национальных различий. Отмечая тенденцию к сближению народов, Белинский писал, что «из этого отнюдь не следует, чтобы просвещение сглаживало народности и делало все народы похожими один на другой, как две капли воды. Напротив, наше время есть по преимуществу время сильного развития национальностей. Француз хочет быть французом и требует от немца, чтобы тот был немцем, и только на этом основании и интересуется им. В таких точно отношениях находятся теперь друг к другу все европейские народы. А между тем они нещадно заимствуют друг у друга, нисколько не боясь повредить своей национальности»15. Таким образом, в интерпретации западников, Европа - это не царство единственного господствующего начала, а ансамбль разных культур, в который может войти и Россия с ее особенностями.

Оба лагеря рассматривали нации как составные части одного целого, воспроизводя трехзвенную связку «индивид - нация - человечество», в которой каждое предыдущее звено является способом бытия последующего. Эта связка отчетливо оформилась в работах И.Г.Гердера, критиковавшего абстрактный универсализм Просвещения; к ней апеллировали многие мыслители XIX века, по-разному истолковывая отношения между ее элементами. В том, как работали с этой триадой западники и славянофилы, отчетливо проявилось различие их стилей мышления, по-разному интерпретирующих природу социальных связей и характер общественного развития.

В логике западников органичность16 является основой развития, понимаемого как движение от низшего к высшему. По словам К.Д.Кавелина, «жизнь народа есть органическое целое, в котором изменения происходят последовательно и по внутренним причинам; все в ней условлено одно другим, так что настоящее есть последовательный результат прошедшего, прошедшее естественно переходит в настоящее...»17. Настоящее нетождественно прошлому и будущему, органичность воплощается в преемственности. Национальное в логике прогрессистской концепции западников оказывается формой связи между человеком и субъектом прогрессивного развития - человечеством. Причем форма эта не является неподвижной: она развивается, обеспечивая со временем новое качество.

Характерным примером прогрессистских представлений о динамике данной формы является концепция Белинского, различавшего два этапа в развитии общества - народ и нацию. В статье «Россия до Петра Великого» он обратил внимание на факт параллельного использования двух слов с одинаковым значением, русского и латинского, взятого из французского, - народность и национальность. Поскольку, по мысли Белинского, слова, абсолютно тождественные по значению, не могут сосуществовать в одном языке, наличие двух терминов должно отражать различия смыслов. Объясняя эти различия, автор заключал, что «народность» есть низшая ступень в развитии «национальности». Первое понятие относится к патриархальному, внутренне недифференцированному обществу, однородному в вере и обычаях и неподвижному, ибо развитие неизбежно означает разделение целого на противоположные, борющиеся друг с другом части. Второе же понятие применимо к внутренне дифференцирующемуся обществу, образующему уже новую, способную к динамичному развитию целостность. Народность, по Белинскому, «есть первый момент национальности, первое ее проявление... Общество, - писал он, - есть всегда нация, еще и будучи только народом, но нация в возможности, а не в действительности», ибо «народность... предполагает что-то неподвижное, раз навсегда установившееся, не идущее вперед; показывает собою только то, что есть в народе налицо в настоящем его положении. Национальность, напротив, заключает в себе не только то, что было и есть, но что будет или может быть»18.

В этих рассуждениях Белинский несомненно отдавал дань гегелевской диалектике. Интересно, что не он один писал о стадиях развития народной/национальной общности в подобных категориях: через увлечение гегельянством прошли и некоторые из будущих славянофилов. В статье, написанной в конце 1838 – начале 1839 г., т.е. еще до разрыва с кружком Станкевича,19 К.С.Аксаков представлял эволюцию сообщества как диалектику общего, особенного и единичного. Роль общего в его изложении отводилась человеку, его «отречением» в особенное оказывалась «нация» - стадия, на протяжении которой «всякий индивидуум известного народа имеет значение во столько, во сколько он национален», - а синтез общего и особенного в единичном трактовался как «возвышение» до «народности», когда «индивидуум освобожден, имеет качественное значение и таким образом вместе с жизнью индивидуума проявляется и жизнь общая»20. Таким образом, хотя «нация» здесь оказывалась не высшей ступенью, как у Белинского, а низшей, аналогия налицо. Однако ее вряд ли можно считать полной. Очевидно, что будущие оппоненты в разном объеме использовали «арсенал» гегелевской диалектики: Аксаков ограничивался «приложением» триады общего, особенного и единичного; тогда как внимание Белинского занимало развертывание «народной субстанции» через двойное отрицание и борьбу противоположностей. В дальнейшем, эволюционируя в сторону славянофильства, К.Аксаков отказался от сочувствия идее освобождения личности, но сохранил приверженность интерпретации развития национальной культуры (и в частности, литературы), в терминах триады общего, особенного и единичного21. Как показал в своей книге А.Валицкий, философия Гегеля оказалась «важной «системой соотнесения» (frame of reference) для почти всех философских и историософских идей в России между 1837 и 1845 гг.», однако славянофилам приходилось испытывать серьезные трудности, приспосабливая диалектику к своим концепциям. По словам польского историка, «православно-гегельянская позиция противоречила самой себе: как славянофилы, Аксаков и Самарин должны были защищать православие и Древнюю Русь, но как гегельянцы, они вынуждены были рассматривать все это как «моменты», которые должны быть преодолены…»22.

В связке «личность - нация - человечество» в роли главного творческого начала, в понимании западников, выступало именно первое звено. По словам Кавелина, «...когда мы говорим, что народ действует, мыслит, чувствует, мы выражаемся отвлеченно: собственно, действуют, чувствуют, мыслят единицы, лица, его составляющие. Таким образом, личность, сознающая сама по себе свое бесконечное, безусловное достоинство, - есть необходимое условие всякого духовного развития народа»23. Последовательная эмансипация личности, высвобождение ее из состояния «естественной непосредственности» (термин Белинского) рассматривалась западниками в качестве показателя и одновременно - условия прогресса. Двигатель прогресса - именно личное начало; народ же в прогрессистской концепции выступал как «сила охранительная, консервативная». Поддаваясь «с упорством натиску врывающихся к нему сверху нововведений», он «предохраняет само общество от произвольных уклонений от нормы народной жизни, ибо никогда не примет ничего несвойственного и, стало быть, вредного ей; с другой, делает прочными все результаты исторического развития, которых не может не принять. Непосредственное начало, - писал Белинский, - есть условие всего живого, и все сознательное и искусственное, чтоб быть действительным, а не призрачным, должно иметь свои корни в непосредственном»24. Однако непосредственное начало, в понимании лидера западников, есть часть природы, оно неподвижно и неспособно к развитию; человеческое и в индивиде, и в народе «развивается по мере их освобождения от естественной непосредственности»25.

Согласно концепции Белинского, движение от племени к нации одновременно есть и движение в сторону большей интеграции с человечеством в целом: эта связь всегда существует, но различается качеством. В «Статьях о народной поэзии» (1841) он характеризовал народность как принадлежность младенческой «эпохи естественной непосредственности», нацию же - как показатель вступления в «эпоху сознательного существования»26. В первую эпоху резче выражается «национальная особность каждого народа», во вторую его культура становится достоянием всего человечества (хотя и оказывается менее доступной низшим слоям общества, хранящим прежние, примитивные формы «простонародной» культуры). По Белинскому, «общечеловечность» культуры не отменяет ее национальности. В этом отношении он полемизировал с В.Майковым, а также с Кавелиным, который в своей программной статье «Взгляд на юридический быт древней России» (1847), утверждал, что «мы заимствовали у Европы не ее исключительно национальные элементы; тогда они уже исчезли или исчезали»27. Белинский же в этом отношении готов был солидаризироваться скорее со славянофилами: «Что личность в отношении к идее человека, то народность в отношении к идее человечества, - писал он. - Другими словами: народности суть личности человечества. Без национальностей человечество было бы мертвым логическим абстрактом, словом без содержания, звуком без значения»28. Впрочем, признавая незыблемость этой триады, Белинский вовсе не покидал свой лагерь: как отмечалось выше, в понимании западников ее среднее звено также играло важную, хотя и не доминирующую роль.

Субъектом прогресса, в понимании западников, выступает все человечество; однако деятельно в нем участвуют лишь народы, вступившие в «эпоху сознательного существования»: «...Народ, не сознающий себя живым членом в семействе человечества, - писал Белинский, - есть не нация, но племя, подобно калмыкам и черкесам, или живой труп, подобно китайцам, японцам, персиянам и туркам... Чтобы народ был действительно историческим явлением, необходимо, чтобы его народность была только формой, проявлением идеи человечества, а не самой идеей»29. Разделяя гегелевскую идею об «исторических народах», западники полагали, что разные общества движутся по пути прогресса неравномерно. В настоящее время бесспорным лидером прогресса является Европа. В одной из своих статей Белинский с присущей ему прямотой заявлял: «Все человеческое есть европейское, и все европейское - человеческое...»30. Однако в концепции западников это обстоятельство не влекло за собой вывода о национальной неполноценности других народов; как и славянофилы, они были убеждены в великом будущем своей страны. Как писал Белинский, России еще предстоит «сказать миру свое слово, свою мысль; но какое это слово, какая мысль - об этом пока еще рано нам хлопотать. Наши внуки или правнуки узнают это без всяких усилий напряженного разгадывания, потому что это слово, эта мысль будет сказана ими...»31. Именно поэтому его не смущала многосторонность, с какой русский человек усваивает «себе все чуждое, ничем не увлекаясь, ничему не покоряясь исключительно», ибо «русский человек еще не живет, а только запасается средствами на жизнь, беря их везде и всюду, где ни встретит, - и видно, богата должна быть жизнь его в будущем если для нее ему нужен такой огромный запас!»32 - заключал Белинский.

Совсем другое понимание трехзвенной связки «личность - нация - человечество» мы находим у его оппонентов. Славянофильская модель фиксировала внимание на среднем звене триады: именно народ рассматривался в качестве главного субъекта истории. Роль личности по отношению к народу виделась иначе, чем у западников. В представлении славянофилов индивиды являются не творческим началом и движущей силой прогресса, а органом сознания, чутко отражающим то, что зреет в обществе. Нация для них - не совокупность отдельных личностей, а единое целое. Рассуждая о перипетиях британской истории, А.С.Хомяков в 1848г. писал, что залогом успешного развития общества является единство самобытного жизненного начала, «присущего всему составу» и «сознательного и рассудочного» начала, присущего личностям. Последнее есть «сила никогда ничего не создающая и не стремящаяся что-нибудь создать, но постоянно присущая труду общего развития, не позволяющая ему перейти в слепоту мертвенного инстинкта»33. Характерным примером стилей мышления западников и славянофилов являются предложенные ими решения проблемы народности литературы. В пылу дискуссии оба лагеря формулировали свои позиции весьма резко. Белинский, полемизируя с поклонниками народной поэзии, настаивал, что художественно лишь то, что является выражением общечеловеческой идеи, хотя и имеет национальную форму, а потому «одно небольшое стихотворение художника-поэта неизмеримо выше всех произведений народной поэзии вместе взятых»34. По мнению же славянофила Хомякова, «художество... не есть произведение единичного духа, но произведение духа народного в одном каком-нибудь лице. Сохранение же имен в памяти народной или их забвение есть чистая случайность, не составляющая действительно никакой разницы в истории искусства»35.

В представлении славянофилов, каждое общество самобытно, и его развитие должно происходить «из своих начал, из своих органических основ»; попытки привить элементы чужой культуры бесплодны и вредны. В этом смысле Запад демонстрирует более органичное развитие, нежели Россия. В 1845 г. в программной статье для «Москвитянина» И.В.Киреевский, сожалея о подражательности русской литературы, противопоставлял ей органичность литературы западной: «История всех словесностей Запада представляет нам неразрывную связь между движениями литературы и всею совокупностью народной образованности. Такая же неразрывная связь существует между развитием образованности и первыми элементами, из которых слагается народная жизнь. Известные интересы выражаются в соответственном устройстве понятий; определенный образ мыслей опирается на известные отношения жизни». В результате «даже те словесности, которые подчиняются влиянию других народов, принимают это влияние только тогда, когда оно соответствует требованиям их внутреннего развития, и усвояют его только в той мере, в какой оно гармонирует с характером их просвещения». Собственно, эти влияния потому и возможны, что в Европе «образованности различных народов развились из одинакого начала и, проходя каждая своим путем, достигли наконец одинакого результата, одинакого смысла умственного бытия». В России же «существует явное разногласие» между «литературной образованностью... и коренным стихиями нашей умственной жизни»36.

Однако несмотря на это неблагоприятное для России сравнение, Европа, по мнению славянофилов, далека от воплощения идеала органичного общества. В их понимании органичность определяется не только преемственностью. Органичное общество - это общество, «совокупно цельное», «устроившееся естественно из самобытного развития своих коренных начал». Развитие такого общества не предполагает скачков и переходов в новое качественное состояние, оно «может совершаться только гармонически и неприметно, по закону естественного возрастания в односмысленном пребывании»37 . Органичное развитие спонтанно. Оно исключает как насилие и случайности войны, так и преднамеренные изменения по произволу разума - и то, и другое ведет к «односторонности», в которой славянофилы единодушно упрекали «Запад». Вопрос о том, в какой мере эти упреки были справедливы в отношении России решался гораздо менее однозначно. С одной стороны, налицо был культурный раскол между образованным обществом и народом, привнесенный петровскими реформами и европеизацией. С другой стороны, по мнению славянофилов, Россия была гораздо ближе к консервативному идеалу органичного развития, нежели Запад (в доказательство чему приводились и погодинская схема различий в историческом процессе, и крестьянская община, и православие как воплощение истинного христианства).

Более сложно обстояло дело с интерпретацией последнего звена триады «индивид - нация - человечество». Как уже отмечалось, в представлении славянофилов в роли субъекта развития выступают отдельные народы, являющиеся носителями самобытного жизненного начала. Человечество воспринималось скорее в христианском смысле, и связь между национальным и человеческим виделась в контексте воплощения божественного замысла, предназначившего каждому народу его особую миссию. Исходя из этого, признавалось, что «самобытное» развитие не лишено односторонности и нуждается в дополнении. Однако поскольку славянофилы не принимали либеральную концепцию универсального прогресса, их представления об «общечеловеческом» существенно отличались от представлений западников. В 1847 г., полемизируя с Белинским и Кавелиным, Ю.Ф.Самарин совершенно справедливо указывал, что внешнего признака, по которому можно было бы отличить человеческое от национального, не существует. «Мы дорожим старой Русью, - писал он, - не потому, что она старая или что она наша, а потому, что мы видим в ней выражение тех начал, которые мы считаем человеческими или истинными, а вы, может быть, считаете национальными и временными. Точно так г.Кавелин полагает, что мы заимствовали у Европы не ее исключительно национальные элементы, которые во время реформы, будто бы, исчезли или исчезали, а общечеловеческие; а мы, вероятно, по ближайшем определении этих элементов, признали бы в них многое за народное и ложное»38. Славянофилы в отличие от западников видели воплощение общечеловеческих идеалов не в Европе. Они полагали, что Россия стоит ближе к идеалу консервативной утопии, поскольку сохранила способность к целостному органическому развитию, утраченную Западом. И в этом смысле именно она, по их мнению, является воплощением общечеловеческих ценностей и, возможно, еще выполнит роль спасителя Запада.

Вопрос о том, каким образом может быть выполнена эта миссия, оставался не вполне ясным. Согласно логике прогрессистской концепции западников, народы вносят свой вклад в дело развития человечества благодаря тому, что плоды их опыта могут быть усвоены всеми. Заимствование элементов чужой культуры здесь рассматривалось как нормальный процесс, который нисколько не вредит национальной самобытности. По словам Белинского, «даже и тогда, когда прогресс одного народа совершается через заимствование у другого, он тем не менее совершается национально. Иначе нет прогресса». Он считал, что заимствования вредны лишь для народов, в которых «нет зерна жизни», вроде Китая и Персии, но не для России39. Успех заимствования определяется способностью усвоить чужой опыт, сделать его своим. Поскольку в понимании западников органичность развития определяется преемственностью, надлежащим образом переработанное влияние чужой культуры не может повредить национальной самобытности. По словам Белинского, «чужое, извне взятое содержание никогда не может заменить ни в литературе, ни в жизни отсутствия своего собственного, национального содержания; но оно может переродиться в него со временем, как пища, извне принимаемая человеком, перерождается в его кровь и плоть и поддерживает в нем силу, здоровье и жизнь»40.

Иначе обстояло дело у славянофилов. С точки зрения их концепции, позиция тех, кто призывал перенимать все что есть доброго у Запада, не забывая своего, представлялась неприемлемой эклектикой. По словам Хомякова, «тут действительно исчезает народность своя, как и всякая другая. Все русское является, также как французское, китайское, индийское и прочее, не как жизненное начало, подчиняющее себе своею силою всякую другую мысль и всякую личность, но как бесхарактерный материал, годный только для переделывания и перелаживания согласно с высшими соображениями так называемого общества»41. Хотя он был убежден, что «наше народное начало... не может никогда ни подчиниться выводам, исторически возникшим из-за западной двойственности, ни принять их в себя»42, тем не менее влияние западной культуры представлялось ему опасным, поскольку оно порождало раскол между народом и усвоившей плоды этой культуры элитой. С течением времени славянофилы все больше стали склоняться к идее о необходимости ограничения внешних влияний, и в 1863 г. Самарин уже прямо заявлял: «...Во всем, что обусловливается в жизни началами религиозными, политическими и племенными, Россия должна развиваться самобытно, и хотя бы результаты, к которым она придет, расходились далеко с результатами развития народов западных, однако мы этим нисколько не должны смущаться...»43.

Идея закрытости логически вытекает из представления о человечестве как о совокупности народов, естественно развивающихся на основе своих самобытных начал44. Однако славянофилам также не чужда была идея об «исторических народах», и миссия России определялась ими гораздо более определенно, чем западниками. Поскольку «просвещение истинное, которое есть достояние всех и ничем иным быть не может, доступно только тем странам, которых внутренний состав основан на единстве стихий племенных и умственных», по мысли Хомякова, от «живого единства», доступного «нам и нашим единокровцам», славянам, возможно, «получит начало исцеления... неисцелимая своими собственными силами и в началах своих раздвоенная, западная наша братия»45. Очевидно, что в логике славянофилов «исцеление» Запада не может наступить за счет непосредственного заимствования «славянских начал». Вероятно, механизм такого исцеления может быть уподоблен приходу мессии, указывающего истинный путь и внушающего новую веру. Логика славянофильской концепции вела к мессианству - идее избранного народа-спасителя, хотя необходимо признать, что в 1830-1840-х гг. никто из представителей славянофильского лагеря не делал этого вывода со всей определенностью.

Анализ моделей национальной идентичности, родившихся в спорах западников и славянофилов, не был бы полным, если бы мы не отметили еще одно обстоятельство. Особенностью ситуации «догоняющей модернизации» был существенный разрыв между «обществом» (по определению Белинского «избранными, т.е. наиболее просвещенными, образованными и цивилизованными классами и сословиями в государствах»46) и народом. Задачу преобразования русской национальной идентичности оба лагеря адресовали «обществу». Однако они по-разному видели проблему отношения последнего к народу.

В понимании западников, двигателями прогресса всегда были представители «общества». По словам Белинского, «разделение народа на классы было необходимо для развития человечества. Личность вне народа есть призрак, но и народ вне личности есть тоже призрак. Одно условливается другим. Народ - почва, хранящая жизненные соки своего развития; личность - цвет и плод этой почвы. Развитие всегда и везде совершалось через личности...». Европейская образованность элиты, в представлении западников, не должна служить препятствием к взаимопониманию, поскольку «общество» - это тоже часть нации: «Выйти из привычек и обычаев простого народа, - продолжал Белинский, - совсем не значит выйти их стихии народной жизни в какую-то пустоту и отвлеченность и сделаться призраком. Один народ, разумея под этим словом только людей низших сословий, не есть еще нация: нацию составляют все сословия»47. Функция «общества» заключается в том, чтобы воспитывать народ, постепенно подтягивая его к собственному уровню. В действительности, такая модель взаимодействия элиты и общества характерна для большинства либеральных концепций, в том числе и в «развитых» странах. К сожалению, в силу нехватки ресурсов, недальновидной политики властей и многих других факторов успешное осуществление этой модели оказалось невозможным, и культурный разрыв между образованной элитой и народом сохранился надолго.

Славянофилы расходились со своими оппонентами и в оценке отношения между элитарной и народной культурой (как писал И.В.Киреевский, разногласие между первым и вторым «происходит не от различия степеней образованности, но от совершенной их разнородности»48), и в определении перспективы выхода из ситуации культурного разрыва. Возможность преодоления этого разрыва славянофилы, как и западники, связывали с образованным классом, который, согласно их программе, должен пересмотреть основы своей «образованности». По мысли Киреевского, «прочное здание просвещенной России» может быть воздвигнуто лишь тогда, когда, «вырвавшись из-под гнета рассудочных систем европейского любомудрия, русский образованный человек... в прежней жизни отечества своего... найдет возможность понять развитие другой образованности», корни которой еще живы в народе и Святой Православной Церкви49.

Весьма сложным представлялся вопрос о том, что делать с образованием народа до тех пор, пока элита сможет решить поставленную перед ней задачу создания «науки, основанной на самобытных началах». В 1839-1840 гг. И.В.Киреевский подготовил «Записку о направлении и методах первоначального образования народа в России», в которой, опасаясь, что «понятия, получаемые народом посредством грамотности будут неистинные», предлагал ограничить учебную программу народных училищ изучением старославянского языка (ибо «на нем нет ни одной книги вредной, ни одной бесполезной, не могущей усилить веру»), отложив изучение русской словесности до гимназии, а также минимальными сведениями по географии, истории, арифметике и др. По мысли автора «Записки», «направление народного образования должно стремиться к развитию чувства веры и нравственности преимущественно перед знанием»50.

Вместе с тем, славянофилы пребывали в уверенности, что народ является носителем особого, сокровенного знания. Предубеждение к рациональному познанию, свойственное консервативному мировоззрению, заставляло их сочувственно относиться к интуитивным формам познания. Там, где западникам виделась примитивная «естественная непосредственность» и отсутствие движения, славянофилы усматривали присутствие особой мудрости. Возражая Белинскому, Самарин писал: «Сближение с народом, может быть, еще более необходимо для образованного класса, чем для самого народа. Во всех странах мира круг образованности, приобретаемый учением в городском быту, с каждым днем стесняется и мелеет. Везде знание логическое, которому подножием служит отрицание непосредственности и сознания жизненного, отказывает человеку в удовлетворении духовных потребностей...». Однако до «неотуманенного разума» народа «назидательные уроки жизни доходят прямо и беспрепятственно», поэтому «усваивая себе жизнь народную и внося в нее свое знание и свой опыт, образованный класс не останется в накладе - он получит многое взамен»51. Таким образом, в концепции славянофилов народ рассматривался и как объект заботы образованного класса, и как носитель премудрости, которую представителям этого класса еще только предстоит постичь.

Идеи, высказанные в спорах западников и славянофилов, несомненно оказали существенное влияние на формирование националистического дискурса в России. Участниками этих споров были представлены две отчетливо различающиеся модели русской национальной идентичности. Различия этих моделей определялись не только относительной открытостью или закрытостью в отношении европейской культуры; они основывались на разных мировоззрениях. Если позиция западников, разделявших идею универсального прогресса, субъектом которого является все человечество, считавших главным двигателем этого процесса творчество индивидов и рассматривавших национальную культуру как форму реализации и развития общечеловеческого содержания, очевидным образом тяготела к либеральному полюсу, то во взглядах славянофилов, отстаивавших идею естественного развития общества из его собственных самобытных начал, ясно просматривались черты консервативной утопии. Ответ на вопрос о том, в какой мере и почему каждая из этих моделей оказалась реализована в складывавшемся каркасе националистического дискурса, находится за хронологическими рамками данного исследования. Можно лишь предположить, что поскольку мобилизационные возможности того или иного варианта «идеи нации» в немалой степени определяются его «компенсаторными возможностями», способностью повышать самооценку коллективного субъекта, которому эта «идея» адресована, шансы либеральной модели в условиях «догоняющей модернизации» были невысоки. В 1840-х годах еще можно было говорить о великом европейском будущем России, относя содержание ее миссии на усмотрение «детей и внуков»; два поколения спустя было уже очевидно, что отставание от Запада не сокращается, и в этих условиях голос либералов, предлагающих свой вариант «идеи нации», едва ли мог обладать большим влиянием. Консервативная модель в данном смысле гораздо более привлекательна, и именно этим объясняется многократный ренессанс «русской идеи». Однако консервативный проект ориентирован в прошлое; его «обновление» опять таки определяется успехами модернизации, создающими новые форпосты, которые необходимо защищать, увязывая с прежними традициями. Таким образом, в ситуации «запаздывающей модернизации» и эта модель также оказывается уязвимой, ибо ее трудно приспосабливать к вызовам времени.


1 Исследование проводится при поддержке РГНФ, грант № 03-03-00203а.


1 Манхейм К. Идеология и утопия // Манхейм К. Диагноз нашего времени. - М., 1994. С.25.

2 Подробнее см.: Миллер А.И. О дискурсивной природе национализмов. - Pro et contra, № 4. С.141-151.

3 Smith A. Nations and Nationalism in a Global Era. - Cambridge, 1995. Р.150; Ср.: Guibernau M. Nationalisms. The Nation-State and Nationalism in the Twentieth Century. - Cambridge, Mass., 1996. Р.63-64.

4 В этом отношении мнения исследователей расходятся. Если западников более или менее единодушно причисляют к либеральному лагерю (см.: Щукин В. Русское западничество 40-х гг. ХIX в. как общественно-литературное явление. - Краков, 1987; Щукин В. Русское западничество. Генезис - сущность - историческая роль. - Лодзь, 2001; Олейников Д.И. Классическое российское западничество. М., 1996), то с классификацией позиции славянофилов дело обстоит не так однозначно. С одной стороны, как блестяще показал А.Валицкий, славянофильство является классическим примером консервативной утопии (см.: Walicki A. The Slavophile Controversy. History of a Conservative Utopia in the Nineteenth-Century Russian Thought. Notre Dame (Ind.), 1989; книга частично переведена на русский язык: Славянофильство и западничество: консервативная и либеральная утопия в работах Анджея Валицкого. Реф. сб. Вып.1. М., 1991). С другой стороны, принимая во внимание оппозиционность славянофилов по отношению к властям и их позиции по конкретным политическим вопросам, их нередко характеризуют как либералов (подробнее см.: Китаев В.А. Славянофильство и либерализм // Вопросы истории. 1989. № 1. С.133-143). Очевидно, что одно не обязательно противоречит другому: сторонники консервативных и либеральных ценностей могут придерживаться одинаковых позиций по тем или иным вопросам, однако делать это из разных соображений. В работе над данной статьей автор в значительной степени опирался на анализ, проделанный А.Валицким.

5 Манхейм К. Консервативная мысль // Манхейм К. Диагноз нашего времени. С. 575.

6 См.: Белинский В.Г. Россия до Петра Великого // Белинский В.Г. Полн. собр. соч. М., 1953-59. Т. 5. С. 123-124; Аксаков К.С. О некоторых современных собственно литературных вопросах // Вопросы философии. - 1990. - № 2. С.164-171).

7 В программной статье в «Москвитянине» в 1845 г. И.В.Киреевский писал: «...Каково бы ни было просвещение европейское, но если однажды мы сделались его участниками, то истребить его влияние уже вне нашей силы, хотя бы мы того и желали. Можно подчинить его другому, высшему, направить к той или другой цели; но всегда останется оно существенным, уже неизъемлемым элементом всякого будущего развития нашего». А потому «нужно «принять его в себя, оценить, поставить в свои границы и, подчинив таким образом собственному превосходству, сообщить ему свой истинный смысл» (Киреевский И.В. Обозрение современного состояния литературы // Киреевский И.В. Полн. собр. соч. М., 1861. Т.2. С.38, 39).

8 В свою очередь, В.Г.Белинский в программной статье для «Современника» признавал, что «...Россия вполне исчерпала, изжила эпоху преобразования,... реформа совершила в ней свое дело, сделала для нее все, что могла и должна была сделать, и... настало для России время развиваться самобытно, из самой себя» (Белинский В.Г. Взгляд на русскую литературу 1846 года. Т.10. С.19).

9 Ср.: Хомяков А.С. О возможности русской художественной школы // Хомяков А.С. Сочинения. В 8-ми т. М., 1878. Т.1. С.83; Белинский В.Г. Сельское чтение, издаваемое кн. В.Ф.Одоевским и А.П.Заблоцким. Т.10. С.367.

10 Белинский В.Г. Россия до Петра Великого. Т.5. С.144.

11 Киреевский И.В. О характере просвещения Европы и его отношении к просвещению России. Т.2. С. 279. Даже Киреевский, занимавший в славянофильском лагере наиболее взвешенную позицию в отношении плодов европейской культуры, считал, что «русскому человеку... надобно было почти уничтожить свою народную личность, чтобы сродниться с образованностью западною» (Там же. С.237).

12 Киреевский И.В. Девятнадцатый век. Т.1. С.82. Авторы комментариев к современному изданию этого текста указывают, что это замечание было адресовано Н.М.Карамзину (Киреевский И.В. Критика и эстетика. 2-е изд. М.,1998. С.438).

13 Киреевский И.В. Обозрение современного состояния литературы. С.24.

14 Киреевский И.В. В ответ А.С.Хомякову. Т.1. С.189.

15 Белинский В.Г. Взгляд на русскую литературу... С.30.

16 Идеей о том, что органицизм и развитие имеют разный смысл в консервативной и либеральной интеллектуальной традиции, автор обязан А.И.Миллеру.

17 Кавелин К.Д. Ответ «Москвитянину» // Кавелин К.Д. Наш умственный строй. Статьи по философии русской истории и культуры. М., 1989. С.68.

18 Белинский В.Г. Россия до Петра Великого. Т.5. С.123-124.

19 Обстоятельства написания этой статьи подробно описаны в предисловии к ее первой публикации: Кошелев В.А. «Чудная страна» Константина Аксакова // Вопросы философии. – 1990, № 2. - С.155-157.

20 Аксаков К.С. Указ. соч. С.169-170.

21 По мнению В.А.Кошелева, цитируемая здесь статья «стала своеобразны провозвестником… будущих эстетических, критических и даже публицистических построений» К.Аксакова (Кошелев В.А. Указ. соч. С.156).

22 Waliсki A. Op. cit. Р. 287, 306.

23 Кавелин К.Д. Взгляд на юридический быт древней России // Кавелин К.Д. Наш умственный строй. С.22.

24 Белинский В.Г. Сельское чтение... С.367.

25 Белинский В.Г. Взгляд на русскую литературу... С.29.

26 Белинский В.Г. Статьи о народной поэзии. Т.5. С.308.

27 Кавелин К.Д. Взгляд на юридический быт... С.65. Разночтения связаны отчасти с используемыми Кавелиным формулировками. Как и Белинский, он различал два этапа в развитии народа и считал, что на начальном этапе, «когда народ пребывает в непосредственном, природном состоянии, народность в его глазах неразрывно связана с внешними формами его существования». Под «исчерпанием исключительно национальных элементов» он очевидно понимал именно эти внешние формы, ибо был убежден, что «не Европа к нам пришла, а мы оевропеились, оставаясь русскими по-прежнему» (Там же. С.63, 64).

28 Белинский В.Г. Взгляд на русскую литературу... С.28.

29 Белинский В.Г. Статьи о народной поэзии. С.305-306.

30 Белинский В.Г. Россия до Петра Великого. С.105.

31 Белинский В.Г. Взгляд на русскую литературу... С.21.

32 Белинский В.Г. Общее значение слова литература. Т.5. С.651.

33 Хомяков А.С. Письмо из Англии. Т.1. С.127.

34 Белинский В.Г. Статьи о народной поэзии. С.308; ср.: Белинский В.Г. Взгляд на русскую литературу... С.23-32.

35 Хомяков А.С. О возможности русской художественной школы. Т.1. С.96.

36 Киреевский И.В. Обозрение современного состояния литературы. С.27-28, 33.

37 Киреевский И.В. О характере просвещения Европы... С.266.

38 Самарин Ю.Ф. О мнениях «Современника», исторических и литературных // Самарин Ю.Ф. Избранные произведения. М., 1996. С.478-479.

39 Белинский В.Г. Взгляд на русскую литературу... С.29-30.

40 Там же. С.9.

41 Хомяков А.С. О возможности русской художественной школы. С.84.

42 Там же. С.84.

43 Самарин Ю.Ф. По поводу мнения «Русского вестника» о занятиях философиею, о народных началах и об отношении их в цивилизации // Самарин Ю.Ф. Избранные произведения. С.546.

44 По-видимому, консервативный национализм действительно тяготеет к закрытости. Следует однако отметить, что не обязательно верно обратное: «исключающие», «закрытые» типы национализма могут, говоря словами Э.Смита, «заполняться» благодаря разным системам политических идей, в том числе основываться на расизме.

45 Хомяков А.С. О возможности русской художественной школы. С. 96, 85.

46 Белинский В.Г. История Малороссии. Николая Маркевича. Т.7. С.45.

47 Белинский В.Г. Сельское чтение... С.368-369.

48 Киреевский И.В. Обозрение современного состояния литературы. С. 33.

49 Киреевской И.В. О характере просвещения Европы... С.279.

50 Киреевский И.В. Записка о направлении и методах первоначального образования народа в России // Киреевский И.В. Критика и эстетика. М.,1998. С. 417-425. «Записка» была составлена в связи с выполняемой Киреевским функцией почетного смотрителя уездного училища в г.Белеве и адресована попечителю уездного округа графу С.Г.Строганову.

51 Самарин Ю.Ф. О мнениях «Современника»... С.467-468.





Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов