С. Г. Алленов icon

С. Г. Алленов



НазваниеС. Г. Алленов
страница1/5
Дата конвертации28.08.2012
Размер0.79 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3   4   5

С.Г. Алленов


Артур Мёллер ван ден Брук

и “русские истоки” немецкой “консервативной революции”


Политический лексикон новейшей эпохи содержит немало терминов, которые кажутся сотканными из противоречий. Интригуя своим парадоксальным звучанием, они тонко отражают прихотливые реалии ушедшего века. Одним из подобных неологизмов стало понятие так называемой консервативной революции, лозунги которой впервые прозвучали в Германии 20-х - начала 30-х гг. Её застрельщиками здесь выступали публицисты крайне “правого” толка, в том числе такие видные представители немецкой интеллектуальной элиты, как О. Шпенглер, Э.Ю. Юнг и А. Мёллер ван ден Брук. Находясь в непримиримой оппозиции к Веймарской парламентской демократии, они призывали к её слому во имя утверждения “высших” и неизменных ценностей, которые, по их убеждению, могли иметь исключительно национальный, “немецкий” характер1. В пёстром стане противни­ков Веймарского режима “революционные консерваторы” выде­лялись не только агрессивностью той критики, которую обрушивали на его устои. В ситуации, когда “уметь ненавидеть было важнее, чем мыс­лить” (К. Гейден), они, всё же, умели демонстрировать оба дара2. Вместе с тем их интел­лекту­альные изыски часто звучали в унисон с нехитрыми паролями нацистской пропаганды. Это созвучие, отмеченное критиками, а отчасти и апологетами “революционного консерватизма”, впоследствии не раз заставляло тех и других возвращаться к вопросу о его ответственности за установление нацистской диктатуры3. Так или иначе “консервативная революция” вошла в историю как одно из самых агрессивных проявлений немецкого национализма.

После разгрома и капитуляции нацистского рейха “революционно-консервативная” идея казалась достаточно скомпрометированной для того, чтобы долгое время оставаться на периферии немецкого общественного сознания. Однако в последнее десятилетие она вновь завоёвывает многочисленных сторонников уже не только в Германии, но и других странах Европы. Окончание “холодной войны”, принятое было приверженцами либеральной демократии за “конец истории”, стало для европейских “правых” началом нового, решающего этапа “консервативной революции”. Её идеологи чутко реагируют на издержки глобализации и видят в нынешнем обострении этнических, экологических и социокультурных проблем признаки скорого апокалипсиса. “Революционный консерватизм” они рассматривают в качестве единственной творческой силы, способной ответить на вызов, который несёт человечеству наступившее тысячелетие. Вслед за своими предшественниками Веймарской поры, современные “революционные консерваторы” решительно отвергают идеалы либеральной демократии и оспаривают её претензии на духовную и политическую гегемонию в мире.
“Открытому” обществу, построенному на началах мультикультурализма и соперничества интересов, они повсюду в Европе противопоставляют идею культурно однородной, “органически” слитной и иерархически выстроенной народной общности4.

В своём “триумфальном шествии” “консервативная революция” не миновала и Россию. В последние годы в нашей стране возникло немало журналов и издательств, занятых популяризацией трудов зарубежных классиков и отечественных неофитов “революционного консерватизма”. Укорениться на российской почве ему помогают, с одной стороны, предпринятый его отечественным вождём, А. Дугиным синтез “революционно-консервативной” традиции с элементами евразийства5, с другой - указания того же Дугина на “обязательную русофилию” его немецких предтеч6. Действительно, взгляды значительной части, (хотя, надо заметить, не всех) немецких “революционных консерваторов” свидетельствуют о том, что пресловутый германский “Drang nach Osten” мог иметь не только агрессивный заряд и не всегда означал военный “натиск на Восток”. Их публицистика нередко являла образец культурно и политически мотивированного “притяжения к Востоку”, под которым в первую очередь подразумевалась Россия. Эта “восточная” ориентация “консервативной революции” была весомым компонентом её идеологии наряду с воинствующим антилиберализмом и национализмом, имперским мифом, доктриной “национального” (“немецкого”, “прусского” и т.п.) социализма, идеями “органической” народной общности, сословного государства, национальной элиты и т.п.7.

Будучи, как и сама “консервативная революция”, весьма противоречивым явлением, “революционно-консервативная” русофилия вытекала из множества разнородных источников. Она вбирала в себя, с одной стороны, ещё не забытую прусскую внешнеполитическую традицию конца XVIII - первой половины XIX вв., с другой - свойственное культуркритике противопоставление “животворных” культур Востока “прогнившей” цивилизации Запада, смешанное с преклонением перед сулящей миру “духовное исцеление” русской классической литературой. Не последнюю роль здесь играли также конъюнктурные надежды на возможный альянс с Советской Россией и руководимым из Москвы коммунистическим движением в противоборстве с Антантой и Веймарской демократией. Эти мотивы так или иначе звучали в работах О. Шпенглера, Э. Никиша, М.Х. Бёма, К.О. Петеля, Г. фон Гляйхена, Э. фон Саломона, Г. Шварца и многих других “революционных консерваторов”. Однако своё наиболее чистое и концентрированное выражение они получили в публицистике Артура Мёллера ван ден Брука, который стоял у истоков немецкого “революционно-консервативного” движения и которому оно во многом было обязано своей “восточной ориентацией”. Более того, творчество этого автора даёт основания полагать, что и сама идеология немецкого “революционного консерватизма”, формировавшаяся под его непосредственным влиянием, содержит немало заимствований из русской культурной и идейно-политической традиции8.

Ввиду трагических последствий, которыми обернулся для нашей страны взлёт немецкого национализма в XX столетии, обнаружение “русских корней” в родословной немецкой “консервативной революции” может шокировать не меньше, чем нынешнее увлечение её идеями некоторых российских интеллектуалов. Но, думается, тем более поучительны уроки, которые заключены в творческом наследии А. Мёллера ван ден Брука - мыслителя, выступавшего посредником между “Русской идеей” и идеологией немецкого национализма и парадоксальным образом сочетавшего благоговейный интерес к России с планами “благотворной” для неё германской экспансии на Восток.

В блестящей плеяде немецких литераторов первой четверти XX в. Мёллер был если не самой яркой, то наиболее разносторонней фигурой. Свой творческий путь он начинал как переводчик и издатель иностранной беллетристики, литературный критик и эссеист, искусствовед и культуролог. С успехом выступая на каждом из этих поприщ, Мёллер успел внести к началу первой мировой войны весомую лепту в культурную жизнь кайзеровской Германии. Однако его литературные и издательские заслуги вскоре померкли перед той репутацией немецкого националиста, которую он снискал, оставив в годы войны служенье музам и посвятив своё перо политической злобе дня. Вклад Мёллера в развернувшуюся после войны борьбу антидемократических и националистических сил Веймарской Германии не раз отмечали многие, в том числе самые именитые представители этого лагеря. Так, М.Х. Бём называл его первооткрывателем ценностей всего немецкого “правого” движения, а Э.Ю Юнг вспоминал о нём как о “гении, прозревшем то, что составляет ядро всего мировоззрения немецкой революции”9. Заслуги Мёллера перед этой революцией признал и А. Гитлер, сказавший ему как-то в начале своей карьеры: “У Вас есть всё, чего недостаёт мне. Вы разрабатываете духовное оружие для обновления Германии. Я же не более, чем барабанщик и собиратель сил. Давайте работать вместе!”10.

Несмотря на то, что сотрудничество Мёллера с будущим фюрером не состоялось, его имя часто ассоциируется с национал-социализмом и упоминается в ряду идейных наставников Гитлера. Этой мрачной известностью он во многом обязан своему главному сочинению, которое было опубликовано незадолго до его смерти и название которого - “Третий рейх” - приобрело зловещий смысл после прихода нацистов к власти11. Данное обстоятельство обычно заслоняет собой другой важный факт литературной биографии Мёллера - издание им первого на немецком языке полного собрания сочинений Ф.М. Достоевского. Во всяком случае, этот выдающийся вклад немецкого националиста в диалог культур Германии и России до сих пор практически не привлекал внимания советских и российских авторов. Тем более они не пытались вникнуть в хитросплетения литературных и политических пристрастий этого “наиболее популярного барда германского национализма”12.

Думается, всестороннему разбору взглядов Мёллера в отечественной ис­ториографии мешала прежде всего обязательная для историков-марксистов “классовая” трактовка нацизма, которая заставляла видеть в авторе “Третьего рейха” всего лишь выразителя интересов германских монополий. Впрочем, и вне марксистской парадигмы трудно представить, что человек, прослывший предтечей нацизма, мог быть искренним поклонником великого русского писа­теля. В самом деле, ничто не кажется более враждебным людоедской доктрине германского фашизма, чем проповедь Достоевского о русской “всечеловечности”. Не случайно именно в этой проповеди в России часто ищут спасе­ние не только от нравственных пороков, но и от всякого рода политических экс­цессов. Так, ещё недавно Ю. Карякин, имея в виду гуманизм Достоевского, вы­сказывал надежду на то, что “хорошая литература” станет, наконец, “фактором очеловечения политики” и даже “непосредственной спасительной силой”13. Стоит заметить, что вера в спасительную миссию литературы присуща не только рос­сийской духовной традиции. За пределами нашей страны она с особой силой проявилась в немецких интеллигентских кругах незадолго до установления нацистской диктатуры в Германии. Одним из самых страстных по­борни­ков идеи “очеловечения политики” литературой здесь был А. Мёллер ван ден Брук.

Артур Мёллер родился в Золингене на Рейне в 1876 году. Звучный псевдо­ним, под которым будущий идеолог немецкого национализма войдёт в историю, он сочинил себе в юности, соединив фамилии отца и матери, голландки по про­исхождению. Сын образованных и обеспеченных родителей, Мёллер не смог получить систематического образования. Бросив гимназию до её окончания, он приобщился к богемной жизни Берлина, Лейпцига и Эр­фурта. Его “университетами” стали художественные мастерские и галереи, те­атры и варьете, литературные кафе и читальные залы библиотек14. Рано женив­шись, он перешёл к оседлому образу жизни и литературному творчеству. Уже во второй половине 90-х гг., Мёллер не без успеха пробует свои силы в качестве переводчика произведений Э. По, Г. де Мопассана, Д. Дефо и других авторов. Тогда же он написал свои первые литературно-критические этюды, в которых про­явил редкие для самоучки чутьё, проницательность и кругозор15.

В 1902 г. молодой литератор оставил жену, ожидавшую от него ребёнка, и, уклоняясь от призыва в армию, перебрался в Париж. Именно здесь в доброволь­ной эмиграции взгляды Мёллера стали приобретать всё более заметный национа­листический оттенок. “В те годы, - вспоминал он позднее, - я обратился к совер­шенно иным вещам. На место “литературы” пришла жизнь. Я был заграничным немцем. Я ощутил разницу между нациями. Я почувствовал, что предстоит вели­кое противостояние”16. Следует, однако, признать, что обострившееся чувство национальной принадлежности не лишило новоиспечённого патриота способно­сти ценить достоинства иных культур. Об этом свидетельствует начатая им в по­ездке по Италии и ставшая настоящим гимном этой стране книга под названием “Итальянская красота” .

Секрет очарования и преемственности итальянской культуры Мёллер видел в проникновении вечного духа, рождённого ландшафтом Апеннин, в кровь наро­дов, которые сменяли друг друга на его пространстве. Очевидно, что данный подход имел достаточно универсальный характер, чтобы служить объяснению не только итальянских красот. Речь шла об оригинальной культурфилософии, кото­рая включала в себя элементы входивших в моду геополитики и расовой доктрины. Правда, Мёллер, чтивший Х. Чемберлена и К. Хаусхофера и охотно оперировавший понятиями “пространство”, “почва”, “раса” и “кровь”, так и не принял ни той, ни другой теории в их “чистом” виде. Говоря о геополитике он признавался, что не понимает, почему остающееся всегда неизменным простран­ство не рождает из себя каждый раз одну и ту же историю17. Что же касается тра­диционного биологического расизма, то он представлялся Мёллеру излишне “материалистическим”. Учению о расовой чистоте он противопоставлял понятие расовой общности, под которой подразумевалось единое культурное сознание народа. К тому же, Мёллер видел в истории постоянное торжество “духа” земли над “кровью” населявших её людей. Поэтому расы как таковые были для него лишь “сырьём” человеческой истории, которая творится народами, возникаю­щими из смешения рас. Думается, иной подход вряд ли мог позволить немецкому националисту оставаться поклонником культурных традиций чужих стран, особое место среди которых он неизменно отводил России.

Примечательно, что Мёллер заявил о себе как страстном поклоннике рус­ской духовной культуры именно в период становления своих националистических взгля­дов. Её достоинства были обусловлены для Мёллера в первую очередь “молодостью” породившего её народа, ещё не успевшего, как полагал культурфилософ, оторваться от своих “корней” и потому исполненного творческих сил18. Кроме того, русская история представлялась ему цепью непрерывных страданий, которые сделали русских “не только смиренными”, но и “глубокими”. Поэтому “русский гений, - писал он, - это гений душевных переживаний”. Эти “гениально-душевные” задатки, которые Мёллер считал в равной степени чисто русским и общечеловеческим достоянием, раскрылись для него не только во врождённой религиозности русских, но и в их великой литературе XIX в.. В ней же, как он полагал, было впервые высказано то, чем, собственно, является славянство: “всё то, что эта раса молча выстрадала в течение двух тысячелетий и то, чем она предстала перед собой в порыве самопознания”19. Если русская литература являлась в представлении Мёллера ”величайшим творением славянства”, то бесспорно лучшим из русских писателей был для него Достоевский20.

Увлечение Мёллера русской беллетристикой вылилось в организацию им первого в Германии издания полного немецкого собрания сочинений М.Ф. Достоев­ского. Результатом этого поистине подвижнического труда, начатого при со­действии четы Мережковских в 1906 г. и завершённого в 1919 г., стали двадцать два прекрасно оформленных и пере­ведённых тома произведений великого русского писателя21. Не будет преувеличением сказать, что данная публикация явилась важнейшим событием духовной жизни Германии начала XX века. Её результатом стал настоящий культ Достоевского, который сохранялся в немецких читательских кругах и в годы первой мировой войны, и после её окончания22. В прививке немецкой публике любви к русскому классику Мёллер сыграл решающую роль не только как издатель, но и как интерпретатор его произведений. В блестя­щих вступительных эссе он внушал читателям свою любовь к творчеству Досто­евского, а заодно и поныне живущий миф о якобы воплощённой в нём “загадочной русской душе”.

В глубинах этой души Мёллер находил не только следы перенесённых страданий, но и свидетельства её постоянной конфронтации с европейским культурным влиянием. И если русская литература представлялась Мёллеру “истинным лицом” породившего её народа, то это означало также её способность отражать всё исконное, сохранённое или, наоборот, наносное, усвоенное Россией в ходе её многовекового диалога с Западом23. В результате сама русская классика приобретала два лика, один из которых был обращён к русскому прошлому, другой - к европейскому настоящему. Поэтому Мёллер мог называть её “самой патриархальной и самой современной из всех литератур”, “глубже всего укоренённой в первобытных и природных состояниях человечества и в то же время дальше всего проникающей в круги тех времён, которые открылись нам только сегодня”24. Этой двойственностью немецкий литератор объяснял бесценную способность русских беллетристов к предельно чёткой и последовательной постановке тех проблем, которые вставали на Западе лишь в “смутном и неявном виде”. Он особенно ценил то, что эти проблемы - “свободы и воли, власти и права, добра и зла” - находились здесь в связи с русским внутренним миром, а значит, “с той душевностью и человечностью, которые вообще только возможны”25. Таким образом Мёллер находил в русской литературной классике наиболее глубокое обоснование “смысла сегодняшней и завтрашней жизни, который по большому и вечному счёту является лишь повторённым смыслом жизни, прожитой нами вчера и позавчера”26. Этот смысл, как он полагал, “чище и величественнее всего” раскрывается в творческом наследии “центрального гения” русской литературы - Достоевского27.

Естественно, что размышляя над произведениями Достоевского, Мёллер искал ответ прежде всего на те вопросы, которые занимали его в ходе осознания собственной, немецкой на­циональной принадлежности. Уже поэтому Достоевский был для него больше, чем великий писатель. То “большее”, что Мёллер открыл в своём кумире, он вы­ражал понятиями “великий мистик”, “великий этнопсихолог”, но чаще всего - “великий националист”. В его текстах эти слова имели схожий смысл и звучали как почётные звания, к которым он, бесспорно, мог бы добавить ещё одно: “великий учитель”. Действительно, русский классик во многих отношениях слу­жил будущему идеологу немецкого национализма наставником и примером для подражания. Прежде всего у Достоевского Мёллер учился верить в избранность своего народа, видеть в нём высшую ценность и пророчествовать о его великом предназначении.

В своих размышлениях о Достоевском Мёллер отмечал тот, по-видимому, важный для него факт, что русским патриотом писатель стал на чужбине, вблизи наблюдая европейскую жизнь и проникаясь к ней отвращением28. Здесь звучит намёк на сходство жизненных обстоятельств Достоевского и самого Мёллера - нечто подобное он писал впоследст­вии и о собственном опыте заграничной жизни. Ему, как раньше Достоевскому, казалось, что он воочию убедился в “духовной нищете” современной ему Европы и разглядел пропасть, отделявшую её уже не только от России, но и от его родной Германии. Как полагал Мёллер, именно европейские впечатления привели Дос­тоевского к выводу о необходимости для русских стать “русскими во-первых и прежде всего”, а также к мысли о том, что только осознав себя в этом качестве русский человек поможет европейцам “снова стать людьми”29. Таким образом Мёллер прямо указывал на источник, из которого вытекал и его собственный не­мецкий национализм, и, как он полагал, русский патриотизм его кумира. Этим источником была нелюбовь к современному Западу и неприятие базисных ценно­стей его культуры30. Именно эти мотивы Мёллер особенно бережно прослеживал в художественных произведениях и публицистике своего любимого писателя.

Ни вера Достоевского во “вселенскую отзывчивость русской души”, ни его известные признания в любви к “европейскому кладбищу” не помешали Мёллеру уловить неприязнь его наставника к современной Европе, в которой “всё подкопано и может быть завтра же рухнет бесследно во веки веков”31. В представлении самого немецкого националиста Запад ассоциировался с распадом и смертью ор­ганического народного целого. Поэтому с пылом истинного славянофила он осу­ждал “безрассудство Петра Великого”, открывшего свою страну Европе и нахо­дил последствия этого шага разрушительными для России32. Однако творчество Достоевского, как, впрочем, и вся русская литература, убеждало Мёллера в том, что даже после “роковых” петровских реформ Россия сумела сохранить в толще народной жизни свою стихийную силу и самобытность. Все привлекательные черты духовной жизни России - будь то русская набожность или русский юмор, русская чувственность или русский консерватизм - он так или иначе сводил к русскому антизападничеству.

Столь пристальный и неослабный интерес немецкого националиста к чужой стране и культуре кажется не совсем обычным. Основную причину своей тяги к России Мёллер открыл сам, признав однажды, что “немцам недостаёт безуслов­ной русской духовности” . Эта духовность, пояснял он, “нужна Германии как противовес против западничества”, “как восточное дополнение нашей собствен­ной духовности”. Она связывает Россию с Германией тем больше, “чем менее за­падной, чем подлиннее русской, славянской, византийской... она является”33. Од­нако под “русской духовностью” Мёллер понимал не самобытную культуру Рос­сии или какое-то её исконное свойство. Он связывал с ней не патриархальную старину саму по себе и даже не способность хранить эту старину в первозданном виде. На этот счёт немецкий “славянофил” не обманывался: следы пагубной экспансии Запада он видел в России всюду.

Скорее всего, “русская духовность” означала для Мёллера способность идти до последнего предела в раскрытии тех психо­логических потрясений, которые возникают из конфликта противоположных начал - своего, национального и наносного, западного. Именно в напряжённой работе расколотого сознания, не исключавшего, но, наоборот, вбиравшего в себя Запад, состояло для Мёллера величие русской литературы и актуальность посла­ния Достоевского. Эта способность к беспощадному и мучительному самопознанию, обещавшая искупление “смертного греха” западничества, заставляла Мёллера весьма серьёзно относиться к пророчеству своего кумира о ско­ром рождении “русского Христа”, “Христа сегодняшнего дня”, который явится “обороной от Запада” не только для России, но, возможно, и для Германии34.

Надежда, которую Мёллер связывал с “безусловной русской духовностью”, была тем сильнее, чем тлетворнее ему представлялось влияние Запада на его соб­ственную страну. Явно противореча знаменитым пассажам из “Пушкинской речи” своего кумира, Мёллер называл “полное самоотречение" в отношениях с Западом не достоинством, но слабостью, свойственной не столько России, сколько Германии35. Но, сожалея о потере соотечественниками “духовного суве­ренитета”, он, всё же, не терял веры в их способность свернуть с “порочного” западного пути и обратиться к собственным ценностям. Эту уверен­ность в него также вселял Достоевский, причём не только силой русского при­мера, но и указаниями на таящийся в самой Германии антизападнический потен­циал36.

Так, высшей похвалой Германии звучал для Мёллера и его соратников - немецких патриотов “нового” закала - отзыв русского писателя об их родине, как “вечно протестующей” против Запада стране37. В идейном наследии Достоев­ского Мёллер нашёл и такое объяснение этому “вечному протесту”, которое легко оборачивалось пророчеством о великом предназначении Германии и её грядущем торжестве над Западом. Оно открылось ему в рождённом немецкой романтикой и развитом Достоевским мифе о “молодых" народах, которые в из­бытке жизненных сил бросают вызов “старым” нациям дряхлеющей Европы. Молодость немцев Мёллер порой обосновывал ссылками на чисто биологический факт быстрого роста их численности. Однако в конечном счёте в основе проти­вопоставления “молодых” и “старых” народов лежали не столько количественные, сколько качественные показатели. Молодость означала для Мёллера не возраст в его обычном понимании, но сохранённую (хотя бы и на протяжении долгого времени) близость к животворным природным истокам. По­этому оппозиция “молодых” и “старых” народов несла в себе, с одной стороны, почвеннический идеал органически слитной народной общности, а с другой - противоположное этому идеалу, но неизменно связанное с ним представление о погрязшем в индивидуализме западном обществе. В конечном итоге возраст народа, а значит и прочность скрепляющих его уз, стал в интерпретации Мёллера признаком принадлежности к одной из двух абстракций - “Востока” или “Запада”, антагонизм которых был излюбленным мотивом культуркритики начала XX века. Впоследствии, став идеологом “революционного консерватизма”, он вложит в эти понятия дополнительный смысл, сделав синонимом “молодости” того или иного народа “социализм”, а “старости” - либерализм.

Заражаясь от Достоевского способностью боготворить собственный народ, Мёллер с го­дами охладевал к идее русской “богоизбранности”. Но, вместо того, чтобы оспаривать её напря­мую, он уже в эмиграции завёл разговор о великом предназначении самих немцев. Допуская, что его народ, всё же, не столь молод, как русский, Мёллер на­стаивал на способности немцев к духовному “омоложению”. Он убеждал своих соотечественников, что обрести эту утраченную другими европейцами возмож­ность они смогут обратившись к Востоку. “Чем больше мы вби­раем в себя Запад, - заявлял он, - тем ближе мы к роковой судьбе всех ста­рых народов. И наоборот, чем больше сил мы впи­тываем с Вос­тока в расовой, хозяйственной, политической и духовной сферах, тем больше мы омолаживаем себя как народ”38. Туманные и патетичные формулировки, в которые облекались призывы Мёллера “обратиться к Востоку”, часто оставляли простор для фантазии, в том числе ассоциаций с романтическими похождениями графа Дракулы. Несмотря на настойчивость подобных призывов, их автор мало заботился об описании конкретных форм предстоявшей смычки с Востоком. Однако в контексте его творчества данная идея со временем приобретёт экспансионистское, хотя и лишённое откровенно агрессивных обертонов звучание.

В немецком “продвижении” на Восток для Мёллера заключался залог не только спасения Германии, но и выполнения её призвания в мире. Однако для того, чтобы эта миссия испол­нилась, немцы, по его убеждению, должны были “стать немцами во-первых и прежде всего”. Формулируя данную задачу, Мёллер не скрывал, что перефразирует известный призыв Досто­евского к своим русским соотечественникам “стать русскими во первых и прежде всего”39. По существу, будущий идеолог немецкого национализма взял на себя в отношении немцев ту же роль “воспитателя” нации, в которой, как он постоянно подчёркивал, для русских выступал Достоевский. Но если Достоевский воздейст­вовал на русское сознание прежде всего своими художественными произведе­ниями, то Мёллер избрал для аналогичной цели публицистику. Возложенной на себя задаче он остался верен до конца жизни и посвятил ей всё своё даль­нейшее творчество.

Первым шагом в этом направлении стала серия биографических эссе о вы­дающихся государственных деятелях, писателях, философах и художниках различных эпох немецкой истории. Начатая Мёллером на чужбине и длившаяся шесть лет работа над этой серией вылилась в издание восьми томов под общим названием “Немцы”, которые автор адресовал молодому поколению соотечественников с тем, чтобы морально подготовить его к назревающей схватке с Европой40. Патриотический пафос, которым был наполнен этот труд, дал Мёллеру основание в буквальном смысле приравнять своё перо публициста к штыку сол­дата. Начав публикацию “немецкой” серии, он обратился в Военное министер­ство Германии с ходатайством учесть работу над ней в качестве обстоятельства, позволяющего со снисхождением отнестись к его прежним попыткам избежать службы в немецкой армии. Так или иначе, конфликт с властями был ула­жен и в 1907 г. бывший “уклонист” смог вернуться на родину41.

Уже стоя на националистических позициях, Мёллер продолжал ратовать за немецкий “универсализм”, способный покорять пространство чужих культур и впитывать из них то, что поможет укрепить национальное единство самих немцев42. В ходе публикации сочинений Достоевского и одновременной работы над “Немцами” у Мёллера родилась идея фундаментального труда о “ценностях” различных народов. Составленный им план предусматривал написание трёх томов, в один из которых должны были войти книги под названиями “Немецкое мировоззрение” и “Русская душа”43. Таким образом будущий идеолог немецкого национализма надеялся открыть соотечественникам “истинные” ценности взамен “ложных” идеалов новоевропейской культуры. Свою “переоценку ценностей” он начинал в окружении представителей литературного и художественного авангарда в этико-эстетической сфере, казавшейся тогда ещё очень далёкой от политики. Заговорив о национальной природе высших ценностей, а также о том, что только такие ценности должны лежать в основе искусства, Мёллер сделал решающий шаг к наполнению ницшеанского бунта против духовных устоев буржуазного общества всё более отчётливым политическим содержанием. Следующим логическим шагом на этом пути стал его призыв к соединению политики и культуры44.

Первая мировая война помешала Мёллеру довести до конца задуманный им труд о ценностях народов (свет увидела только книга об “Итальянской красоте”). Зато его мечта о синтезе культуры и политики казалась в воюющей Германии почти воплотившейся в реальность. Вызванная войной и вылившаяся в мощный поток “патриотических” сочинений45 политизация немецкой культурной элиты сопровождалась её настойчивыми попытками стереть грань, отделяющую политику от культуры. Охваченное этим стремлением интеллигентское сознание порой воспринимало его как свидетельство своей аполитичности. На самом же деле оно наделяло политику изначально несвойственными ей, как правило, “возвышенными” принципами и целями46. Только этим можно объяснить тот восторг, с которым цвет немецкой интеллигенции приветствовал в 1914 г. начавшуюся мировую бойню47. Вдохновить на оправдание войны таких мыслителей, как Э. Трёльч, Ф. Мейнеке, Г. Зиммель, П. Наторп, А. Вебер или Т. Манн могли только мессианские представления о “мировом призвании” Германии, якобы заключавшемся в спасении культуры от натиска “бездуховной” цивилизации Запада. Военную публицистику этих и многих других авторов (как, впрочем, и их русских собратьев по перу) наполняли мотивы, которые были сродни мыслям Достоевского о “полезности” войны, предпринимаемой “для идеи, для высшего и великодушного принципа, а не для матерьяльного интереса, не для жалкого захвата, не из гордого насилия”48.

Схожие, по сути, мессианские ноты ещё до начала войны звучали и в сочинениях Мёллера. В этом вопросе он прямо указывал на “духовный империализм” Достоевского как образец, достойный восхищения и подражания. В пылком стремлении русского писателя “расширить сферу господства своего государства” он видел империализм “в одно и то же время консервативный и мессианский, вытекающий из русского предназначения, из предания, которое передаётся из прошлого в будущее. Хозяйственный империализм он оставлял Европе”49. Правда, по мере обострения отношений Германии и России империализм самого Мёллера постепенно утрачивал свои “духовные” компоненты и вылился, в конце концов, в “самую чистую версию немецкой социал-империалистической теории”50. Одним из постулатов этой теории стало вызревшее в конце концов убеждение, что “Россия слишком велика для России”, в то время как “Германия слишком мала для Европы”51.

Как только началась война, Мёллер ушёл добровольцем на Восточный фронт. Таким образом его личный пример демонстрировал богатство метаморфоз немецкой “тяги к Востоку”, а заодно и эстетического неприятия мещанского, “западного” по своей природе буржуазного мира. Надевая солдатскую форму, бывший космополит порывал с этим миром, но сохранял то, что роднило его с богемой. Как и в случае с Э. Юнгом, его идеал оппозиционного художника трансформировался в борющегося солдата52. Такая трансформация не кажется неожиданной, если принять во внимание подмеченное тогда же Т. Манном “внутреннее родство” между искусством и войной, между художником и солдатом, которые одинаково презирают буржуазный уют и утверждают себя в моральном радикализме и предельной самоотдаче. В этом для Манна заключалась природа огня, которым “так загорелись сердца поэтов тотчас, как началась война”53.

“Огонь”, о котором писал Т. Манн, безусловно пылал и в груди Мёллера. Однако расшатанное здоровье уже не позволяло ему нести строевую службу и поэтому через несколько месяцев окопной жизни он был откомандирован с фронта в Бюро печати и пропаганды Главного командования сухопутных сил54. На поприще психологической мобилизации воинствующий националист, вступивший в духовное противоборство с Европой ещё до начала военных действий, оказался в своей стихии. Но, следует заметить, что даже в обстановке всеобщего военного угара Мёллер не переносил на русский народ своей нелюбви к Российскому государству, которое считал чужеродным “западным наростом” на русском “народном теле”. Не создал он и апологии “немецкой” войны, сравнимой по блеску и пафосу с военными публикациями В. Зомбарта, М. Шелера или того же Т. Манна55. Долг немецкого патриота Мёллер исполнил иным образом, написав в годы войны своё самое глубокое по содержанию и изысканное по форме произведение - небольшую книгу под названием “Прусский стиль”56. Стремясь представить в ней морфологию прусской культуры, он сплёл в один прихотливый узор свои размышления о прошлом и настоящем Пруссии, её природе и архитектуре, народе и королях. В то же время задача, которую ставил перед собой автор - постичь и отразить “прусскую сущность” - имела для него актуальный политический смысл.

Воспевая “прусский стиль”, Мёллер не упускал из виду вызванную войной необходимость концентрации национальных сил. В связи с этим он был вынужден пересмотреть свои прежние представления о том, что, собственно, следует считать “истинно немецким”. Прежде, в своей серии о знаменитых соотечественниках, Мёллер рисовал широкую панораму немецких типов, совокупность которых воплощала для него немецкий дух во всём многообразии его проявлений. В этом многообразии для него заключались и сила национального характера, и бесспорное достоинство немецкой культуры. Теперь же он находил в немецкой разносторонности не благо, но угрозу существованию нации. Немецкой “аморфности” Мёллер противопоставил “прусский дух”, нашедший своё воплощение в активной и монолитной прусской государственности. Отныне перестройка немецкого государства по прусскому образу представлялось ему насущной необходимостью для всей немецкой нации и важнейшей задачей для самой Пруссии. Другой, смежной задачей он полагал усвоение немцами прусских качеств, того строгого стиля, которому пруссизм обязан своими достижениями в колониальной, военной и политической областях. Тем самым Мёллер как бы ещё раз перефразировал старую максиму Достоевского: немцы обязаны “стать пруссаками во-первых и прежде всего”. Сложившийся на прусской почве человеческий тип - стойкий, связанный прочными духовными узами со своим народом и готовый к самоотречению во имя “высших ценностей” - явился для него прототипом идеального немца, которого ещё только предстояло воспитать.

Книга о “Прусском стиле” стала последним культурфилософ­ским произведением Мёллера. После её появления в 1916 г. он окончательно вступил на стезю политической публицистики. Впрочем, превращение тонкого цени­теля культур в политического эксперта ещё не означало одновремен­ного поворота лицом к реальности. Подобно многим представителям националистического лагеря Мёллер, невзирая на всё более близкую перспективу разгрома Германии, вынашивал идеи её духовного обновления в войне и послевоенной гегемонии в Европе. Когда катастрофа, наконец, разразилась и охваченная революцией Германия подписала безоговорочную капитуляцию, он взялся за разработку столь же утопических проектов полюбовного мира с заклятыми врагами. К концу войны певец “Прусского стиля” стал достаточно значительной фигурой в националистическом лагере Германии, чтобы выступить со своими планами не только перед немецкой, но и мировой общественностью. Вскоре после заключения перемирия он написал книгу “Право молодых народов”, которая по претенциозности замысла соперничала с другими документами эпохи, также декларировавшими “права народов” - “Декретом о мире” В.И. Ленина и “14 пунктами” В. Вильсона57. Работа Мёллера, изданная при поддержке германского Министерства иностранных дел, содержала обоснование целей, которые Германия пре­следовала в войне, и надежд, которые продолжали питать немцы в пред­дверии мирной конференции.

Центральной идеей книги Мёллера, как явствует уже из её названия, стал миф о “молодых” народах. В противоборстве “молодых” и “старых” народов автор видел неумолимый закон природы, а также истории, которая всегда оставалась для него “природным процессом”58. С этой точки зрения ему открывался не только исторический смысл прошедшей войны, но и бессмысленность её финала. Разгром Германии представлялся Мёллеру несправедливостью всемирно-исторического масштаба, поскольку поверженной здесь оказалась сила, которая объективно “более других нуждалась в победе”. В осознании открывшейся истины Мёллер написал не только апологию побеждённой Германии, но и наметил фантастические перспективы послевоенной немецкой экспансии. В “стране сказочных грёз”, в которую Германия превратилась на время перемирия,59 эта утопия, возможно, не казалась бы столь смелой, будь она предназначена исключительно для внутреннего “немецкого” потребления.

Подчёркивая разницу природных потенциалов, заложенных в “старых” и “молодых” народах, или говоря о противоположности их духовных и политических предпочтений, Мёллер постоянно возвращался к тому различию между ними, которое волновало его больше всего: “богатству” первых и “бедности” вторых. У “старых народов, - сетовал он, - есть всё, что им нужно. У них есть почва. Они владеют и потребляют. Они сохраняют с миром всё, что наследуют и получают с ним больше того, в чём могут нуждаться.”60. В сравнении с избыточным “довольством и достатком” в котором живут “старые” народы, положение их “молодых” соперников казалось Мёллеру тем более отчаянным и несправедливым. Главный источник этой несправедливости заключался для него в неравномерном распределении пространства между способными к быстрому росту “молодыми” и утратившими такую способность “старыми” народами.

Невозможность для “молодых” народов существовать в пределах их прежних границ казалась Мёллеру самоочевидной: “Все старые народы сегодня могут жить в своих странах, все молодые народы жить в своих странах не могут”61. Именно с этим обстоятельством было связано то “право молодых народов”, о котором возвещал миру немецкий националист, и которое оказывалось в конечном счёте правом на дополнительное жизненное пространство. “У молодых народов нет ничего, - писал Мёллер, - у них есть лишь они сами в том месте, в котором они находятся, с теми притязаниями, которые они несут в себе и с правом на реализацию этих притязаний”62. “Каждому народу своё, - заявлял Мёллер, - молодым народам своё, и старым - свое”. “Молодые народы, - уточнял он, - не требуют ничего, кроме пространства, на котором смогут жить и творить... Они претендуют быть на земле там, жить и работать там, где им укажет природа”63. Однако столь смело заявленные претензии не были призывом к продолжению старого пангерманского курса. Наученный опытом войны, Мёллер признавал, что в Европе теперь “не завоевать и пяди земли”. Наоборот, по его мнению, Германия должна была повернуться спиной к Западу и направить всё своё внимание на Восток. Он убеждал читателей, что только на этом пути “немецкая проблема” сможет найти своё решение. Таким образом давнишняя вера поклонника Достоевского в духовное спасение, которое придёт в Германию с Востока, вылилась в призыв к немцам самим двинуться в этом направлении. При ближайшем рассмотрении легко заметить, что суть его плана вполне может уместиться в коротком девизе: “народ без пространства”.

Всю первую половину 1919 г., пока главы держав Антанты утрясали в Париже условия мира, по всей Германии те же вопросы обсуждались в бесчисленных союзах, партиях и клубах, многие из которых возникли лишь с одной целью - разъяснять соотечественникам сущность “немецких интересов”. Одним из таких объединений стал сложившийся вокруг Мёллера и его друзей, Г. фон Гляйхена, Э. Штадтлера и М.Х. Бёма кружок влиятельных издателей и публицистов национально-консервативной ориентации. Летом 1919 г., после подписания Версальского мира и учреждения Веймарского режима, этот кружок оформился в так называемый Июньский клуб. Вскоре он стал элитарным дискуссионным объединением Берлина и интеллектуальным центром националистического движения, направленного против “внешнего Запада” в лице Антанты и “внутреннего Запада” - Веймарской парламентской демократии64. Для проведения этой борьбы “Июньский клуб” располагал собственным журналом “Гевиссен” (“Совесть”), который при небольшом тираже доносил свои идеи до множества других изданий, пользовавшихся популярностью среди правонастроенной интеллигенции и членов военизированных формирований. При клубе, проводившем не только дискуссии и встречи, но и учебные занятия, существовал и собственный политический колледж. Наличие смежных организаций, в том числе “Объединения за национальную и социальную солидарность” Гляйхена и “Антибольшевистской лиги” Штадтлера, а также сети персональных связей по всей Германии дало повод называть возникшее таким образом движение “Ринг” (“Круг”). Центральной фигурой этого круга, сплачивавшего “национально мыслящих” немцев, и главным идеологом так называемого младоконсерватизма, которым вдохновлялось большинство его участников, был Мёллер ван ден Брук65. Как он постоянно подчёркивал, его соратников - “молодых” консерваторов - отличало от консерваторов старого закала стремление не к реставрации старого, но к воссоединению с “ценностями нации”. Вскоре “младоконсерватизм” превратился в одно из основных течений развернувшейся в Германии “консервативной революции”, а Мёллер - в одну из её центральных фигур.

Понятие “консервативной революции” её исследователи чаще всего относят к тем смежным идейным течениям в Германии Веймарского периода, которые располагались между консерватизмом традиционного толка и национал-социализмом и выступали в качестве "третьей силы" антидемократического фронта66. Смысл этой “революции” большинство историков видит во всеобъемлющем идеологическом наступлении на модерн и весь комплекс идей и учреждений, в котором воплощена либеральная, западная, индустриальная цивилизация67. В вопросе о внедрении самого понятия “консервативной революции” в немецкий политический лексикон на пальму первенства претендуют сразу три литератора - Т. Манн, Г. фон Гофманшталь и А. Мёллер. Точкой отсчёта для исследователей здесь чаще всего служит написанное Т. Манном в 1921 г. эссе, содержавшее восторженный отзыв о мировоззрении Ф. Ницше как синтезе консерватизма и революции, а также призыв к современникам, наполнить консерватизм Духом, способным сделать его “революционнее, чем какое-нибудь позитивистски-либеральное Просвещение”68. Однако начало если не самого “революционно-консервативного” движения в Германии, то его наивысшего подъёма историки неизменно связывают с именем Г. фон Гофманшталя и его выступлением в 1927 г. перед студентами Мюнхенского университета. В своей речи поэт говорил о начале складывания в стране всеобъемлющего, связывающего всех немцев в некую “высшую общность” духовного пространства. Этот процесс был также назван им “консервативной революцией”69. Принято полагать, что это выступление, получившее громкий отклик у общественности, сыграло решающую роль в популяризации “революционно-консервативной” идеи в Германии 70.

В историографии “консервативной революции” А. Мёллер упоминается в качестве первооткрывателя её названия несколько реже, чем оба литературных классика. Но, хотя автор “Третьего рейха” не оставил чеканных определений данного понятия, подобных тем, которые были сформулированы Т. Манном, Г. Гофманшталем или Э.Ю. Юнгом, есть основания полагать, что именно благодаря ему это понятие укоренилось в немецком политическом лексиконе. Прежде всего, своим изданием сочинений Ф.М. Достоевского он сделал доступным для немецкой публики (в том числе Т. Манна и Гофманшталя) отзыв русского писателя о себе и своих соотечественниках, как “революционерах из консерватизма”. Статья Достоевского “Мой парадокс. Утопическое мировоззрение”
  1   2   3   4   5




Похожие:

С. Г. Алленов iconС. Г. Алленов “Консервативная революция” в Германии
Опубликовано: Исторические записки. Научные труды исторического факультета. Выпуск Воронеж. Изд-во вгу, 1997. С. 121-127
С. Г. Алленов iconС. 36-51. С. Г. Алленов Русофильство немецких консерваторов начала XX века
Опубликовано: Вестник Воронежского государственного университета. Серия Гуманитарные науки. 1997. № Воронеж, Изд-во вгу, 1997. С....
С. Г. Алленов iconПрограмма международной конференции: " Консерватизм в России и мире: прошлое и настоящее"
Д. Вульфф (Германия – daad), д и н. К. М. Ячменихин (Украина, Чернигов), д и н. С. В. Кретинин (Воронеж), д и н. Л. М. Искра (Воронеж),...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов