Бумажник icon

Бумажник



НазваниеБумажник
Дата конвертации28.08.2012
Размер268.71 Kb.
ТипРассказ
1. /kids.docБумажник

Юрий Зверев


Рассказы. Цикл «золотое детство»

БУМАЖНИК




Двор детского сада отгораживал от улицы высокий забор. Однажды у забора мы с приятелем нашли бумажник с документами. Мы были уже в старшей группе и понимали важность нашей находки. В бумажнике был и паспорт, и бумаги с печатью, и пропуск на завод.

Мы стали думать, что делать. Отдать бумажник воспитательнице Татьяне Санне? Это было слишком просто. Мы чувствовали себя героями, и нам хотелось совершить благородный поступок – вручить документы хозяину. Но как это сделать? Читать мы не умели, адреса не знали, а потому решили сдать бумажник в милицию.

Когда бабушка пришла за мной, я упросил забрать и приятеля, мы жили рядом. Бабушка завела его домой, а меня оставила погулять во дворе. Вскоре прибежал и приятель. Мы отправились в милицию.

Открыв скрипучие двойные двери, мы очутились в мрачноватом коридоре. У окна стоял стол, заваленный бумагами. За столом сидел милиционер.

– Вам чего? – спросил он.

Мы гордо глянули друг на друга.

– Дяденька, мы паспорт нашли. – Я протянул бумажник.

– Где?

– В садике у забора.

– В каком садике?

– В нашем....

Милиционер рассматривал содержание бумажника.

– Отцы ваши где?

– На фронте! – нас просто распирало от гордости.

Однако милиционер не спешил пожать нам руки за честность.

– А деньги где? – вдруг грозно рявкнул он.

– Ка...Ка-акие деньги?

– Которые вы украли, – в голосе милиционера звучал металл.

Мы обмерли. Такого оборота мы не ожидали.

– Дяденька, что вы такое говорите?

– Знаю я вас! Сперли кошелек, вытащили деньги, да еще прикидываетесь?

– Ма... ма... – захныкал мой приятель.

Я тоже не мог прийти в себя. Подобной обиды от взрослого нельзя было представить.

– Ну, долго я буду ждать?! – милиционер уже видел, что мы не брали деньги, но дожимал – а вдруг?

– Вы... плохой! – У меня перехватило дыхание.

Милиционер посмотрел на нас внимательнее.

– А ну... – он некоторое время раздумывал, – вон отсюда! Шантрапа, карманники! Еще раз попадетесь... вон!

Мы вылетели за дверь. Не помню, как добрались домой. В ту ночь я заболел и провалялся в жару неделю.


РОМАШКА


Стояло сухое, безветренное лето. Во дворе детского сада пожухла трава, и нам уже не хотелось жевать листья пыльных лип. На зубах скрипел песок.

Шла война. Наш город был в глубоком тылу, и мы еще не голодали, но в пище чего-то не хватало и мы охотно поглощали заячью капусту и молодые липовые листочки.
Но это было весной, сейчас же над городом висело душное июльское марево.

В тот день воспитательница Татьяна Санна вела нас на берег Камы собирать ромашку. Мы шли за цветами. Фронту не хватало лекарств, и детские сады были обязаны собирать лекарственные травы. За час мы наполняли душистым ромашковым цветом две-три наволочки. Ромашку сушили и сдавали в аптеку.

Солнце с утра палило, и мы брели, едва передвигая ноги. Я шел в паре с девочкой, которая мне нравилась, но думал о своем. Передо мной шлепали чьи-то стоптанные сандалии, хотелось пить. Сегодня мне было не по себе: болела голова, плохо соображалось.

Вчера мама с бабушкой долго плакали — ночью отец уходил на фронт. Я, конечно, был горд за отца. Мне казалось, что теперь, когда он уходит бить немцев, война скоро кончится, ведь он такой сильный и смелый. Но все равно было как-то тревожно.

Ночью я почувствовал долгий взгляд отца, его губы на своей щеке, но когда окончательно проснулся, дома его уже не было. И я вдруг остро ощутил, что уже никогда не услышу скрипа его сапог, не почувствую свою руку в его крепкой ладони, что мне уже никогда не будет так легко и спокойно, как было с ним. Печаль сжала сердце, и я долго не мог уснуть. А теперь вот я брел, путано вспоминая события минувшей ночи, и тупо следил за шлепающими впереди сандалиями

Вдруг сандалии остановились. Я поднял глаза и увидел, что мы стоим у дверей бывшей школы, недавно превращенной в госпиталь. Мимо нашего строя сновали санитары с носилками. Они снимали раненых с только что подъехавшей машины. Борта полуторки были откинуты и мы впервые увидели раненых. Одни в кузове сидели, другие лежали на носилках. Были слышны стоны. Притихшие, мы глядели на серые, окровавленные бинты, в заросшие, усталые лица.

Раненые, заметив нас, переставали стонать. Некоторые начинали улыбаться. Последними с машины сняли носилки, на которых человек был накрыт черной флотской шинелью. Накрыт он был с головой. На всех других головы раненых были открыты, а здесь... Санитары как-то иначе, суетливее что ли, подхватили эти носилки. Они почти бегом пронесли их мимо нас и скрылись в темном проеме двери. Я посмотрел на Татьяну Санну и увидел в ее глазах слезы. «Он умер» — скорее почувствовал, чем понял я.

Опустевшая полуторка закашляла мотором и укатила, дверь школы захлопнулась, а мы, подавленные и притихшие, тронулись дальше. Снова передо мной замаячили стоптанные сандалии.

Дорога стала подниматься на крутой камский берег. Потянуло прохладой, стали слышны пароходные гудки и шлепание колес буксира, тянущего плоты.

Наш строй оживился, мы любили эти прогулки. С крутого берега открывалась ширь огромной реки с буксирами, баржами и юрким катером «ОСВОД», снующим от берега к берегу. За рекой виднелись крошечные домики и щетка уходящего в синеву леса. Справа, вдоль городского берега, река уходила за излучину, а слева ее километровая ширь тянулась до горизонта, сужаясь и пропадая в белесой дымке за далеким железнодорожным мостом.

Крутой берег спускался к реке двумя откосами. Между откосов бежало железнодорожное полотно. По нему на восток шли составы с углем, а на запад грозно двигались платформы с зачехленными танками. На танках сидели молодые солдаты, мы махали им панамками. Солдаты отвечали нам.

Я вспомнил, что сегодня проспал, не проводил отца, и горький ком снова подкатился к горлу.

Поросшие травой откосы были усеяны душистой ромашкой. Мы принимались за дело, но успевали видеть все: и пушистые клубы кучевых облаков над рекой, и мохнатых жужжащих шмелей, и белый пароход, идущий с Волги.

Так было всегда, но сегодня ничего не радовало меня. Солнце противно слепило глаза, чугунная голова едва поворачивалась. Я отошел в сторону от галдящих ребят и сел на круглый горячий камень, выступающий из травы у края откоса.

Внизу на склоне стоял дом обходчика. Мы знали, что обходчик весной тоже ушел на фронт, и его обязанности выполняла жена. Днем и ночью, в синем мужнином кителе, она выходила на крыльцо и провожала на фронт тяжелые составы, сотрясающие ее домик.

Рядом с домиком обычно играли две девочки, дочки обходчика. Они были погодки, в садик не ходили, всегда были при маме и общения с нами по скромности избегали. Когда на берег высыпала наша шумная орава, они уходили за домик. Сегодня же они просто отошли подальше и оказались внизу, прямо подо мной. Девочки сидели на траве и плели из ромашек венок. В их волосах было по белому бантику. Бантики были похожи на бабочек, присевших на головы девчонок.

Я сидел и тупо смотрел на сверкающую солнечными бликами реку. Печаль разливалась в душе моей.

«Что же теперь будет? — думал я. — Папа, мой папа ушел туда, куда едут веселые солдаты и откуда везут этих раненых. А что, если однажды снимут с машины и его? А что, если, как этого, под черной шинелью?»

Впервые, черное дыхание смерти коснулось моего сознания. Не сказочной смерти, от которой в сказке избавляет «живая вода», а реальной, страшной, той, от которой две ночи голосила тетя Валя, когда ей принесли похоронку. Вот сейчас, в это июльское утро где-то далеко свищут пули и умирают наши отцы. И Ривката, и Сони Эпштейн, и толстого Вовки Попонина...

Невыносимое чувство тоски охватило все мое существо. Я не мог больше выдержать эту тоску и вскочил с камня. Казалось, если я сейчас не закричу, не заплачу, сердце мое разорвется. Не помня себя, я вдруг бросился на камень, на котором сидел, и стал рвать его из земли. Зачем я это делал, я не понимал. Я уперся ногами, налег плечом, и камень вдруг стронулся с места. В следующую секунду он уже как-то сам, почти без моих усилий, поднял влажное брюхо с прилипшим к нему червяком, перевернулся и медленно покатился вниз.

Камень беззвучно набирал скорость, подпрыгивая на еле заметных бугорках. Я смотрел на него, и ужас сковывал все мое существо. Я ясно видел, как сокращается расстояние между булыжником и беззащитными бантиками.

Я уже не мог оторвать взгляд от несущегося вниз камня. В одно мгновение происходящее сорвало с меня пелену бездумного тумана. Смерть ЧЕЛОВЕКА, виновником которой сейчас стану я, вырвала меня из детского мироощущения. Смерть, которую уже невозможно остановить, озарила все острым чувством бесценности жизни.

Мой мозг обгонял события. Камень был еще на полпути, а я уже собственной спиной ощутил его тупой удар. Я уже, казалось, видел, как девочка с венком неестественно дернулась, ткнулась головой в колени сестры и медленно покатилась вслед за камнем.

Еще миг и удар погасит для девочек голубой шар неба. Исчезнет зелень откоса, белый пароход вдали, ромашки... Все исчезнет навсегда, как исчезло для того солдата под черной шинелью. Все исчезнет и для меня — и папа, и солнце, и камень, и сам я растворюсь в черной пелене, уже обступающей со всех сторон.

Камень подпрыгнул еще раз, пролетел над белым бантиком и помчался дольше, к стальным рельсам. — «Не задел», — отметил я угасающим сознанием, и небо надо мной померкло.

Когда я очнулся, увидел встревоженное лицо Татьяны Санны. Она растирала мне виски ладонями, пахнущими ромашкой. — Тебе лучше? — Облегченно спросила она. — Такая жара сегодня...

Она помогла мне встать. Голова моя больше не болела. Вообще не было никаких чувств. Внутри все было выжжено.

Я шагнул к откосу. Девочки по-прежнему сидели и плели венок. Словно сонная рыба, проплыла мысль: "Живые... И небо, и пароход — все живое...»

Я сел на траву и тихо заплакал.


1983 — январь, 1994 г.


ПОРТРЕТ



Было майское воскресное утро. Я сидел на скамейке и скучал. Ребята «бегать» еще не выходили. На глаза мне попался кусок мела. Я провел на асфальте кривую линию. Получился нос. Большой и какой-то знакомый. Не слишком задумываясь, я черкнул еще раз. Вышли под носом усы. И стало понятно, чей это нос. Я очень удивился, подумал и решил нарисовать глаз.

Знакомый профиль рождался как бы независимо от меня. Рука, словно сама, знала, что ей делать. И вот я уже с увлечением ползал по асфальту, ничего не замечая вокруг. Вслед за глазами я нарисовал волосы, вывел линию подбородка, посадил на место ухо.

Я уже не просто рисовал. Я вставал, в волнении рассматривал изображение, добавлял морщинку у глаз, ямочку на подбородке. Знакомое лицо на глазах оживало. Потом я нарисовал китель с орденами. На месте верхней пуговицы засияла маршальская звезда. Последние штрихи я наводил пальцем, мел истерся. Но и работа была закончена.

С удивлением я смотрел на дело рук своих. Мои прежние художества ограничивались разве что надписями на заборах.

Тут я заметил, что рассматриваю рисунок не один. За моей спиной стояли взрослые. Изображение заняло всю прохожую часть. Люди не решались ступать на портрет и обходили его по булыжной мостовой. Многие останавливались посмотреть.

Почему-то очарование вдруг рассеялось. Великий вождь по моей вине перегородил людям дорогу. Но что я мог поделать? Стереть Сталина сандалией? Люди стояли молча.

Чтобы не расплакаться, я убежал. Несколько дней прохожие обходили изображение вождя, а потом налетела весенняя гроза, и портрет исчез.


ШРАМ


Сестре Зине было два годика, когда она тяжело заболела. Сначала поднялась температура, и ей стало трудно дышать. Вызвали врача. Он сказал, что у девочки ангина, выписал рецепт и посоветовал сделать компресс. Но Зине становилось все хуже. К вечеру она совсем не могла глотать, а ночью металась и стонала.

Мама сама была врач. Она лечила женщин. Она видела, что болезнь протекает необычно. Утром она вызвала «скорую помощь». Сестре сделали укол, она несколько успокоилась и уснула. Но через час стала задыхаться еще сильнее.

Мама побежала в институт. В слезах она привела старого профессора. Профессор долго слушал девочку деревянной трубкой, смотрел ложечкой горло, говорил что-то успокаивающее, но ушел смущенный.

Мама с бабушкой точно исполняли все рекомендации, но болезнь грозно наступала. К вечеру девочка осунулась, лицо ее посерело. Мама в отчаянии сидела у ее кровати и плакала. Только легкий свист говорил, что сестра жива.

Наступила ночь. Свистящее дыхание становилось все реже. Девочка уже не металась. Она лежала тихо, только ее заострившийся носик чуть вздрагивал. Глаза проваливались в черные круги орбит.

В полночь началась агония. Маленькое тельце Зины вдруг встрепенулось и стало неестественно дергаться. Из ее горла вырывались хриплые звуки, вместо свиста послышалось бульканье.

Мама вскочила, заметалась по комнате. Со стоном она шагнула к двери, побежала по лестнице. На первом этаже жила ее подруга, тоже врач.

— Фрида! — в отчаянии мама билась в дверь, — Что делать, Фрида.


Дверь распахнулась. Фрида Исааковна будто ждала маму.

— Что сказал профессор? — Что сказал о зеве? Гиперемия?

— Нет, как и раньше... Фрида, она умирает...

Фрида побледнела.

— Это же... абсцесс! Заглоточный абсцесс! Операция...

Срочно! Когда мама и тетя Фрида вбежали в комнату, Зина лежала притихшая и посиневшая. Лишь изредка слышны были тихие хрипящие звуки.

Фрида припала ухом к ее груди.

— Не довезем...

Через раскрытую дверь спальни я видел маму. Она стояла, как мертвая. Лицо ее... Нет, я не могу рассказать, какое у нее было лицо.

Вдруг она метнулась к шкафчику, висевшему над кроватью. Там у нас была аптечка. Мама схватила блестящую металлическую коробочку — стерилизатор. В нем в спирте всегда лежали шприц, скальпель и пинцет. Затем она кинулась к кроватке, схватила Зину.

— Фрида, помоги...

Мама уже укладывала сестру на обеденный стол.

— Ася, ты что? — Фрида в ужасе отпрянула к двери. — Сама?

— Стой! — крикнула мама. — Будешь ассистировать. Мама преобразилась. Голос ее стал твердым, движения точными. В оцепенении я смотрела на маму. Под синим шелковым абажуром я видел ее лицо и голубое тельце сестры в тусклом пятне света. Мама склонилась над столом.

— Ася, я не могу... — простонала тетя Фрида.

— Держи пинцет!

Скальпель уже рассекал кожу на тоненькой шее сестры. Не знаю, сколько прошло времени, но я услышал знакомый свистящий звук. Так еще вчера дышала Зина. Словно накачивали велосипед. Потом что-то булькнуло, свист усилился, перешел в хрипы.

— Дышит! Асенька, дышит, — говорила Фрида сквозь слезы, — губы порозовели...

Мне тоже стало легче дышать. Я ощутил запах чего-то неприятного. Потом мама снова вошла в спальню, достала что-то из аптечки, а, уходя, закрыла за собой дверь. Я больше ничего не видел и вскоре уснул.

Мама вскрыла абсцесс и выпустила из маленького тельца около стакана гноя.

Мамы давно нет, но и сейчас, через сорок пять лет, моя сестра носит на шее шрам — память о той ночи.


ДВА ПРИВОДА


Посвящается Татьяне Авдеевой.


ПЕРВЫЙ ПРИВОД

ЗЮС — сладкий (нем. яз.)


Мне десять лет, у меня первый привод в милицию. Что же я натворил?

Только что закончилась Великая Отечественная война. Появились продукты — американская тушенка и сгущенное молоко. На рынках оживились спекулянты, стало возможным что-то «достать».

Однажды осенью мама принесла с рынка солидный мешок. Точнее, не мешок, а наволочку. Она нередко приносила то полмешка картошки, то капусты. Съестным ведала бабушка и продукты сдавались ей.

Я на эту наволочку вообще не обратил бы внимания, но как-то, придя из школы, обнаружил, что увесистый мешочек очутился висящим на вьюшке голландской печи, то есть под потолком. Сверху он был накрыт куском старой простыни.

В тот день я его просто заметил. Мне было не до него, во дворе меня ждали ребята. Но через день, сидя за уроками, и пытаясь найти ответ задачи на потолке, я снова заметил странный мешок. «Что в нем может быть?» — стал соображать я.

Бабушка возилась на кухне и мне никто не мешал. Я вскочил на мамину кровать, встал на спинку и дотянулся до мешка. Пощупал. Там были камни. Твердые, разной формы, с мой кулак величиной. Были и покрупнее. Их неровные края выпирали из наволочки.

Зачем надо было подвешивать булыжники к потолку?

Я спрыгнул на пол, нашел ножницы и снова залез на спинку. Надо было узнать секрет таинственного мешка. Я подобрался к нему сзади и проковырял дырочку. Из дырки тут же вылез угол одного камня. Он был белый. Белых булыжников я прежде не видел. Я постучал ножницами по камню — звук был глухой. Я наслюнявил палец, приложил к камню и лизнул.

Это был сахар! Не мелко наколотый, который я привык таскать из сахарницы, а кусковой, огромный. И в каком количестве!

Разве я мог остановиться?! Я расширил дырку и, чуть повозившись, вытащил большущий кусман. О подобном я не мог и мечтать. В моих руках был кусок, который не лез мне в рот. Вот это была находка!

Сначала я облизывал кусок, как кот валерьянку. Потом принес молоток и долбанул по чудесному самородку. Кусок развалился на части, способные поместиться во рту.

Я сидел, грыз, сосал, капал липкой слюной на учебник арифметики и чувствовал себя счастливым. Так наслаждался я впервые в жизни.

Это было приятней, чем смастерить рогатку или получить пятерку по ненавистной арифметике. Это было приятнее, чем сходить в кино на «Три танкиста» или даже на «Чапаева». Это была волшебная сказка, вроде «Золушки». Только Золушка пила на балу какую-то дрянь, кажется, шампанское, а я наслаждался настоящим сахаром. А главное, его было несметно много — наволочка была от большой маминой подушки.

Когда бабушка позвала обедать, я был сыт. Кислые щи не лезли. Я отказался даже от рассыпчатой картошки со сметаной, чем изрядно напугал старушку — не заболел ли ее внучек?

Для меня наступила новая жизнь. Раньше после школы, забросив портфель, я обычно убегал к ребятам. Теперь же сидел за столом, обсасывая очередной кусок и наслаждаясь приключениями капитана Немо. Жизнь, наконец, была полной, а отметки меня не волновали. Мешок казался мне неиссякаемым и сладкое мое существование продолжалось всю зиму.

За это время мама не прикасалась к мешку. Жизнь налаживалась, и по карточкам стали давать не только сахарный песок, но даже конфеты «Спорт». Конфетами я тоже не пренебрегал, но мама выдавала их по одной к чаю, а сахару у меня были залежи.

В конце концов, я стал замечать, что мешок несколько похудел. Сначала я пытался попышнее взбивать накидку, но вскоре этот прием перестал давать эффект. К концу зимы мешок обвис, словно из него выпустили воздух.

Где-то в глубине сознания иногда проскальзывала мысль о грядущем возмездии, но я умел загнать ее подальше с помощью очередной приключенческой книги.

Но, как веревочке не виться, конец найдется, и расплата наступила.

К весне маме пришлось прибегнуть к услугам неприкосновенного запаса. Она встала на стул, откинула накидку и обнаружила вместо полноценной наволочки с сахаром жалкую кишку с несколькими большими кусками. Сбоку зияла дыра, в которую можно было просунуть руку.

Мама была поражена. Поскольку в краже нельзя было заподозрить ни кота, ни бабушку, ни маленькую сестренку, роковой вопрос настиг меня.

— Куда ты дел сахар?

Что я мог ответить...

— Съел.

— Ты еще и врать! Кому ты его отнес? На что менял? Говори!

— Правда, съел.

— Пуд сахара съел? Да, ты бы лопнул или заболел. Признавайся!

— Я же не сразу.

— Что не сразу?

Мама никак не могла осмыслить случившееся.

— Съел не сразу.

В конце концов, маме пришлось поверить, но от этого ее гнев не уменьшился.

— Ах, ты! Да, я тебя...

Мама бросилась к шифоньеру, в котором висел папин ремень. Я обрадовался, что конфликт так удачно разрешился и уже скорчил несчастную физиономию, чтобы разреветься, но мама вдруг остановилась.

— Нет, на этот раз я тебя пороть не буду.

Я удивился. Как это? О том, что эта воспитательная мера давно не приносила результата, знали мы оба.

— На этот раз ты своё получишь! Я отведу тебя в милицию, бандит!

Это было что-то новое. В милицию таскали моих старших приятелей, карманников, а также крупных воров, которых оттуда отправляли в тюрьму. Выходит, на этот раз я, действительно, переборщил. И назвала она меня как-то по-новому — бандит.

— Собирайся!

Мама накинула кофту и взяла в руки сумочку.

— Не пойду...

— Пойдешь!

Мама решительно схватила меня за ухо. Я заорал во всю силу легких. Не потому, что было очень больно, а потому, что понимал — на этот раз она не уступит.

Не обращая внимания на мои вопли и выкручивания, мама тащила меня к выходу. Орать во дворе было неудобно, могли услышать приятели. Пришлось умолкнуть. Мама, видя такую покорность, отпустила ухо и взяла меня за руку.

Милиция была за углом. Она располагалась в старинном купеческом особняке.

Мама решительно толкнула дверь и мы оказались в мрачном коридоре. Мы прошли мимо окна дежурного и свернули в еще более темный закоулок. Там вдоль стены стояли обшарпанные стулья.

— Сиди здесь, — сказала мама, — скоро отведут в камеру.

И ушла. «В камеру!» — сердце мое сжалось. Это было уже серьезно. Мои представления о камере были связаны с урками, с ножами и наколками, типа «Не забуду мать родную». В камерах сидела не такая шантрапа, как мои приятели. Камера — это уже пугало.

«Как они меня встретят? И что я им скажу? Посадили за то, что сожрал мешок сахару? Да, мне же никто не поверит!»

Никогда прежде я не попадал в столь дурацкое положение. Раньше было все ясно: натворил — получи ремня, выревелся — живи дальше. Но теперь... Камера, уголовники, решетки...

И удрать было невозможно. Даже, если бы удалось проскочить мимо дежурного, меня вернули бы обратно. Так бывало с дворовыми ворами, когда они сбегали с этапа. Милиционеры уводили их под дулом пистолета, я это уже видел.

Я не знал, что делать: жалостливо заскулить или молча ждать своей участи.

Мамы не было долго — с полчаса. За это время я чуть не напустил в штаны. По крайней мере, передумал всю свою несчастную жизнь — и двойки, и прогулы, и выбитые стекла, и это злосчастный сахар.

Мне казалось, что если я отсюда выберусь, то тут же начну новую жизнь. Буду вести себя так, что даже коту на хвост консервную банку ни разу не привяжу. Никогда, честное октябрятское!

Наконец, где-то далеко хлопнула дверь и я услышал мамины шаги. Она остановилась у окошечка дежурного, что-то сказала ему и подошла ко мне.

— Ну, как? Все понял?

— Все, мамочка!

Впервые в жизни я искренне раскаивался в содеянном.

— Я больше не буду! Забери меня отсюда!

— Да, уж, конечно, не будешь. Где еще раз я столько сахару возьму...

— Я больше ничего не буду. Не только сахар...

— Ну, вставай!

Мама взяла меня за руку, провела мимо дежурного милиционера, за что-то сказала ему «спасибо», и я очутился на свободе.

Сияло мартовское солнце, журчали ручьи, жеребец, запряжённый в пролетку начальника милиции Пермякова, ронял на булыжник жёлтые дымящиеся шары — я был свободен!

Мама молча шагала рядом, не подозревая, каким восторгом ликовала моя душа.

Так закончился мой первый привод. Увы, не последний. Но это было связано уже не с мамой.


ВТОРОЙ ПРИВОД


Нам с приятелем по двенадцать лет. Мы идем по парку культуры имени Горького и оживленно беседуем. Мы рассказываем друг другу удивительную книгу, раздобытую нами только на неделю. Это даже не книга, а набор тонких брошюр с яркими, леденящими душу, картинками на обложке. Книжечек много, больше сорока, поэтому мы читаем их через одну — я четные выпуски, он — нечетные. Читаем по ночам, днем рассказываем друг другу прочитанное. Сериал называется «Тайны пещеры Лейхтвейса». Действие происходит в ущельях Альп, в окрестностях города с таинственным названием Франкфурт-на-Майне.

Благородный разбойник Лейхтвейс совершает головокружительные подвиги — освобождает из рук негодяев прекрасных дам, нападает на кареты вельмож, сжигает их имения, грабит банки и добывает несметные богатства. Кое-что из сокровищ оседает в его пещере, но большая часть их раздается бедным и незаслуженно обиженным людям.

В конце каждой книжки благородный рыцарь попадает в критическую ситуацию. Враги устраивают засады, стараются подкупить его друзей, пытаются поймать его на «подсадную утку» — молодую провокаторшу, играющую роль одинокой обиженной девушки... Козни строятся весьма искусно, и в конце каждой книжки наш герой оказывается в ловушке. Дальше... продолжение следует.

Каждому из нас хочется поскорее узнать, как Лейхтвейс выпутается из очередной неприятности, но это невозможно — следующий номер у приятеля.

Лейхтвейс нас восхищает почти, как Д’Артаньян. Мы жадно слушаем друг друга, дабы цепочка отчаянных подвигов героя не прерывалась.

Мы направляемся к выходу из парка. В парке уже раздаются милицейские свистки, предупреждающие, что время бесплатного посещения парка заканчивается. Вечером вход в парк по билетам. Заработает танцплощадка, оживятся пивные ларьки, откроется бильярдная. Все это нас пока не интересует.

Почти у самого выхода из кустов выходит милиционер. Он подзывает нас пальцем, мы доверчиво подходим. — Мальчики, вы что здесь делаете? — спрашивает он довольно миролюбиво.

— Гуляли. Теперь домой идем.

Милиционер делает к нам шаг и неожиданно хватает нас за воротники курток. В его мощных руках мы висим, едва касаясь земли. Вопросы задавать в таком положении затруднительно.

Милиционер молча поворачивает нас в обратную сторону и решительно шагает к ротонде, превращенной в милицейский участок. Мы пересекаем центральную аллею и, поднявшись на крыльцо, оказываемся в участке.

Помещение это временное. Парковую ротонду обшили досками и получился круглый зальчик. Вдоль его стен стоят несколько стульев. Дежурка в глубине, за дверью. Чтобы попасть в нее, нужно пересечь зал. Однако нас туда не ведут. Милиционер сажает нас на стулья и уходит в дежурку.

Мы никак не может прийти в себя от удивления. За что нас сюда приволокли? Возможно, мы задержались в парке, но он же видел, что мы идем к выходу. Слегка напуганные бесцеремонным обращением, мы сидим и молчим. Ждем, что будет. Из-за двери раздается смех, доносится стук костяшек домино.

Мы сидим уже не менее часа. На танцплощадке давно гремит музыка. Похоже, что о нас забыли. Мы притерпелись к ситуации и начинаем соображать. Я показываю глазами на выход, приятель, похоже, понимает мой знак. Стоит нам вскочить, и в три прыжка мы окажемся на свободе. В парке уже во всю кипит вечерняя жизнь. Если нос к носу не столкнемся со стражем порядка, то добежать до забора и перемахнуть через него нам ничего не стоит.

Мы уже приготовились к броску, но в эту минуту распахивается входная дверь, и два милиционера вталкивают в участок забулдыжного вида мужика, совершенно пьяного.

— Ну, началось! — доносится из дежурки.

Один из притащивших алкаша идет записывать на себя привод, другой подзатыльниками и пинками укладывает несчастного на пол вдоль стенки, прямо напротив нас. Повозившись немного, пьяница засыпает.

Милиционеры уходят, но с улицы доносится женский крик, детский визг и грозный рык очередного блюстителя. Он вводит цыганку, за юбки которой цепляются два немытых пацана. Цыганка на все лады костерит милицию, дети плачут, но милиционер упрямо толкает их в дежурку. Начинается шумная разборка. Театр жизни разворачивается на наших глазах.

Дальше события замелькали, как в калейдоскопе. То и дело дежурные по саду приводили накрашенных нетрезвых девиц, битых и колотых парней, разного рода карманников, среди которых мы даже узнали Сеньку-Шаромыгу с Большевистской.

Подъезжала и отъезжала милицейская легковушка, одних привозили, других, наоборот, вышвыривали за дверь. В дежурке стоял сплошной мат, раздавались глухие кулачные удары, пощечины, постоянно звенел телефон.

Несколько пьяных уже валялись у наших ног. Мы давно забыли о намерении удрать и живо обсуждали разворачивающиеся перед нами события. Зрелище было не менее интересное, чем приключения Лейхтвейса. Для нас раскрывалась незнакомая жизнь, в которой книжной романтикой не пахло.

В дежурку приходили плачущие женщины с жалобами на украденные деньги, приходил жаловаться пожилой, интеллигентного вида гражданин, которого обсчитала кассирша пивного киоска. Жизнь в парке кипела, и кипела жизнью наша ротонда. За этот вечер мы насмотрелись и наслушались такого, чего не нашли бы ни в какой книге.

Подъехал спецавтобус из вытрезвителя, и санитары в бывших когда-то белыми халатах утащили всех пьяных.

Надо сказать, что на нас за весь долгий вечер никто даже не взглянул. Наконец, в парке умолкла музыка. Затихло и в дежурке. «Наш» милиционер давно ушел, другие заходили все реже и реже. Поутихли и телефонные звонки.

Наконец, дверь из дежурки распахнулась и вслед, за клубами папиросного дыма на пороге появился милицейский лейтенант. Он обвел усталым взглядом круглый зальчик и с удивлением уставился на нас.

— Вы чего здесь делаете?

— Нас милиционер привел.

— За что?

— Не знаем. Кажется, из сада не успели вовремя уйти.

— М-да... На «щипачей» вы, вроде, не похожи.

Лейтенант скрылся за дверью, но через минуту показался снова.

— Точно. Петров, выходит, вас как карманников оформил. Вот жук... Ну, поднимайтесь.

Мы встали со стульев. Милиционер ногой распахнул входную дверь. На черном небе уже сияла луна.

Лейтенант взял за шкирку моего приятеля и дал ему такого пинка, что бедняга над крылечком сделал сальто. Я все же успел поджать ягодицы и даже, кажется, подпрыгнул. Во всяком случае, я летел, распластавшись, как планер.

Милиционер нам попался хороший. Он «вмазал» нам не «пыром», как мы в футболе забивали пенальти, а «подъемом», то есть развернутой стопой. Добрый дядя пожалел наши хрупкие косточки.

Поднявшись с земли, мы, прихрамывая, побрели к выходу из парка. Метров через сто, слегка оправившись от полученных поджопников, мы, как завзятые футболисты, бежали к дому.

Итак, мой второй привод завершился вполне благополучно. Нас с приятелем подвела любовь к чтению. Алексей Максимович Горький был совершенно прав, когда утверждал, что книги — наши университеты.

18 марта, 2000 г.


КОРАБЛИКИ


Я люблю весну — в этом я не оригинален.

Я люблю весну за те, давние весны моего детства. Весной можно пускать кораблики. Не в стоячей луже, ожидая ветерка для бумажного паруса или подталкивая лодочку палкой. Нет! Мы пускали кораблики не так. В те годы снег в городе не убирался. Дворники разметали тротуары и сгребали его на обочину дороги. В этом месте дорожная выпуклость и тротуар образовывали неглубокую канавку. Сугроб над канавкой за зиму вырастал в человеческий рост.

И вот наступала весна. Несмелое зимнее солнце превращалось в ослепительное, неудержимо манящее на улицу светило. Серое небо становилось голубым. Снег на придорожном сугробе чернел, желтые лошадиные пятна на дороге проваливались вглубь. По-новому пахло.

Дорогу на перекрестках начинали пересекать ручейки. Они текли только днем — утром и вечером пропадали, оставляя дорожку обледенелого булыжника. С каждым солнечным днем ручейки крепли, становились шумливее. Но увидеть их можно было лишь на углу квартала. Перебежав дорогу, ручейки исчезали под наметенным за зиму сугробом. Можно было начинать.

Мы выстругивали из щепки кораблик. Никаких парусов, рубок, рулей у него не было. Это была та же щепка, но с заостренным, словно у лыжи, одним концом и закругленным другим. Но это был уже кораблик. Мы бежали на перекресток и пускали свой флот в ручеек. Корабли исчезали в тоннеле сугроба. Теперь нужно было бежать вдоль него по тротуару, обгоняя скорость течения ручья. Мы пробегали квартал и садились на корточки у вырывающегося из-под сугроба потока. С замирающими сердцами мы ждали свои корабли. «Мой первый!» — орал счастливец, узнавший свою щепку. Он вскакивал и перебегал дорогу рядом с несущимся в ручье судном. Затем кораблик исчезал в следующем сугробе. За первым кораблем вылетали другие. Один за другим мы вскакивали и неслись за своей посудиной дальше. Но почти всегда кто-то оставался сидеть у ревущего ручья и ждать. Кораблики выскакивали из тоннеля не все. Где-то в темноте под снегом они застревали. Ребята еще некоторое время топтались у выхода ручья, потом бежали догонять тех, чьи ладьи остались целы. Так мы пробегали несколько кварталов к Каме. Некоторые наши кораблики исчезали в стоке городской канализации. Крышка люка специально открывалась, если была дружная весна. Другие пролетали мимо зияющей, ревущей дыры и плыли дальше. Улица все еще шла вниз. Теперь за этими двумя щепками следили все ребята. Они болели за капитанов, как болельщики за любимую команду.

И вот кораблики невредимыми приплывали на перекресток Комсомольского проспекта и улицы Советской. Здесь был самый низкий участок. Тут стояла невероятных размеров и глубины лужа. Машины не рисковали переезжать ее. Посередине лужи плавали сотни палок, окурков и наших мальчишеских корабликов.

Рейс был завершен. Довольные, обсуждая перипетии плавания, мы возвращались к дому. Иногда встречали наши застрявшие в пути кораблики, но их судьба была нам уже неинтересна. Мы шли на стапель — к дворовой поленнице — строить новую флотилию.


ТУМАН


— Вставай! — крепкая рука трясла меня за плечо.

Со сна я не мог понять, что происходит.

— Вставай, говорю, — голос отца тверд, хотя говорил он шепотом.

Набегавшись за день с приятелями, я никак не мог прийти в себя.

— Чего? Куда? — голова моя гудела.

— Узнаешь куда... Вставай!

Я стал натягивать штаны. Пошатываясь, вышел из сарая, где спал все лето. Отец прошагал с веслами к берегу. Я никогда так рано не просыпался. Мы не раз ездили с отцом на рыбалку, но об этом он предупреждал заранее. Да и поднимались мы перед рассветом. Сейчас же была ночь. Приближение утра ощущалось лишь по мокрому от росы песку.

Вокруг висела ватная пелена тумана, в которой исчезали не только очертания предметов, но и звуки. Стихли шаги отца, повисла глухая тишина.

На рыбалку это было не похоже. Ни сетей, ни удочек с вечера отец не готовил. Куда же он собрался?

Поеживаясь, я побрел к берегу. Лодки стояли на мелководье. Здесь была и наша — тяжелый морской ял, списанный с судна в Кронштадте. Отец купил его за бутылку у знакомого боцмана. Был он не быстроходен, зато не боялся штормов. Я побрел по черной воде к ялу.

Однако отца в нем не было. Я прислушался и различил негромкий звук вставляемой уключины. Он раздался справа, где стояли другие лодки.

В молоке тумана я сделал несколько шагов и увидел коренастую фигуру отца, который возился у соседней лодки. Происходящее было непонятным и зловещим.

Я подошел и увидел, что лодка уже отцеплена. Отец держал в руках банку с солидолом и густо смазывал уключину второго весла.

— Садись.

Он приладил весло к лодке. Эту лодку я знал, она была самая быстроходная на канонерском берегу. Иногда мне случалось на ней погрести. Я плевал на ладони, брался за весла, наклонялся к коленям и... а-ах! Лодка устремлялась вперед. В этот миг я видел себя спортсменом, летящим на байдарке вдоль шумных трибун.

— Ну, чего ты там? — услышал я голос отца. — Садись.

Я толкнул лодку и залез в нее с кормы. Было ясно, что он задумал что-то серьезное, но спросить, что я не решался. Отец не любил лишних слов. Я догадался, что мы пошли к лахтинскому берегу.

Море еще не проснулось. Сонно шептались весла, лодка прокалывала белесую пелену. Я сидел, поджав ноги, спрятав руки под мышками. Сидел и дрожал от холода и неясных предчувствий.

Отец молча греб. Как он ориентировался в этой вате, было для меня загадкой. Весла не скрипели. Только шелест рассекаемой носом воды чуть нарушал тишину.

Я не знал, сколько прошло времени. Но вот движения отца замедлились, он опустил весла. Я различил неясные голоса. Отец развернул лодку кормой и стал подгребать в сторону звуков. Весь он как-то подобрался и стал похожим на кота, который крадется к стае воробьев.

Голоса стали отчетливее. Я скорее угадал, чем увидел огонек костра. Рыбаки готовились к утреннему лову.

Я все еще не понимал, что задумал отец, но его напряжение передалось и мне.

— Бери весла, — приказал он шепотом, — и чтоб ни капли...

Мы осторожно поменялись местами. Отец стал коленями на кормовую скамейку и махнул: «Греби».

С бьющимся сердцем я взялся за весла. Грести я умел, отец знал это. Но сейчас он крался к берегу и не простил бы мне всплеска.

Я слился с веслами. Лодка шла тихо и медленно, словно вязла в киселе. Костер стал мигать отчетливее, мы шли прямо на него. Я уже различал отдельные слова, доносился смех. Завеса тумана стала чуть прозрачнее, приближался рассвет. Темной массой проявилась уткнувшаяся в песок рыбачья лодка. Костер и неясные фигуры людей были совсем близко, метрах в двадцати от берега.

Отец показал рукой, чтобы я греб к лодке. Я понял замысел отца, и сердце мое сжалось от страха. Однако руки продолжали размеренную работу.

С последним гребком мы подошли к рыбачьей лодке. На ее корме висел новый быстроходный мотор, давняя мечта отца. Я инстинктивно втянул голову в плечи. Дрожь колотила меня. Хозяева мотора были рядом. Они уже могли видеть нас.

Отец склонился над мотором. У него не было ключа, он знал силу своей руки. Железными пальцами он взялся за гайку. Плечи отца напряглись, раздался тихий скрип. У меня перехватило дыхание. Рыбаки пили чай, смеялись. Отец стал отвинчивать поддавшуюся гайку.

Мне казалось, что время остановилось. Я знал рыбацкие нравы. Воров здесь не щадили. Изувеченные трупы не раз прибивало к канонерскому берегу. Лодочный мотор был предметом гордости. В магазинах их тогда не продавали. Тот, у кого был мотор, редко возвращался с ловли пустым. Моторные лодки ходили далеко за форты, где всегда была рыба.

Наконец все гайки легли на дно нашей лодки. Отец уперся локтями и приподнял мотор. Плечи его сделали движение «давай!», и я потянул весла на себя. Отяжелевшая лодка не стронулась с места, корма ее увязла в песке. Я похолодел.

— Греби! Греби! — беззвучно кричала спина отца.

Посиневшие пальцы впились в ручки весел. Я греб из последних сил, умоляя весла не булькнуть. Лопасти рвали воду у самого дна. Попискивала доска, в которую я упирался ногами.

Отец повернул ко мне страшное лицо. Желваки прокатились по его скулам.

Надо было что-то решать. Туман рассеивался, наступал рассвет. Немеющими руками я вынул весло из гнезда, уперся им в дно. Встать в рост я не мог. Чужая лодка была шире нашей, мы кое-как скрывались за ней. А сидя, я не мог достаточно сильно оттолкнуться.

Отец держал мотор на весу. Значит, он еще надеялся на меня. Нечеловеческим усилием навалился я на весло. Мир сжался в пружину, и эта пружина засела во мне. Через мальчишеское тело она рвалась на свободу, заставляя гнуться упругое весло. Меня не хватило бы надолго, но в этот момент отец, чувствуя мое напряжение, качнулся всем телом. Корма на секунду приподнялась, и лодка стронулась с места. С тихим скрипом она проползла по песку и закачалась на чистой воде.

Теперь все зависело от меня. Стараясь не звякнуть уключиной, я вставил весло и потянул его на себя.

Противоречивые желания разрывали мою душу. Надо было грести бесшумно, не спешить, и в то же время хотелось умчаться из этого страшного места. Пелена тумана становилась все прозрачнее.

Невыносимо медленно удалялся берег. Отец все так же держал в руках тяжелый мотор. Шея его покраснела, по ней протянулись жгуты жил.

Мерцающий свет костра постепенно отдалялся. Отец поднял мотор и опустил его в лодку.

Рывком он повернулся ко мне. Последнее, что я запомнил, были его глаза — сияющие, азартные.

Глухо грянул выстрел, и отец повалился на дно лодки.


e-mail: zverev-art@narod.ru


сайт писателя: http://zverev-art.narod.ru



Похожие:

Бумажник iconПрозвища: Ёси Возраст: 10
Отец состоял в армии правительства и был убит во время переворота. Мать работала, чтобы прокормить Ёси, но вскоре умерла от болезни....
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов