Я россию люблю— свой родительский дом…” icon

Я россию люблю— свой родительский дом…”



НазваниеЯ россию люблю— свой родительский дом…”
Дата конвертации28.08.2012
Размер165.56 Kb.
ТипДокументы

OCR Вильчинский Владислав «Аврора»,1987, №5, стр. 70-81


СТРАНА ПОЭЗИЯ


Евгений Кривошеев


Я Россию люблю—

свой родительский дом…”


В 1953 году, демобилизовавшись из рядов Советской Армии, я поступил работать в Нарвский городской музей. Одной из мно­жества проблем, которыми мне пришлось заниматься, был поиск знаменитых людей, чья жизнь и деятельность оказывалась свя­занной с Нарвой и с прилегающим к ней курортным поселком Нарва-Йыэсуу, расположенном на Нарвском взморье. Эта тема оказалась настолько интересной, а знаменитых людей побывало в городе и его окрестностях так много, что поиск материалов из служебной обязанности превратился в увлечение, в своего рода увлекательное путешествие во времени с интересными людьми.

Среди выдающихся людей, связанных с Нарвой, был и поэт Игорь Северянин, последние годы жизни которого прошли в Нар­ве-Иыэсуу, а кроме того в 1918—1936 годах он жил в посел­ке Тойла, что находится от Нарвы в 50 километрах.

Когда я начал собирать материалы о поэте, он был мало из­вестен советскому читателю. О нем помнили лишь люди старшего поколения, молодежь же его совершенно не знала. Произведения его не издавались, а литературоведение хранило о нем равно­душное молчание. Он был чуть ли не приравнен к белоэмигрантам типа Дмитрия Мережковского и Зинаиды Гиппиус. Его творчество оценивалось по дореволюционным меркам, и к его имени привыч­но добавляли «декадент», «футурист», «мещанин», «богемный», «парфюмерный», «ресторанно-будуарный» поэт. В справочных из­даниях давались лишь краткие сведения о его дореволюционном творчестве и ничего не сообщалось о жизни и деятельности в пе­риод пребывания на чужбине. В некоторых из них даже год смерти указывался неправильно — 1942-й, хотя на самом деле он умер в 1941-м.

Между тем до революции Северянин не мог пожаловаться, что его обошла слава или не заметила критика. Было все: и дифи­рамбы, и славословие, и преклонение публики — от курсисток и офицеров до коммивояжеров и официантов, и «ананасы в шам­панском», и «мороженое из сирени», и «авто на эллипсических рессорах», и лавровый венок «короля поэтов», и пародии Куприна и Маяковского, и сарказмы Бунина и Чуковского, и обвинения в безграмотности и безвкусице, и площадная брань в его адрес...


О
^ Игорь Северянин. 1920-е годы

ткликов на его стихи было много, сотни. Причем хвалебные и ругательные количественно были приблизительно равны. Но когда это было? В далекие десятые годы нашего столетия, когда Северянин жил в Петербурге, А затем около сорока лет полного забвения..
,


Кто же такой поэт Игорь Северянин?

Игорь Васильевич Лотарев, выступавший под литературным псевдонимом Игорь Северянин, родился 16 мая 1887 года в Пе­тербурге, в доме на Моховой улице. Отец его, Василий Петро­вич Лотарев, саперный офицер из владимирских мещан, воспиты­вался в немецком пансионе в Ревеле (ныне Таллин). Мать поэта, урожденная Шеншина (по первому мужу Домонтович), вторично вышла замуж, за Лотарева. Таким образом, по материнской линии являлся родственником выдающейся революционерки и со­ветского дипломата Александры Михайловны Коллонтай (ее девичья фамилия Домонтович). Однако совместная жизнь отца с матерью про­должалась недолго — между ними возникли разногласия, закончив­шиеся полным разрывом. Отец уехал из Петербурга в Череповец, где его сестра Елизавета держала картонную фабрику.

Раннее детство поэта прошло у матери в Петербурге, где он был окружен цветом столичного общества. Позднее в поэме «Роса оранжевого часа» Северянин писал:


В те дни цветны фамилий флаги,

Наш дом знакомых полон стай:

И математик Верещагин,

И Мравина, и Коллонтай —

В то время Шура Домонтович..,


Когда мальчику исполнилось девять лет, отец увез его к себе в Череповец и определил на учебу в реальное училище.

Хотя поэт сетует на город своей юности, однако именно там он начал писать стихи.

В 1904 году Северянин переезжает к матери в Петербург и целиком отдается литературному творчеству. Успех приходит не сразу: публика долго не хотела замечать его тоненьких поэтиче­ских сборников. И заметила лишь в 1913 году, после выхода кни­ги с интригующим названием «Громокипящий кубок». В самом деле это был один из вершинных сборников стихов Северянина, и даже если бы он ничего больше не создал, его следовало за­числить в «цех поэтов». Затем появилось еще несколько книжек его стихов с не менее экзотическими названиями: «Златолира» (1914), «Ананасы в шампанском» (1915), «Victoria Regia» (1915), «Поэзоантракт» (1915), «Тост безответный» (1916), «За струнной изгородью лиры» (1918). Хотя они были значительно слабее «Громокипящего кубка», однако тоже пользовались успехом у столичной публики и принесли поэту всероссийскую известность.

Однако начало литературного пути Северянина не предвещало появления «короля поэтов». О начальном периоде его твор­чества мы можем говорить как о периоде Игоря Лотарева (своим знаменитым псевдонимом он стал пользоваться с 1908 года). На­стоящие же, а не ученические стихи он стал писать в 1910-е годы, сделавшись на первых порах «эгофутуристом». Надо отдать долж­ное Северянину: период его ученичества привил ему довольно странные для «декадента», как его часто называли, вкусы. В ав­тобиографическом романе «Падучая стремнина» сам поэт впослед­ствии писал:


Мои стихи рождались под влияньем

Классических поэтов. Декаданс

Был органически моей натуре,

Здоровой и простой, по существу

Далек и чужд. На графе Алексее

Толстом и Лермонтове вырос я...


Как поэт Северянин сложился в годы, когда всесильный сим­волизм сдавал свои позиции, переживая глубокий кризис. Моло­дому поэту, воспитанному под влиянием не только Лермонтова и Алексея Толстого, но и поэтов-символистов, перспектива стать эпигоном вырождавшегося литературного течения вовсе не улыба­лась. Ему и его друзьям по стану эгофутуристов хотелось заявить о себе в литературе как о новой школе, новом направлении. «Этим поэтам, — справедливо отмечал Виссарион Саянов, — нуж­на была какая-то защитная окраска. Нужна была маска, при­крываясь которой они смогли бы осуществлять свои задачи, связан­ные с декадентством, с первыми годами русской символистской поэзии. Будь символизм посильнее, Северянин едва ли бы стал футуристом. Северянин не был декадентом в том смысле, какой обыкновенно принято этому слову придавать, он не был упадоч­ником. Наоборот, мир Северянина, мир радостный, мир успокоен­ный...»

«Громокипящий кубок» имел вполне заслуженный успех. В нем полнее всего проявились характерные черты поэтической манеры Северянина, ярче всего дала знать любовь поэта к рифмованному, интонационно гибкому и версификаторски изощренному стиху. Можно сказать, что «Громокипящий кубок» — это громогласная реабилитация версификаторского начала в русской поэзии. Имен­но оно, это начало, и дало подспудный, объединяющий лириче­ский настрой сборнику. Не эстетизм, не эгозаклинания, не формаль­ные изыски, лежащие на поверхности (хотя все это имеется и все это необходимо учитывать), определяют творческую индиви­дуальность Северянина. Ее определяет прежде всего то, что на фоне упадка символизма и не устоявшихся еще новых течений русской поэзии 1910-х годов прозвучало «слово как таковое», вычурно замаскированное, манерно игривое, декоративно пряное, но по сути своей — именно поэтическое, льющееся, звонкое сло­во. Недаром же это слово просилось на эстраду и так быстро ее завоевало.

Валентин Катаев, говоря о месте И. А. Бунина в русской лите­ратуре в предреволюционный период, отмечал, что «в поэзии цари­ли Александр Блок, Бальмонт, Брюсов, 3. Гиппиус, Гумилев, Ахма­това, наконец, — хотели этого или не хотели, — Игорь Северянин, чье имя знали не только все гимназисты, студенты, курсистки, мо­лодые офицеры, но даже многие приказчики, фельдшерицы, ком­мивояжеры, юнкера, не имевшие в то же время понятия, что существует такой русский писатель: Иван Бунин».

Всеволод Рождественский в своих литературных воспоминаниях писал, что Игорь Северянин был в дореволюционное время очень популярен, его «известность соперничала с бурной славой цыган­ских див и кафешантанных звезд».

Ажиотажу вокруг своего имени немало способствовал и сам поэт своими экстравагантными поступками и необычным чтением, вернее сказать, пением стихов. Без ложной скромности он заявлял со страниц «Громокипящего кубка»: «Я прогремел на всю Россию, как оскандаленный герой!..»

Конечно, были и социальные причины, объясняющие успех Се­верянина у буржуазной публики, о которых не стоит здесь рас­пространяться, так как это уведет нас далеко от нашей темы. Скажем только, что успех поэзии Северянина у русской публики необходимо объяснять с учетом как социальных, так и внутрен­них, присущих самому литературному процессу, эстетических фак­торов. Николай Асеев правильно заметил, что «Северянин не мог бы так войти в моду, если бы не нашел способа обращаться к аудитории со стихом, произносимым звучно и явственно. Он соз­дал себе немало поклонников, так как его стих был голосовым, звучащим, привлекающим к себе внимание многочисленной.., пуб­лики, рвущейся на эти „поэзоконцерты". Северянин никогда не повторялся ни в мелодии, ни в ритме, что также играло нема­ловажную роль для слушате­лей».

«Поэзоконцерты» Северянина стали примечательным явлением в культурной жизни дореволю­ционной России. Поэт совершил несколько турне по русским, украинским и закавказским го­родам и всюду имел шумный успех.

С
^ Игорь Северянин, 1926 год. На фотографии автограф поэта: «Фелиссе, наилюбимейшей, Игорь-Северянин». Сфотографи­рован в саду своего дома в Тойла. Публикуется впервые

детства Северянин летом выезжал отдыхать в окрестности Петербурга, в Нарва-Йыэсуу (тогда поселок назывался Гун­гербургом) и Тойла. После Ок­тябрьской революции рыбачий поселок Тойла надолго стал ме­стом жительства поэта. Сам Северянин считал датой своего окончательного переселения в Эстонию 28 января 1918 года. Однако после этого он побывал в Москве, где выступил в кон­курсе поэтов, состоявшемся в конце февраля в Политехниче­ском музее. На этом вечере Северянин был избран «королем поэтов», второе место занял Маяковский, третье — Бальмонт.

Свой отъезд в Эстонию Северянин объяснял сугубо прозаически: «Страх перед голодом за мать и за семью заставил родину меня забыть мою...» И не считал себя ни беженцем, ни эмигрантом. На вопрос полпреда Советского Союза в Эстонии — кто он? — поэт от­ветил: «Прежде всего я не эмигрант. И не беженец. Я просто дач­ник. С 1918 года».

В Тойла Северянин в 1921 году женился на дочери местного плотника Фелиссе Михкелевне Круут и после бурно проведенной молодости обрел семейный очаг. С молодой эстонской девушкой поэта связывала не только любовь, которую он пронес до конца своих дней, но и общность литературных интересов и даже со­вместное творчество, так как она очень любила искусство и ли­тературу и писала неплохие стихи. Поэтому, когда в романе «Рояль Леандра» он говорит: «Вполне довольствуюсь закуской, какую мне дает судьба: мудра эстонская изба», то это не было позой, а реальностью, так как его личная жизнь за границей тесно соприкасалась с «мудростью эстонской избы>.

Покинув родину, Северянин не порывал с ней. Он переписы­вался с полномочными представителями Советского Союза в Эс­тонии и Швеции Ф. Ф. Раскольниковым и А. М. Коллонтай и от них получал сведения о родине. Будучи дальним родственником выдающегося советского дипломата, поэт сообщал ей обо всех своих бедах и невзгодах. А их было немало. Произведения по­эта в буржуазной Эстонии из давались довольно редко, ибо издатели предпочитали публико­вать клеветнические измышления о Стране Советов. Часто ему приходилось издавать стихи за границей и за свой счет и потом самому продавать. Поэтому вы­ходили они мизерными тиража­ми, например, сборник «Адриа­тика» вышел тиражом всего в 500 экземпляров. У поэта за­частую не было денег даже на хлеб; где бы он ни жил, он всег­да оставался должником у лавоч­ников. В своих письмах он часто жалуется на материальные труд­ности. В письме к болгарскому литератору Савве Чукалову поэт писал: «Мы уже вторую неделю питаемся картофелем с крупной, кристалликами, солью... Вокруг— звереющий буржуазный мир и убивающее душу равнодушие... К сожалению, новых книг не пишу. Не для кого...».

О
^ Игорь Северянин с женой Фелиссой Круут. Предположитель­но фотография сделана в Талллине. Публикуется впервые

тяжелых материальных ус­ловиях, в которых жил Северя­нин в Эстонии, пишет в своих воспоминаниях народный пи­сатель Эстонской ССР Фридеберт Туглас: «...Условия его (Северя­нина.— Е. К.) жизни были неважными и оставались такими до конца...».

2 января 1937 года поэт пишет из Таллина Фелиссе Круут в Тойла: «.. Мяса мы не видим, ни разу не было. Едим ужасающую по безвкусью ревельскую картошку ежедневно... Как только про­дадим несколько книг, переведу сразу же 3—5 крон. Не задержу ни дня. Я так утомлен, так обескуражен..».

Несмотря на материальные трудности, Северянин много рабо­тает. Он познакомил русских читателей с эстонскими поэтами, соз­дав антологию эстонской поэзии за сто лет (1803—1902), перевел на русский язык сборники стихов Генрика Виснапуу «Amores» и «Полевая фиалка», Марие Ундер «Предцветенье», Алексиса Ранни­та «В оконном переплете» и «Via dolorosa», а также стихи Авгус­та Алле, Вальмара Адамса, Фридеберта Тугласа и других эстон­ских поэтов.

Время, прожитое на чужбине, заставило поэта пересмотреть свои общественно-политические взгляды и литературные и эти­ческие позиции. В его произведениях зарубежного периода про­слеживаются новые мотивы, появляется новая тематика. Виде­ние жизни сквозь розовый романтический флер, характерное для дореволюционного Северянина, сменяется в его творчестве более трезвым, реалистическим подходом к действительности. От идеа­лизации буржуазной Эстонии, которая раньше виделась ему как «голубая голубка», «оазис в житейской тщете», он переходит к разоблачению сильных мира сего, к критике и осуждению капита­листического общества. В стихотворении «Их образ жизни» поэт пишет:


Чем эти самые живут,

Что вот на паре ног проходят?

Пьют и едят, едят и пьют —

И в этом жизни смысл находят...


Надуть, нажиться, обокрасть,

Растлить, унизить, сделать больно. .

Какая ж им иная страсть?

Ведь им и этого довольно1


И эти то, на паре ног,

Так называемые люди

«Живут себе»... И имя Блок

Для них, погрязших в мерзком блуде,—

Бессмысленный нелепый слог...


В 1936 году Северянин расстался с Фелиссой Круут и уехал из Тойла, где прожил почти двадцать лет.

В доме продолжала жить Фелисса и их сын Вакх. Жена умерла в 1958 году, а в доме поэта остались ее сестры Линда и Ольга Круут, которые на протяжении многих лет хранили все, что окружало поэта в его «хвойной обители» — в Тойла. Потом он жил в Таллине, затем в пограничных деревнях Вайкюла и Саар­кюла, а в 1938—1941 годах — в курортном поселке Нарва-Йыэсуу. Эти годы его спутницей была учительница гимназии Вера Бори­совна Коренди, которая ныне проживает в Таллине (она передала в дар Нарвскому городскому музею личные вещи поэта — очки, галстук, ручку с пером, портмоне). В Нарва-Йыэсуу Северянин встретил радостную весть о том, что эстонский народ сбросил иго капитализма и, войдя в многонациональную семью Советского Союза, вернул ему родину. Поэт всей душой приветствовал этот решительный шаг эстонского народа и, воодушевленный тем, что снова стал, наконец, гражданином своей великой Родины, с эн­тузиазмом приступил к творческой работе.

Но недолго пришлось Северянину дышать вольным воздухом Отчизны. 22 июня 1941 года началась Великая Отечественная война. Несмотря на тяжесть первых дней, поэт нисколько не сомневался в ее победном исходе, был уверен, что советский на­род выйдет победителем в этой войне. Однако до дней победы Северянин не дожил. Вскоре после начала войны Нарва-Йыэсуу, где находился Северянин, была захвачена гитлеровцами. Больной поэт (у него случился инфаркт миокарда) не смог эвакуироваться в глубь страны. Преследуемый фашистами, он выехал в Таллин, где 20 декабря 1941 года умер. На мраморной могильной плите, под которой на таллинском кладбище покоится прах поэта, выбиты слова из стихотворения «Классические розы» (1925 год):


Как хороши, как свежи будут розы,

Моей страной мне брошенные в гроб!


Л
^ Автограф сонета «Горький». 1926 год.

итературное наследие Северянина довольно велико в количе­ственном отношении и неравноценно в качественном.

Северянин часто обращается к творчеству других художников слова, похожих и не похожих на него, стараясь выявить свое отношение к поэтам, писателям, представителям искусства разных эпох и народов. Своеобразным синтезом таких попыток явился сборник сонетов «Медальоны», который создавался на протяжении многих лет и был опубликован в Белграде в 1934 году. Рукопись сборника я получил в дар от Линды Круут и Нины Георгиевны Аршас, племянницы Фелиссы, вместе с другими ценными мате­риалами (письмами, фотографиями). Хранится она в Нарвском музее.

Надо отметить, что Северянин часто вступал в своеобразный полемический разговор с поэтами, чье творчество было объектом его пристрастий или антипатий. При этом его представления пре­терпевали большую эволюцию.

Как видно из рукописи, первоначально этот сборник называл­ся «Барельефы и эскизы». И действительно, то барельефно-вы­пукло, то по-эскизному туманно, но почти всегда изящно и краси­во, даже легко, рисует Северянин портреты своих вдохновителей. А круг их необычайно широк: Пушкин и Лермонтов, Есенин и Мая­ковский, Глинка и Верди, Ростан и Тагор, Каролина Павлова и Гумилев, Горький и.. сам Северянин. Да, да, Игорь Северянин: один сонет он посвятил самому себе.

В смысле техники исполнения поэт верен своим излюбленным приемам: он широко использует неологизмы, инверсии, стремясь подчинить развитие поэтической мысли строгим рамкам итальян­ского сонета. Конечно, не все его сонеты в равной степени удач­ны: порой сказывается субъективизм оценки (сонеты «Белый», «Пастернак», «Конан-Дойль», «Зощенко»), где-то чувствуется эле­ментарность мысли («Пушкин», «Апухтин», «Римский-Корсаков»), кое-где видны просчеты в стихотворной технике. Однако в боль­шинстве своем северянинские сонеты примечательны и как стихи, и как факты его творческой биографии/

С
^ Автограф сонета «Пушкин», На рукописи рукой поэта дописано:

«,.Вести дня", Ревель, № 1, 1 октября 1926 года»

ледует отметить, что «Медальоны» — отнюдь не бесстрастно выписанные портреты деятелей литературы и искусства. Стремясь к пластичности как к идеалу (недаром же он сковал себя рамками классического сонета!), Северянин в то же время вводит элементы полемики даже в разговор о поэтах, совершенно далеких от него во всех отношениях. Так, в сонете 1926 года, посвященном второ­степенному для своего времени, хотя и очень одаренному поэту пушкинской поры — Туманскому, Северянин пишет:


Что из того, что склонны к засоренью

Своих томов мы вздором юных лет!

Сумей найти строфу, где сора нет..,


Как не увидеть в этих строках ответ Северянина на много­численные (и зачастую справедливые) упреки критиков в его адрес за включение в свои сборники ранних и не всегда совершен­ных стихов.

Или страстный характер его нападок на «усложненность» поэ­тического языка таких поэтов, как Андрей Белый, Марина Цветае­ва или Борис Пастернак! Разве не чувствуется в этом скрытая защита тех принципов подчеркнутой простоты, к которым тяготел поздний Северянин? Правда, отношение Северянина к творчеству чуждых ему по духу, но, несомненно, больших поэтов не было одноплановым. Например, в стихотворении 1923 года, говоря об Андрее Белом, Северянин писал:


Андрея Белого лишь чую,

Андрея Белого боюсь...

С его стихами не кочую

И в их глубины не вдаюсь...


Однако позднее, в 1926 году, он все-таки «вдался в их глуби­ны». На этот раз Андрей Белый предстал перед Северяниным как «безумствующий умник», чье поэтическое лицо напоминает «куклу заводную в амбразуре».

Зато Бунин ему симпатичен, поскольку его поэзия развивается в рамках совершенствования старой традиции:


Прозрачен стих, как северный апрель,

То он бежит проточною водою,

То теплится студеною звездою,

В нем есть какой-то бодрый трезвый хмель.


Именно «трезвый хмель» — вот искомое качество поэзии, ко­торое так привлекало Северянина, когда для него прошла пора «лилии ликеров» и «ананасов в шампанском».

То, что Северянин мог изменить свое отношение к поэту, на­глядно подтверждается его оценкой творчества Анны Ахматовой. В сборнике «Соловей» Северянин иронически третирует ахматов­скую лирику как «нудный плач», ахматовская манера письма ка­жется ему совершенно ложной позой. Однако в «Медальонах», вы­шедших позже, дается уже восторженный портрет Ахматовой — этой, по выражению Северянина, «послушницы обители Любви». И Ахматова, таким образом, включается Северяниным в орбиту его «поэзосимпатий».

Время, прожитое вдали от Родины, многому научило поэта, заставило изменить свои прежние идеалы, симпатии и антипатии я даже пересмотреть свои литературные позиции.

Неизменным чувством поэта в течение всей его жизни был патриотизм, любовь к Родине: поэтому в период невольного «ис­хода» из России образ Родины в стихах Северянина получает особый смысл. Россия, истерзанная гражданской войной, брошен­ная в самую гущу бурных и 'далеко не всегда понятных поэту социально-политических превращений представляется ему в стра­дальческо-героическом ореоле. Рисуя образ Родины, он находит су­рово-простые и гражданственные слова:


Много видел я стран и не хуже ее —

Вся земля мною нежно любима.

Но с Россией сравнить?.. С нею — сердце мое,

И она для меня несравнима!..

Осуждая войну, осуждая погром,

Над народностью каждой насилье,

Я Россию люблю — свой родительский дом —

Даже с грязью со всею и пылью

(Сборник «Классические розы», 1925)


Какой гордостью за свою Родину звучат его стихи «Привет Союзу!», написанные в 1940 году:

Шестнадцатиреспубличный Союз,

Опередивший все края вселенной,

Олимп воистину свободных муз,

Пою тебя душою вдохновенной!

Нью-Йорк, Берлин, и Лондон, и Париж

Перед твоим задумались массивом.

Уж четверть века ты стоишь

К себе влекущим, грозным и красивым

И с каждым днем ты крепнешь и растешь,

Всё новые сердца объединяя.

О, как ты человечески хорош,

Союз Любви, страна моя родная!

И как я горд, и как безбрежно рад,

Что все твои республики стальные,

Что все твои пятнадцать остальные

В конце концов мой создал Ленинград,

И первою из них была — Россия!


Известные поэты — современники Северянина, — критикуя его за отсутствие вкуса, недостаток знаний и мелкотемье, одновремен­но признавали за ним истинный лирический талант.

Обычно скупой на похвалы Федор Сологуб отмечал в преди­словии к «Громокипящему кубку»: «...когда возникает новый поэт, душа бывает взволнована». Несколько позже Валерий Брюсов, со­лидаризируясь с оценкой Сологуба, добавлял. «Да, Игорь Северя­нин — поэт, в прекрасном, в лучшем смысле слова».

В 1929 году Владимир Маяковский в беседе с Алексеем Круче­ных говорил, что каждый поэт должен иметь свой собственный го­лос. Блок, Северянин, Сологуб, Бальмонт, Хлебников — все они име­ли свой голос. По любой строчке можно было определить, чье сти­хотворение. Северянин, несомненно, оказал влияние на молодого Маяковского, который перенимал северянинские способы лексиче­ских словообразований; сходны также апелляции обоих поэтов к солнцу, сравнение его с собой, панибратское отношение к светилу. Вспомним хотя бы «Эгополонез» Северянина и «Необычайное при­ключение... летом на даче» Маяковского.

Горький тоже признавал поэтическое дарование Северянина, но осуждал его за «ресторанно-будуарную» тематику, бедность содержания и безыдейность стихов. Он писал, что «Русь нуждается в большом поэте. Талантливых — немало, вон даже Игорь Северянин даровит! А нужен поэт большой, как Пушкин, как Мицкевич.., ну­жен поэт-демократ и романтик».

Д
^ Л. М. Круут и профессор Тартуского университета С. Г Исаков у дома поэта в Тойла. Мемориальный камень установлен местными книголюбами

аже Корней Чуковский, всегда резко критиковавший Северя­нина, отдавал должное его поэтическому дару: «Несмотря., на свое неуважение к парфюмерной тематике Игоря Северянина, я высоко ценил его неотразимо лиричную песенность и восхищался звуковой выразительностью многих его — пусть и фатоватых — „поэз"».

А вот что написал уже в наши дни в книге почетных гостей после посещения домика Северянина в Тойла Булат Окуджава, «Нынче мне очень близок и дорог Игорь Северянин. Сущность это­го большого поэта, как всякого большого поэта, в первооткрыва­тельстве. Он мне рассказал то, что ранее не было известно. Мой путь к нему был труден и тернист, ибо был засорен нашим об­щим невежеством, и я поминутно спотыкался о ярлыки, которыми поэт был в изобилии увешан.. И вот, когда по воле различных об­стоятельств все это мне открылось, я понял, я почувствовал, что Игорь Северянин — мой поэт, поэт большой, яркий, обогативший нашу многострадальную поэзию, поэт, о котором еще предстоит говорить и у которого есть чему учиться».




Похожие:

Я россию люблю— свой родительский дом…” iconЯ гражданин, я люблю свою Россию

Я россию люблю— свой родительский дом…” iconЯ гражданин, я люблю свою Россию. Стоят березки, и солнышко блестит

Я россию люблю— свой родительский дом…” iconДокументы
1. /Битва за Россию/1-БЫТЬ РУССКИМ.doc
2. /Битва...

Я россию люблю— свой родительский дом…” iconЯ двери распахну в свой дом

Я россию люблю— свой родительский дом…” iconЛидия ротару: «очень люблю свой ресторан, но сцена навсегда останется для меня главной» +фото

Я россию люблю— свой родительский дом…” iconПришлите в конверте свой город и дом

Я россию люблю— свой родительский дом…” iconЯ тебя люблю, люблю, люблю… (песня)

Я россию люблю— свой родительский дом…” iconРусская вера для алеутов и тлинкитов
Первоначальное распространение христианства на Аляске неразрывно связано с именем монаха Германа (около 1758-1837 гг.). В 16 лет,...
Я россию люблю— свой родительский дом…” iconБереги свой дом родной. (бережное отношение к школьному имуществу)
Цель: Довести до сознания учащихся, что в нем проявляется уважение к труду людей
Я россию люблю— свой родительский дом…” iconНе люблю я танго, не люблю я чарльстон

Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов