Наталья Крымова icon

Наталья Крымова



НазваниеНаталья Крымова
Дата конвертации28.08.2012
Размер138.27 Kb.
ТипДокументы

Наталья Крымова


«ГОВОРЯТ, КРИТИК ДОЛЖЕН БЫТЬ БЕСПРИСТРАСТНЫМ...»


Я люблю этот зал, когда он остается после спектакля, пустой и тихий. Как актер, он снял яркие одежды и приходит в себя от только что пережитого волнения.

Тусклая дежурная лампа освещает сцену, и кулисы угадываются в полутьме. Огромным серым чехлом покрыты ряды партера — похоже на застывшие волны... Тишина.

Где-то я читала, что ночью в пустом зрительном зале любил сидеть Станиславский. Легко представить: уходя из театра, кто-то заглянул из фойе в зал, с удивлением разглядел там одиноко сидящую знакомую всем фигуру — и тихонько прикрыл дверь. Говорят, что Станиславский — человек огромного роста — за кулисами ходил на цыпочках, и другие, глядя на него, тоже меняли шаг, с осторожностью касались пола.

Я люблю эти легенды. Их пересказывают чуть иронически, фантазируя, добавляя что-то от себя, но без таких рассказов нет театра, они — его воздух, его поэзия.

А днем тот же театр — обычное, деловое учреждение. Будничные лица, разговоры о графиках и дисциплине. Световая табличка на двери с надписью: «Тише! Идет репетиция» — может и не гореть. Забыли включить или перегорела лампочка.

Между тем за этой дверью — самое главное и интересное.

Со стороны может показаться: хаос, бесконечные повторы фраз, пробегов, падений, бессвязные слова... Но когда понимаешь особый язык, на котором тут объясняются, когда улавливаешь, к какой цели актеры и режиссер вместе и постепенно продвигаются, то сбиваясь, обнаруживая ошибку, то опять нащупывая верную дорогу, — тогда следить за этой работой необычайно интересно. Строится будущий спектакль. Его возводят из хрупкого, невидимого, но и очень прочного материала. Люди, которые этим занимаются, очевидно, должны обладать особым зрением и особой чувствительностью. Я люблю в театре его будничный, ежедневный, нервный труд. Он совсем неизвестен публике. В понятии «работа над ролью» далеко не все можно обозначить словом «техника», но эта работа требует огромного количества именно технических навыков и вместе с тем полной затраты душевных сил.

«Любите ли вы театр так, как я люблю его, то есть всеми силами души вашей, со всем энтузиазмом, со всем исступлением, к которому только способна пылкая молодость, жадная и страстная до впечатлений изящного?» Сегодня могут показаться преувеличением эти слова Белинского. Мы сдержаннее в выражении наших чувств и сторонимся пафоса. Но так ли уж изменились сами эти чувства со времен Белинского и только ли «пылкая молодость» испытывает жадность «до впечатлений изящного»?

Пылкая молодость, о которой писал критик, способна влюбиться, а любовь приходит потом.

Только тому, кто его любит, театр открывает по-настоящему себя. И нет числа этим открытиям, и нет преграды между ними и жизнью. В юности кажется, что театр тем и хорош, что от всяких будней далек, весь — праздник, весь — выдумка и событие.
Но потом понимаешь, что между выдумкой и жизнью здесь установлена какая-то удивительная связь, и в этой связи заключено, может быть, самое интересное, только нужно ее увидеть, а это значит — обратить зрение и слух не только в сторону сцены, но к людям, знакомым и незнакомым, к жизни и к бесконечным переменам в ней.

Мы идем домой, посмотрев «Гамлета». О чем мы думаем — о театре? О жизни? О себе? Ведь если вопрос «быть или не быть», произнесенный со сцены, заставил нас думать — значит, он встал как вопрос и перед нами тоже. Так как же — быть или не быть?

Я люблю театр за эту его способность — исподволь работать над человеческим сознанием. Не давать ему погружаться в лень, тормошить и беспокоить слишком спокойных. Зритель может и не подозревать о такой своеобразной работе театра — он, зритель, ждет удовольствия и новых впечатлений. Он сидит в зале, смотрит на сцену, а между тем некая сила уже вступила в его внутренний мир и что-то там уже сотворила. Это сделал талант актера, драматурга, режиссера.

Я люблю театр за то, что он дал мне возможность увидеть вблизи, что такое творчество и что такое талант. Он дал поверить, что существуют моменты высокого человеческого единения. В театре, где многое — выдумка, именно эти моменты есть драгоценная и главная реальность.

Наконец, именно театр дал мне друзей. Мы подружились давно, чуть ли не в студенческие годы, когда трудно было предвидеть, как сложатся судьбы. Сейчас я вижу, что лучшие мои друзья стали настоящими строителями театра. В сегодняшнем искусстве многое сделано их трудом, волей, талантом. Как же мне не гордиться этими своими друзьями и современниками? В наших отношениях нет идиллии: у меня — своя профессия, у актера и режиссера — своя. От критика всегда ждут прежде всего похвал, а потом всего остального, но ведь и критик от театра ждет художественной высоты, а кривить душой с друзьями — последнее дело.

Говорят, критик должен быть беспристрастным. Признаться, мне кажется, что в критике беспристрастности вообще нет и быть не может — даже у тех, кто уверен, что ею обладает. Зачем отказываться от своих художественных привязанностей и вкусов? Не лучше ли позаботиться о том, чтобы эти привязанности были глубокими, серьезными, а вкус — безукоризненным? И то и другое — в возможностях человека, так не лучше ли именно на это направить усилия души, ведь критик, как и актер, должен думать о «работе над собой»...

Люди, чья профессия — театр, думают о нем постоянно. Некоторые ведут дневник, другие делают заметки для памяти. Иногда на спектакле я ловлю себя на том, что мысленно сочиняю какой-то текст — ищу слова, досадую на неточность собственной фразы. Как ни странно, это бывает только на хорошем спектакле и совсем не мешает его воспринимать. Так что существует «книга», которую пишешь всегда.

Театр способен не только вызвать любовь, но и оттолкнуть от себя, разочаровать. Мне всегда казалось, что в чувстве разочарования, если уж оно возникло, имеет смысл разобраться. Оно не бессмысленно и не бесполезно, это чувство. В нем человек по-своему выражает себя в общении не только с искусством, но и с жизнью.

Например, всегда отталкивают цинизм, пошлость. Но ведь они малопривлекательны не только в театре, но и в жизни. Или — рутина, косность. Разве в жизни они менее опасны, чем на сцене? Так что все зависит от отношения человека к неприглядным явлениям. Важно, любя театр, не путать в нем хорошее с плохим. Между прочим, это только кажется простым. На самом деле тут нужны вкус, опыт и — мужество.

Каждое поколение устанавливает свою связь с театром и свой взгляд на него. Мои ровесники вступили в профессию на рубеже 50-60-х годов. Нам предстояло самостоятельно разобраться в существенных жизненных и общественных переменах, в самих себе, в накопленном опыте театра. Сейчас мне кажется, что мы делали это довольно энергично.

Мы искали свое, еще довольно смутно представляя, как это свое должно называться. Мы еще искали ему название. Но мы отвергали все фальшивое. Пожалуй, этим чувством — обостренным неприятием фальши — мы были наделены сполна. И этим, я думаю, отражали свое время.

На втором курсе института нас повели на экскурсию за кулисы МХАТа. Вадим Васильевич Шверубович, сын Качалова, знаменитый мхатовский завпост (заведующий постановочной частью театра), человек военной выправки и прекрасного воспитания, показывал нам устройство сцены. Оно было похоже на внутренность старинного корабля, где все отполировано временем и заботливыми руками. Приспособления для шумов, деревянный круг, которым уже полвека вручную вращалась знаменитая сцена, — все было бесшумно, ладно и просто. МХАТ изнутри был ясен и надежен.

Казалось, в этом удивительном театре ничто и никогда не может измениться. И наша любовь к нему, и его актеры — все это навсегда.

Но именно моему поколению дано было заметить в любимом доме признаки перемен. Это произошло в начале 50-х годов. Трудно было признаться, что, приходя во МХАТ, мы стали как бы отдавать визит вежливости, не больше. Наши вкусы были расколоты, и одна половина явно отступала в прошлое.

Интересы переместились: публика всех возрастов бурлила на спектаклях Центрального детского театра, критики спорили о первой пьесе Володина «Фабричная девчонка», поставленной в ЦТСА, от МХАТа смело отделялся и уходил в самостоятельную жизнь молодой «Современник»...

Что же, собственно, произошло?

Суть происшедшего лучше всех выразил (предсказал!) не кто иной, как Станиславский. Вот из его книги «Моя жизнь в искусстве»:

«Замечали ли вы, что в театральной жизни... почему-то вдруг, неожиданно природа выбрасывает целую труппу, а к ним в придачу и писателя, и режиссера, и все они вместе создают чудо, эпоху театра. Потом являются продолжатели великих людей, создавших эпоху. Они воспринимают традицию и несут ее следующим поколениям. Но традиция капризна, она перерождается, точно синяя птица у Метерлинка, и превращается в ремесло, и лишь одна наиболее важная крупинка ее сохраняется до нового возрождения театра, который берет эту унаследованную крупинку великого, вечного и прибавляет к нему свое новое. В свою очередь, и оно несется следующим поколениям и снова на пути растеривается, за исключением маленькой частицы...».

Вот и на наших глазах тогда традиции выказывали свой непростой характер. От них отделялась та единственная и «наиболее важная крупинка», которую должно было сохранить уже следующее (наше) поколение, прибавив к ней что-то свое.

Самое интересное в театре — моменты его обновления.

Они могут быть краткими, как случайная вспышка, но все равно ее свет остается в памяти.

Они могут быть неожиданными настолько, что даже профессионалы застывают в растерянности: накопленный ими опыт не соотносится с новым явлением, а оно между тем торжествует победу. К любому намеку на новое, видимо, следует быть предельно внимательным — новое само докажет или свою способность к развитию, или, наоборот, свою кратковременность. Но даже в кратком намеке всегда есть сигнал: возможна перемена!

А самое интересное — следить за процессом обновления, когда за первым сигналом следуют второй, третий, они отвечают каким-то смутным зрительским желаниям, театр улавливает эти токи, почти подсознательно ими руководствуется. Столкновение нового со старым грозит и конфликтами, и драматической борьбой, ведь кто-то всегда сходит со сцены, а кто-то на нее победоносно, под аплодисменты, восходит.

Смотришь: самый устойчивый, солидный театр вдруг проявляет беспокойство — где-то рядом, у него под боком что-то зашевелилось и подало голос. Что ему, солидному и почтенному, до этого робкого писка? И бывает так, что одним почти вялым, но властным жестом всякое шевеление прекращается. Значит, новое не оказалось жизнеспособным.

По-моему, Чехов в «Чайке» рассказал именно такую историю. Молодой драматург Треплев поначалу энергично восклицает: «Новые формы нужны, новые формы!». И Чехов явно сочувствует этому. Драма в том, что таланта и энергии отстоять это новое у Треплева не хватило. Чехов разделяет его неприятие рутины, но с несвойственной Треплеву трезвостью видит реальное соотношение сил. Многоликость рутины, ее цепкость и хамелеонство — с одной стороны, неоперившийся, внутренне не окрепший, горячечный протест — с другой. Силы неравны, и Костя Треплев погибает в этой борьбе.

Та энергия таланта, которой не хватило Треплеву, та способность противостоять старому, которую художник сознает как свой долг, и долг этот, в свою очередь, укрепляет и умножает его силы, — все это было дано Чехову. И грустная его «Чайка» совершила переворот на русской сцене и стала символом никогда не прекращающегося стремления к новизне.

Молодой «Современник» не утверждал, что «нужны новые формы», — он вполне довольствовался известными. Он заботился исключительно о жизненности содержания. Чехов дает Треплеву короткий момент осознания того, что творить надо, «не думая ни о каких формах», прислушиваясь лишь к тому, «что свободно льется из глубины души». Этот закон творчества действует в счастливый час, когда душа переполнена и кажется источником глубоким и неиссякаемым. Мы наблюдали такое в лучших спектаклях молодого «Современника».


Вспоминается из «Гамлета»: «Слышите, пообходительнее с ними, потому что они — обзор и краткая повесть времени». Это об актерах.

Постоянно ловлю себя на противоположных чувствах к людям этой профессии. Когда-то мне казалось, что нет на свете ничего прекраснее, каждому актеру я завидовала и каждым готова была восхищаться. Но потом столько накопилось новых впечатлений, что безоглядной романтике впору было уйти и забыться. Но романтика не ушла.

Она видоизменилась. Из нее ушло все наивное. Теперь разочарования ничего не меняют в моем отношении к актерскому миру. Этот мир полон противоречий, в этом его природа, и она зеркальна по отношению к нашей собственной природе.

Говорят, актеры — как бы слабый пол человечества. Актеры тщеславны, капризны и более всего ждут похвал и поощрений. Тот, кто надеется на верность актера, неминуемо переживет нечто, подобное тому, что пережил Гамлет, когда, не веря своим глазам, рассматривал королеву-мать рядом с отчимом-королем: «Лучше не вникать! О женщины, вам имя — вероломство! Нет месяца! И целы башмаки...». Действительно, слабый пол. Надо понять, что в этой слабости и неверности — нечто, неотделимое от профессии. Все так.

А с другой стороны, спрашиваю я себя, — какое главное качество отличает самых любимых мной актеров? Мужество. И — верность. Но (это очень важно!) верность не кому-то, а самим себе. Еще точнее — своему призванию.

Видимо, тут своя мера и силы и слабости. Театр не терпит слабонервных и нестойких... И слабый человек может быть от природы наделен актерским даром. Но одно из двух: или, пройдя через все испытания, актер станет сильным, и тогда его дар расцветет, или у нас будет повод говорить о еще одной несостоявшейся судьбе.

Чехов в «Чайке» не отвечает на вопрос, была ли его героиня по-настоящему талантлива. Поначалу она восторженно лепетала что-то о «колеснице», на которой толпа должна возить своих любимцев, и готова была отдать за это «всю свою жизнь». А потом и восторженность, и мечты — все было растоптано.

Театр открыл молодой женщине свое повседневное лицо, без грима. В финале Чехов показывает зрителям совсем другую Нину — она прошла через все, осталась в театре, но говорит о нем совсем по-другому: «Я теперь знаю, понимаю, Костя, что в нашем деле — все равно, играем мы на сцене или пишем — главное не слава, не блеск, не то, о чем я мечтала, а умение терпеть. Умей нести свой крест и веруй. Я верую, и мне не так больно, и когда я думаю о своем призвании, то не боюсь жизни». Чехова явно занимал вопрос: что должно измениться в человеке, какая сложная душевная работа должна в нем произойти, чтобы наивный порыв сменился чувством призвания как долга и как главного содержания жизни.

И еще в словах Шекспира об актерах меня всегда остро и больно задевает слово «краткая»: «краткая повесть времени». В этой недолговечности — и горечь, и стремительная энергия. Никто, кроме самого актера, не чувствует, как важно ему успеть. Успеть сказать свое. Успеть вовремя получить роль, на которую через пять лет он не будет иметь права. Успеть сыграть! Это становится жаждой, которую почти невозможно утолить.

Восьмидесятивосьмилетний Марк Прудкин каждый день приходит на репетицию и ждет, ждет, ждет новых ролей. Я спрашиваю: каков у него, многоопытного, всеми уважаемого человека, главный стимул в жизни и в работе?

— Жадность! Творческая жадность! — тут же отвечает Прудкин и сам смеется такому не по возрасту быстрому ответу.

— Я не понимаю слов «игра», «играть», — говорила Фаина Раневская. — Играют в карты или на бегах... Я не играю, я живу.

И это тоже правда. У Раневской жизнь настолько неотделима от игры, что без игры немыслима и пуста. Театр не был щедрым к ней, она не сыграла свое, недоиграла. То есть не прожила. И, сидя дома, больная, она что-то играла каждую минуту — играла по телефону, играла любому гостю — режиссеру, соседке, которая принесла тарелку жареной картошки, играла самой себе и своей любимой собаке, старой дворняге. Бурный душевный отклик на любое событие — не притворство, но всегда преувеличенный всплеск эмоций, тут же подсознательно направляемых в сторону максимальной выразительности. Смешное встает рядом с драматическим, и нет возможности отделить одно от другого. Все — подлинно, и все — игра, то есть творчество. Непрерывное перевоплощение. Преобразование самого себя, ситуаций, характеров. Игра — как единственный способ жить. Если взглянуть на этот феномен обыденным зрением — не драматичен ли он?..

Часто задаю себе вопрос: существует ли в актерском искусстве какая-то прочная основа, какой-то самый главный, всеобъемлющий и одновременно простой закон? Что тут есть цель?

Станиславский считал, что цель — вдохновение. Он знал эти счастливые мгновения в себе, изучал их в великих мастерах и стремился к идеалу.

Чем же занят тогда актер, месяцами работающий над ролью? Если верить Станиславскому, он занят особой — тоже творческой! — работой, чтобы в итоге на сцене на каждом спектакле мог вступать в действие сложнейший внутренний механизм, включающий память, чувство, сознание и подсознание актера. Всю жизнь Станиславский отдал тому, чтобы как можно тщательнее выверить все этапы этой работы, все ее звенья и закономерности.

Между тем рядом всегда спокойно жило ремесло. Говорят, Станиславский его признавал, — так признают соседнюю враждебную державу «Ремесло учит входить на сцену и играть», — говорит Станиславский. В этих словах — признание, но и полное неприятие, воинственное отрицание.

Поверить ли Станиславскому, пойти за ним или иметь какую-то другую, собственную маленькую «веру», гарантирующую и успех, и спокойствие?

Есть разные «веры» и законы в актерском искусстве. Главный закон заключается в том, чтобы уметь отличать ремесло от искусства.

Не надо думать, что все эти возможности актера ушли во времена Станиславского. Мы иногда не ценим своих современников. Или спохватываемся слишком поздно. А они, между прочим, — «краткая повесть» нашего времени. И лучшие из них отражают, может быть, лучшее в нас.

Мне очень нравится, как у Шекспира Гамлет встречает бродячих комедиантов: «Здравствуйте, мои хорошие!».


Что бы ни говорили о том, что время обновляет театр, я знаю, что это делают живые люди, талантливые и мужественные. Прежде всего — это режиссеры. Благодаря им мне стало понятно, что такое новый опыт и сила эксперимента в искусстве.

Режиссерское ремесло надо знать, чтобы не быть дилетантом. Но очень опасно на этом знании успокоиться.

Когда режиссерская мысль неудержима в стремлении вырваться за пределы общепринятого, нельзя не любоваться ее свободной и смелой энергией. Эта энергия открывает новое и расширяет наши представления о театре.

При всем своем опыте и профессиональной уверенности ремесленник не пойдет на пробу и поиски — он этого боится. Такова неожиданная изнанка у театральной самоуверенности.

Режиссер — это собиратель. Мысль не нова — важно ее обновленное сегодняшнее значение.

Режиссер собирает, соединяет, связывает то, что растеряно, рассеяно вокруг и само по себе таким рассеянным и несвязанным может остаться. Старый театр — и новая современная пьеса. Кажется, ничего общего. Только сверхзоркий глаз режиссера может высмотреть именно в старом ту накопившуюся и яростную потребность в обновлении, которая сильнее многих внешних новаций.

То, что режиссеру надо «собрать» в итоге, состоит из очень разных материалов. Идеи, слова, настроения, характеры, стиль, манеры, костюмы, ритмы, краски... Что-то зримо, наглядно, материально, но что-то лишь улавливается на слух, удерживается памятью, не поддается точной словесной формуле. В области идей и настроений, так же как в сфере сугубо наглядной, режиссер интуитивно должен угадать возможность внутреннего союза и потом этот союз в спектакле образно воссоздать.

Искусство не разрушает, а гармонизирует мир. Всякой дисгармонии и всякому разрушению оно противостоит, хотя их неизбежно и отражает. И есть лишь один человек в театре, который своей художественной волей обязан вызвать к жизни созидательное начало — в себе и во всех других. Этот человек — режиссер. Пожалуй, в начале века, когда эта профессия возникла, было невозможно в полной мере осознать ее трудности и ее решающую роль.

Еще не было такого случая, чтобы уход актера менял физиономию театра в целом. Уход режиссера меняет решительно все, и, кто знает, может быть, эти драматические моменты есть сильнейший двигатель развития — и человека, и всего театрального искусства.

Театр держится мужеством и стойкостью, не только талантом. Один мой знакомый, хороший периферийный режиссер, когда-то успешно начав, говорил: «Для меня самое важное — азарт, игра с обстоятельствами и в театре, и вокруг него». А теперь он говорит о самом важном так: «Терпение, воля, настойчивость».

Способность, упав, встать. Своей боли дать творческий выход. Падения, ушибы, тупики, уходы — вот режиссерские пути-дороги.

Когда Пансо уходил из Молодежного театра, трудно забыть, какими глазами он смотрел на актеров, которых оставлял. Когда Ефремов уходил из «Современника», пусть не уверяют, что это было просто. Хейфец и Львов-Анохин уходили из ЦТСА, Эфрос — с Малой Бронной. Никому из них не было легко, потому что все они были строителями, собирателями. Весь вопрос в том, что делать, когда собранное рассыпается и никто, кроме самого, не научит (потому что не знает), как снова начать собирать и строить. Уход режиссера — это бессонные ночи, это прощание (а то и разрыв) с бывшими друзьями, это одиночество. Это, может быть, момент потери веры — в себя или в других. А в общем, это самый серьезный момент самопознания. Судорожный или растянутый во времени, но он приводит художника к новому качеству. Какому? Это тоже зависит от мужества, терпения, воли. И от любви к своему делу, конечно.


Жизнь театра похожа на течение большой реки.

Эта река то подчиняется рельефу местности и в соответствии с ним течет ровно и тихо, а то вдруг удивляет внезапным разливом вод и их строптиво-бурным характером.

В каком-то смысле театр — тоже явление природы, то, чем мы дышим и питаемся. Только создается он не сам по себе, а человеческим усилием, и для меня самое интересное и всегда новое в нем — это усилие. Напряженной работой души, разума и рук Человек-творец создает на подмостках некое подобие зеркала, чтобы внимательнее рассмотреть самого себя и окружающий нас огромный беспокойный мир.


Наталья Крымова

По страницам книги «Любите ли вы театр?» М.: Детская литература, 1987




Похожие:

Наталья Крымова iconНаталья Крымова
Замечательно, что многое, связанное с Михаилом Чеховым, его человеческой судьбой и наследием, обладает способностью воскресать, возбуждая...
Наталья Крымова iconДокументы
1. /Крымова М. Н. Баня лечит.doc
Наталья Крымова iconПросина наталья алексеевна
Просина Наталья Алексеевна окончила Армавирский государственный педагогический университет по специальности «Педагогика и методика...
Наталья Крымова iconИсторическая основа повести Н. М. Карамзина «Наталья, боярская дочь» Авторы Тюрина Мария и руководитель проекта Халилулина Г. И
Чем было вызвано обращение Карамзина к историческому прошлому народа в повести «Наталья, боярская дочь»?
Наталья Крымова iconДемченко Наталья Васильевна профессионал высокого класса. Ее урок
Демченко Наталья Васильевна работает учителем в средней школе №2 с. Арзгир, имеет высшее образование, стаж педагогической работы...
Наталья Крымова iconАбсурдный с точки зрения официальной медицины метод помог Наталье Сухоруких справиться с опасной болезнью. Обсудим этот уникальный случай вместе со специалистами Наталья островская. (Наш спец корр.)
Наталья островская. (Наш спец корр.). Фото Галины кушнеревой. (Газета «Владивосток»). Приморский край. — 17. 08. 2004
Наталья Крымова iconМ. М. Рудченко с. Перелюб Перелюбского района Саратовской области» Чечёткина Наталья Владимировна. Тема: «Закон
Учитель физики моу «сош им. М. М. Рудченко с. Перелюб Перелюбского района Саратовской области» Чечёткина Наталья Владимировна
Наталья Крымова iconПрактическое руководство к исполнению желаний тайная книга женщины марина Крымова как сохранить любовь в своей жизни вступление
Соединяясь, два жизненных начала — муж-ское и женское — рождают любовь. Взаимопроникновение, слияние, как естественное проявление...
Наталья Крымова iconКочнева Наталья Фёдоровна

Наталья Крымова iconЗарубина Н. Н. Зарубина наталья Николаевна — доктор философских наук, профессор кафедры социологии мгимо (У) мид РФ. О мифологии денег в российской культуре: от модерна к постмодерну
Зарубина наталья Николаевна — доктор философских наук, профессор кафедры социологии мгимо (У) мид РФ
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов