Нет ни рая, ни ада, о сердце мое icon

Нет ни рая, ни ада, о сердце мое



НазваниеНет ни рая, ни ада, о сердце мое
страница1/3
Дата конвертации28.08.2012
Размер0.63 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3

Нет ни рая, ни ада, о сердце мое,

Нет из мрака возврата, о сердце мое.

И не надо надеяться, о мое сердце!

И бояться не надо, о сердце мое.

О.Хайям

 

 

 

«….Я – Замин, и кхандские рубины сияют на винном бархате моих одежд. Жирная черная земля благоухает свежестью и жизнью, и бутоны ирисов, тяжелые от росы, лежат в моих руках. Они распустятся сегодня, сквозь щель меж плотными зелеными листами я вижу полоску цвета штормового моря. Моря, куда ушел Мой Капитан.

 

Я стою на коленях прямо на земле и мне все равно, что следы останутся на моем платье. Я – Замин, супруга Гимильзагара, друга Короля, и эти мелочи не стоят моего внимания.

 

Моего внимания стоит мой сад, мой сын, и мой супруг. Моя земля, мой подарок, Анадунэ…

 

Я родилась тогда, когда окраина Роменны еще была поселком неустроенных, беженцев высланных на голый камень восточного побережья. Мой отец и моя матушка были просты как золото без примеси, и просто любили жизнь и друг друга. Они построили дом из плавника (это потом он стал каменным, обзавелся колоннами и бассейном), отец выходил в море и ловил рыбу, чтобы его молодая жена и ребенок не знали бы ни голода, ни жалости тех, кому повезло больше. Матушка моя неустанно, корзину за корзиной, носила в наш огород на песке землю с холмов. Я с самого детства знала о том, что вонючие рыбные головы, зарытые в теплую почву, взойдут цветами и душистыми ягодами.

О, наш род древен, лучше некуда… Страсть беорнингов со стороны матушки и тихое упрямство халадин – от отца. То, что столетия до ссылки мои предки не держали в руках ничего тяжелее свитка и пера, не вытравило из них памяти о тех, кто скрадывал оленей в лесах Бретиля и распахивал склоны Дортониона. Так что в юности я не носила бархат. Нет, я носилась по берегу в холщовых подвернутых штанах, и хорошо, если успевала оттереть смолу с рук, прежде чем схватиться за книгу или за иглу для штопки сетей, или за лопату.

 

В те времена, по словам отца, и начались те страшные бури, что год от года становятся все свирепее. Я знаю пятьдесят оттенков воды, такой, как она бывает перед ураганом... Я знаю, как выглядят лица тех, кого Уинен брезгливо вышвырнула из своего дворца вместе с остальным плавучим мусором.

 

Я нашла его на берегу после шторма, полузасыпанного песком, бесчувственного, но живого. Откопала, на свою голову. Тогда у меня было другое имя. Но ведь ты вечно в ответе за того, кого спас?

 

Потом я сменила свой дом в Роменне на дом в Арминалете, и свои грядки – на парк, и овечьи пастбища, и виноградники на западных склонах Горы. Мы заложили виноградники в год нашей свадьбы, и наш сын был зачат на свежевспаханной земле.

 

Мы лежали рука в руке и смотрели, как закат сплавляет небо и землю воедино.
В жидком золоте отсекала небо от моря тонкая серебристая полоса. Тол-Эрессэ, земля блаженных, Остров, близкий, как воздух у лица и недостижимый, словно Исиль.

 

- Нам не бывать там, мельдо. И, сейчас, с тобой – я и не хочу этого, – сказала я.

Мой муж не ответил мне и только прижал мою руку к своему сердцу.

 

Через семнадцать лет лоза с этого куста дала особенно хороший урожай, лето было жарким, и молнии сверкали на темно-синем небе. Огромная бочка была старой и высокой. Вместо того чтобы почтительно помочь мне спуститься в нее и символически наступить ножкой, мой Высокий Супруг, мой Капитан и мой Господин с размаху плюхнул меня в гроздья. Я не осталась в долгу, и мы хохотали на груде винограда, давя друг о друга пурпурные ягоды.

 

- Клянусь, мы выпьем это вино на свадьбе нашего сына, сердце мое, - сквозь пальцы моего супруга тек алый, терпкий сок.

 

Это вино и сейчас зреет в прохладных подвалах дворца. Ждет. Наш сын, смешной, непоседливый мальчик с халадинскими ушами и типичными хадорингскими, от мужа, конопушками, вымахал в высокого, непоседливого парня, которому внезапно, как это всегда и бывает, стал тесен этот остров. Уже много лет дни наших встреч разделяются годами разлуки. Даже моего Капитана я вижу чаще.

 

Сначала стремительный шорох крыльев почтового голубя вспарывает сонное воркование голубятни. Тяжелые, кудряво-пестрые птицы шарахаются от сизого, как туча, гладкого, как сталь, почтаря. И мне тогда докладывают, что не сегодня-завтра Капитан-Командор, Гимильзагар, Друг Короля, Покоритель Того-Сего и прочая, и прочая…. соизволит почтить возвращением свой Дом.

 

Его Дом, его Сад, тысячелетние нессамельдар, и белые лошади, что ловят губами свое отражение в ручьях среди изумрудной травы. Его Замин. Я и есть его Дом, его Анадунэ, куда он возвращается. Всегда возвращается.

 

В прошлое свое возвращение, когда мы подошли к балюстраде, ограждавшей спальные покои, мой Капитан, глядя на ночную дымку, укрывавшую сад, предложил мне пойти с ним красть яблоки. Мы вернулись нескоро и нас никто, клянусь первым листом, не заметил. Мы сидели на широких мраморных перилах, болтали ногами над садом и грызли одно яблоко на двоих. Холодный туман окутывал наши голые ступни.

- С каждым годом твои яблоки все слаще. Все больше и все краснее…- сказал мой муж, и мне нечего было ему возразить.

- Я буду ждать, пока ты не привезешь мне саженец… пусть хоть дичок, но оттуда. Если нельзя с Тол Эрессе, то хоть из Линдона. Ты ведь тоже заметил, что я что-то теряю?

- Не вини себя, милая. Что-то уходит, но что-то приходит взамен, верно?

- Да, только суть яблока – не в том, чтобы оно было большое и сладкое. Я уже забыла вкус настоящих яблок….

- Неправда, ты его помнишь. Моя Замин – непослушная Замин… кто-то прячет летописи на старом языке в пыльных захоронках, а ты, моя Замин, хранишь память о давнем под ярким солнцем, у всех на виду. Не боишься?

- За твоей спиной я очень смелая, мельдо.

Он зажал мне рот и скорчил рожицу испуганного мальчишки.

- Я не страшился смерти в пустыне, но я боюсь за тебя здесь, в сердце нашего сада.

- В сердце нашего сада не пробраться злу. Только птицы досаждают мне, обклевывая ягоды.

- Я привезу тебе лисят, быстрых и рыжих. Птиц станет меньше.

- О нет, я не жадная. Я не обеднею, поделившись горстью ягод. Так ты боишься, мой Капитан?

- О да. Я, Гимильзагар, боюсь. За тебя, за этот сад и за моего друга. Будь осторожна, моя Замин. И прости меня….

- За что? – спросила я, как и полагается.

- За то, что я делал, делаю или сделаю, – ответил мне как должно мой супруг, мой Господин и мой Капитан.

- Мне бы еще лет сто или восемьдесят - и я бы вернула этому сорту терпкость и аромат… Но ведь у меня их нет?

- Кто знает…если бы у тебя было времени без срока…

- ….то у меня не было бы и жизни. Посмотри вокруг…ты хотел бы, чтобы те, кого ты видишь, жили еще столетия и столетия? Жили так, как они живут сейчас? Оглядываясь в испуге? Верные и Друзья? Преданные и предающие? Я за себя не рискну. Я за себя боюсь, мой Гимильзагар. Я и себя боюсь. Но больше всего я боюсь разлуки с тобой.

- Не бойся, сердце мое, она, как всегда, закончится. У берега Гремящих Морей тебя подождет опытный капитан.

- Интересно, какие там течения, ветра и рифы?

 

Я – Замин, и моя земля – это моя жизнь, переходящая в смерть и опять пробивающаяся тугими ростками из-под земли. У нас есть сын, и вино его свадьбы ждет своего часа в глубине нашего Дома. У меня есть муж, и он смел, и верен и не бросает тех, кого любит.

 

И когда мне доведется вступить на Путь Людей, в моей руке будет его рука. Я верю в это...»


 

^ Землю и небо

В извечном союзе

Дерево держит

 

Грохот волн обрушивается на тебя, как только выныриваешь из-под покрывала плюща. Брызги взлетают до первых ступеней длинной лестницы, оседают на ресницах, каплями катятся по щекам. Западный ветер опять несет шторм, хлещет по лицу, выбивает из легких сладковатый запах горящей плоти. О, эта гарь… она въедается в волосы, пропитывает одежды, её не заглушить благовониями. Чем ближе к дворцу, тем сильнее. Если долго жить там, то уже не замечаешь, начинаешь на его фоне различать другие: запах страха, крови, дурманных снадобий, стали, кожи, заморских пряностей. И чего-то еще…

Но здесь этого нет, только чистая ярость стихий, только дрожь мраморных плит под ногами.

«- Мама, острова не тонут?

- Нет, хинья, их держат деревья.

^ От любопытного копьеца на вершине

до слепого корешка, что тычется в ладони Ульмо.

- Аммэ, да ты смеешься! А как по правде?»

Пир. Обычный пир. Королева, как обычно, бледна. Короля, как обычно, не видно простым смертным. После общения с господином Зигуром он нечасто удостаивает нас лицезрением. Да и лицезреть бывает особо нечего, не считать же золотую слепящую маску – человеческим лицом. А оно у него было – лицо. Властное, упрямое, гордое. Умное.. Что же в обществе господина Зигура есть такого, что заставляет потом прятать лицо ...если оно у тебя еще есть? Вот у Нардуадана, что в Золотой Страже, с лицом тоже… начались изменения. Особенно после того, как молодой человек поучаствовал в аресте своего воспитателя. Или после того, как провел некое время в Храме, тесно общаясь с его служителями. Любопытное у него теперь выражение того, что когда-то было лицом. Одно скажу, такое чучело я бы в своем саду не поставила. Ибо не только птиц распугает, но и вся остальная живность подальше уберется, включая гусениц.

Мы сидим, как и должно, по правую руку от Королевы, конечно, где же еще сидеть Другу Короля. Но еще ближе, у самого трона, сидит эта черная кошка, у нее-то с лицом все в порядке, чем оно неподвижнее, тем кажется моложе. Нет, не кошка, пантера, обманчиво ленивая перед прыжком.

Тренькнула и оборвалась музыка, когда распрямилась пантера, встала, прошлась за рядами сидевших к камину. И, по мере того, как она шла, замолкали разговоры. За ней плащом тянулась тишина. Скрипнуло кресло, где-то звякнул бокал. Королева поднялась с места, вскинула подбородок…

- Именем Арун-Мулхэра!

Этот голос ниже и глубже, чем обычно у черной кошки Инзиль. Он заполоняет высокий зал, как темная вода. Он глушит иные звуки. Не слышно даже дыхания.

Инзиль сдергивает покрывало, картинным жестом бросает огню нечто, похожее на жалкие, тонкие косточки, выбеленные временем. Тишина становится еще глубже, хотя что страшного в этом простом движении – бросить сухую ветку в очаг? Ничего, да только это остаток Белого Древа, потомка того, что когда-то дарил волшебный серебряный свет нимри, которым они так гордились. Догордились….Нимри подарили людям саженец, и, как водится, прорекли что положено. То есть, пока живет, пока растет… было это три тысячи лет назад. Деревья, даже деревья нимри, не бессмертны.

Ворох ярко и охотно вспыхивает, и рассыпается искрами. Из высокого очага плывет густой, тяжелый дым, он пахнет смолой и солнцем, он оседает на нас жирной сажей.

- Нее-ет, нет…- я, кажется, опять обретаю способность слышать. Это Баттанбэль, диковатая, хрупкая дева, воспитанница королевы…она плачет и бьется в чьих-то руках, крича, что делать этого было нельзя, нельзя…. Раньше за ней такого не водилось. О да, я внутреннее согласна с нею. С подарками не обходятся как с обычным мусором…но Белое Древо умерло. Хранить его остов – бессмысленно, хотя и у меня холод прошел по спине, когда его сожгли в честь и во имя Врага тех, кто нам его подарил в знак дружбы.

 

А плод… говорят, что последний плод его был отбит с боем, и за него взяли жизнь. Те, кто пошел на это, посадят его в землю острова. И, раз остров до сих пор стоит, это значит, что слабый росток держит его на месте.

А вдова убитого начальника стражи тенью проходит по дворцовым залам. Сафтанбавиббэль, Любящая-Ветер-Мудрости. Мудреное имя, что и говорить, но сама она проста, простотой чистых выверенных линий, отсутствием вычурности…. Для меня она – Плывущее Облако, всегда спокойная, всегда далекая от мелочной суеты и судорожных расчетов, и я знала, за что так высоко ценил покойный свою незаметную жену. За редчайший при этом дворе дар – за искренность.

В тот день на приеме во дворце ко мне подошла юная, действительно юная, красивая девушка. Она была нарядно и со вкусом одета, не по последней дворцовой моде, но изысканно и богато. Я засмотрелась на ее платье, и даже не поняла сразу, что она лепечет, склоняясь в поклоне. А лепетала она, как оказалось, новости, от которых у меня чуть прическа не испортилась. Потому что волосы встали дыбом.

- Ваш сын, госпожа Замин…, - что там с моим сыном? Убит, утонул, попал в опалу, в плен? – Мы дали друг другу Слово….Он прислал меня сюда.

Значит, плен.

Сайбет! Говорящее имя, которое дали ему на беду. Все ему ладно, все у него пойдет-покатится. Эта девчонка – моя будущая невестка? Вот эта?

- Весьма польщена, - это я-то польщена! Адмиральша и как оно?…. Подруга Друга Короля, - вашей искренностью и чистосердечием, милое дитя.

А вот это мы проверим. Сайбет ни словом не обмолвился в своих письмах о невесте. Правда, последнее письмо я получила полгода назад, что ж поделать, море неспокойно…

Эфалабэль…. Любящая даль… Прекрасное имя, гордая посадка головы… длинная и невнятная история о том, почему она не может, никак не может, ни под каким видом не может оставаться на материке… Ее отец, под угрозой опалы. Мой сын, приславший эту девушку домой…Они могли и не понять друг друга. Ее могли отослать сюда просто из жалости, из желания спасти… а она решила, что ей дали Слово. Впрочем, вместе со Словом, мужчины нашей семьи дают и еще кое-что.

Я не верю своим глазам, когда она торопливо вытаскивает из-за ворота тонкую серебристую цепочку с черной жемчужиной, в оправе из алмазов. Старинный оберег, работа безвестного нолдо.

- Что ж… Действительно, это можно было получить только вместе с его сердцем…. Или с его жизнью.

Даже если Сайбет уже мертв, и никто более его уже не увидит, эта девушка, принесшая от него залог союза – будет считаться его посмертной женой и получит право на все, чем бы одарил ее последний в нашем роду. Даже если меж ними не было и поцелуя.

Я не тороплюсь объявлять о помолвке, хочу своими глазами увидеть объяснение этого чудесного явления, написанное моим сыном, и собственноручно. А до того момента – она получает право на мое гостеприимство и на защиту. Хочу я этого или не хочу, но за нее, принесшую оберег, я в ответе. Пока все не разъясниться, к добру или к худу.

Впрочем, помолвок вокруг могло бы быть и поменьше. Самая потрясающая новость последней недели – это то, что Фаразар, Королевский Наместник, попался в сети Игмиль, мастерицы зеркал. Ну не зеркалом она его уловила, эта младшая сестрица могущественной Инзиль, хотя я до сих пор считаю, что дело там нечисто. Сами посудите, Игмиль – девица, спору нет, премилая, а уж ее сестрица и того милее. Неплохая добыча, даже для черной кошки Королевы. А мне что-то не по себе, не могу я радоваться за Фаразара-Золотые Брызги, друга моего Капитана. Что-то не так с этим внезапным союзом, что-то сильно не так…

Пока все болтают о нем, и еще о том, как много в последнее время проводит в библиотеке господин Нардуадан, теперь уж глава Золотой Стражи. Я не люблю господина Нардуадуна. Что ж поделать! Я, право, к нему несправедлива. Особенно, когда громко интересуюсь, о том, а научился ли он уже читать? Дамы благовоспитанно прикрываются веерами, но из-за них доносится неблаговоспитанное хихиканье. Не я одна не люблю господина Нардуадуна. Однако, новый библиотекарь, этот провинциал, весьма благосклонен к господину Н. И похоже, не без взаимности. Господин Нардуадан старательно ищет в библиотеке книги на неизвестных ему языках, и, натурально, находит. Ибо языков, неизвестных господину Нардуадуну, великое множество. Собственно, почти все.

А новый смотритель библиотеки, между тем, получает недвусмысленный знак внимания и от господина Фаразара. Это знак принимает форму увесистой оплеухи, и нам остается только гадать о том, как тихий, елейный библиотекарь умудрился добиться от Наместника такой чести.

Во время помолвки я даю себе слово внимательно запоминать все детали, чтобы потом не ударить лицом в грязь, устраивая такое же для своих детей. Я любуюсь моим супругом, он, весь золото и ночь, ведет своего друга, золото и синий день, к невесте. Игмиль сегодня – серебряное зеркало, отражающее солнце, золотые брызги. Она, кажется мне, счастлива. Они протягивают друг другу руки, в тишине надевают кольца.

Тишину разбивает стук подкованных сапог по каменным плитам. Вокруг пары смыкается конвой Золотой Стражи. И, только я успеваю поразиться безвкусице этого воинственного добавления к ритуалу, как на плечо Фаразара с потрясающей фамильярностью ложится рука господина Нардуадуна. А жестяной голос господина Нардуадуна произносит вовсе несообразные ритуалу слова.

Фаразар арестован. Арестован в миг помолвки. Это очень театрально и очень безвкусно. И очень страшно.

Единственное воспоминание, что меня удивляет, так это миг какой-то детской растерянности на лице черной кошки Инзиль.

***

Мой Капитан в ярости мерит шагами кабинет. Мой Капитан пишет, и перо разбрызгивает чернила. Друг Короля пишет Королю, как писал бы другу. Я не смею заглянуть в личное письмо, но не уверена, что он не погрешил против этикета. Впрочем, мы собираемся погрешить еще серьезнее.

Во дворце очередной прием, и я, право, не помню, по какому поводу. Я приближаюсь к Королеве, и, поймав ее взгляд, опускаюсь на колени. Давненько я этого не делала, но мне плевать, сейчас время важнее. Чем скорее это письмо попадет по назначению, тем меньше времени Фаразар проведет, беседуя с золотостражниками. Результаты таких бесед бывают удивительны.

Королева берет письмо, не раскрывая, горячо обещает передать его Королю немедленно. Я ей верю. Моя Королева, моя несгибаемая королева, чем же ты держишься, лишенная надежды на любовь детей, на любовь супруга? Но ты неустанно пытаешься держать нас всех вместе, хранить в нас веру в то, что у короля Фаразона есть человеческое лицо. Его лицо – это ты.

И вот, очень скоро, на очередном пиру, зачитывают указ. Все склоняют головы, а потом, как один, все смотрят в сторону выхода, откуда проводят перед нами Фаразара. Все, кроме меня, я знаю, что это неприлично, но не могу оторвать глаз от Королевы. Ничего не вижу на ее лице, ничего.

И я не видела нашего друга, или того, кто от него остался, когда его показали нам в последний раз. Может, и к лучшему.

Игмиль не уронила ни слезинки.

***

В то утро мне доложили ее приходе. Игмиль, безмятежная Игмиль, выражает желание полюбоваться цветами. И идет в сад, прямо, никуда не сворачивая, к скамье в гроте, оплетенной ломитари. Они еще не начали струить свой аромат, утро прохладное, венчики полураскрыты. И прямо под ними, не опускаясь до околичностей, она просит дать ей яд.

Она смотрит мимо широко открытыми, сухими глазами. Мне не за что любить ее и нет ни одной причины ей доверять, сестре ее сестры. Но не она просит меня здесь, а ее боль, грызущая, лишающая дыхания и я с ужасом осознаю, что Игмиль действительно любила. Любит.

- Понимаю, - медленно говорю я, пытаясь решать и взвешивать. Дать яд сестре Инзиль...не проще ли сразу прогуляться до Храма, сэкономив на хлопотах?

- Нет, не понимаете. – Спокойно перерывает она и опять замолкает.

Здесь невозможно утешение, мне этого еще не пришлось испытать. И я не смею произнести то, на что, по везению, еще не имею права.

- Я дам тебе яд. – Слова сказаны, обещание дано, что мне остается? Сказать, что цветок у ее левого уха – то, о чем она просит, и что его с лихвой хватит на двоих? Нет. - Через год, на этом самом месте, ты попросишь меня снова, и я дам тебе его. Пока я дам тебе сон. Два-три дня ты проспишь крепко-крепко, и тело твое отдохнет, а может, и душа...-

Дальше я лишь надеюсь, что она сможет найти хоть что-то, что заставит ее прожить этот год... Я очень не люблю убивать. Просто ненавижу.

Она молчит. Только смотрит на меня. А ведь она, кокетка и модница, тень старшей сестры - опасна. Опасна и холодна, словно осколок одного из ее зеркал. Стеклом по горлу….

- Люди нашего рода не уходят, не отдав долгов, – мягко говорю я, – у тебя будет время.

Она медленно, задумчиво кивает, берет у меня из рук крошечный отросток и уходит, не обернувшись.

Я стою и пытаюсь опять обрести себя. Кто привел ее на то место, где я не смогла бы ей отказать? Что Игмиль могла знать о ломитари, несущей сны? Она сильнее всего благоухает в жаркие летние ночи, и раньше не приносила вреда большего, чем головная боль, если позволишь себе грезить в ее дыхании дольше, чем это разумно. Но теперь, когда она получает слишком мало света, когда в воздухе стоит тонкая черная взвесь...

Я не помню ее имени, слабой девочки из Младших Людей, я помню ее лицо. Оно просвечивало солнцем, как чашечка цветка, над которым она склонялась не дыша, собольей кисточкой подбирая пыльцу. Недавно, тоже в полнолуние, я бродила по саду, и увидела на этой скамье двоих. Она спала, положив голову на плечо возлюбленному, и он даже во сне не размыкал рук, окутывая ее своим плащом. Я засмеялась и захлопала в ладоши, желая их спугнуть: если бы утром их застал так Смотритель Садов, им бы не поздоровилось. Но они не услышали. Я возвысила голос, потом прикоснулась к ее щеке…. И ощутила под пальцами ночную росу.

Тут бы мне, по-хорошему, развернуться и уйти, не тревожа их покоя. Но юноша еще дышал. Разбудить его было нелегко, а когда он понял, что остался жить один… Нет, я благодарности не ожидала, но за тот взгляд, которым он меня вознаградил, во дворце посылают сразу в Храм. Я отослала его вглубь поместья и приказала не оставлять его одного. А через неделю море швырнуло его мне на ступени.

- Сорвался, – Смотритель Садов смотрел в сторону, – с Северной террасы.

Ну что ж… Под Северной террасой был водоворот, и, чтобы сорваться оттуда, ему пришлось перелезть через ограждение высотой в два рангви. Они оба спят здесь, под одним плащом, под покрывалом из роз…. И не мне здесь решать, что кому делать со своей жизнью.

***.

Я брожу по дворцу бесцельно, лениво прислушиваюсь к разговорам, присматриваюсь к лицам. Дворец живет своей суетливой, размеренной жизнью, мне намекают, что пора бы мне представить Ее Величеству будущую жену моего сына. Не скажу, что меня это радует, но появление этой сплетни заставляет меня присмотреться к девочке с растущим интересом. Она или очень честная или очень смелая. А если мне повезет, то и то, и другое. Если она не та, за кого себя выдает, если Сайбет не пришлет письма с первым же кораблем, то этим шагом она отрезала себе пути к безопасному отступлению, теперь ее не удастся тихо спровадить подальше, придется… Дай авалоим, чтоб не пришлось.

 

Юные девы расцвечивают однообразно-золотую толпу своими неизношенными лицами и освежающей простотой одежд. Зори, зеленоглазый королевин котенок, что мурлычет в углу, Эфалабэль, что плывет по залу, высоко подняв голову…. Нет, есть что-то родное в девчонке, так и чудится над этой головкой венок ойоларэ. Клянусь усмешкой Оссе, на один вздох раздергивается передо мною завеса. Теперь я знаю, что у моего сына будет корабль, который он так и назовет: "Эфалабэль"- "Любящая даль".
  Вот и Зингиль, воспитанница королевы, тихая, себе на уме, отделилась от стены, и на миг стало видно, какие проницательные у нее глаза. Она наблюдательна и аккуратна, не расстается с маленькой тетрадью, куда пишет время от времени, не слишком скрываясь. Я не удивлюсь, если там стихи. Я также не удивлюсь, если там поминутная запись разговоров. Разумеется, в форме венка сонетов.

 

Она небогата, а может, просто не желает выделяться пышностью, однако простые пиропы на ее пунцовом бархате переливаются глубокими нежными тонами. Не раз и не два пеняла я адмиралу, указывая на ее наряд, и заявляла, что «ятакиежехочу!» Тщетно адмирал утешал меня и гладил по голове, тщетно говорил мне, что у меня рубины и лучше, и ярче, и жирнее…. Тьфу, тяжелее. Не было мне покоя, у нее все равно они лежали красивее и сверкали интереснее. Она была… была.

 

Именно она дает мне следующий урок, и урок этот жесток и нагляден. Королева призывает меня к себе, и я, как и в старые времена, пользуюсь ее позволением сесть и, возможно, разделить с ней бремя этого скучного вечера. Я не могу смотреть Королеве в глаза, я слишком хорошо помню звук спотыкающихся шагов Фаразара и то, как резко выдохнул мой муж, увидевший своего друга. Кто ты теперь, моя королева? Защищаешь ли ты еще, что тебе дорого или сдаешь крепость за крепостью? Нет, уже башню за башней, шаг за шагом по окровавленным плитам…

Зингиль, незаметная как всегда, сидит рядом, занятая то ли рукоделием, то ли мечтами. Королева зябнет и просит горячего вина. Ей приносят серебряный высокий бокал, и она, чуть прикоснувшись к краю, хмурится. Вино слишком горячее. Действительно, никуда не годится, фрейлины королевы могли бы и лучше следить за порядком. По ее кивку я передаю бокал Зингиль, отметив, что стенки обжигают пальцы, а девушка, покраснев, делает глоток. И вот тут… Глаза у нее широко раскрываются, и она медленно, медленно начинает оседать, как бы расплываясь по скамье. Яд.

 

Я холодею, представив, что именно я могла передать этот бокал Королеве, взяв его из рук у раба. Не случилось. 

- Целителя! Целителя! – на эти крики является быстро, словно ждала за дверью, но не целитель, а Инзиль. Целитель тоже возникает над девицей, бегло осматривает ее и беспомощно пожимает плечами. Нет к этому противоядия. А то я не вижу, паралич крупных мышц, знаю я эту смолку, что дают в горячем вине, чтобы разошлась, не осела на дно. Девушка уже лежит неподвижно, дышит все реже и реже, только большие, умоляющие глаза еще живут. Я машинально начинаю про себя отсчет «капля-искра раз, капля-искра – два…» Через две сотни капель, по моей прикидке, эта худышка перестанет дышать.

Инзиль склоняется над лежащей и говорит добрым, встревоженным голосом:

- Я могу тебя спасти. Цену ты знаешь. – Ого. А так просто, забесплатно нельзя? Нет, видно, нельзя, видно спасает не Инзиль, а тот, кого она просит.

Черная кошка продолжает:

- Если ты согласна, моргни два раза. Если не согласна – один. – Замечательный способ, учитывая мелкие подергивания лицевых мышц, хотя...скоро и они прекратятся.

 

Но Инзиль, получив, по ее мнению, утвердительный ответ, оглядывается и требует вина. И нож.

Ей откуда-то торопливо несут вино, а вот с ножом случается заминка. Все переглядываются и мешкают. «Капля-искра девяносто, капля-искра девяносто один»….Нож сам выскакивает мне в руку из-под корсажа. Не филигранная безделушка, нет, добрый рыбацкий нож с потертой деревянной рукоятью. Я ношу его при себе так давно, что не замечаю. А вот теперь его замечает Королева, в покои которой я пронесла оружие. «Вот тебе, рыбка, и сачок», я, скрипнув зубами от бессилия, протягиваю его Инзиль, а Королева отводит глаза, отказываясь видеть то, что можно сразу же расценить как измену.

Дальше был ритуал, включающий смешивание крови и вина, возглашение молений и надевание на Зингиль амулета, окропленного этой смесью. К чести Инзиль, надо сказать, что она времени не теряла, и в самом начале третьей сотни, когда между вдохом и выдохом уже проходило добрых тридцать капель, девушку отпустило. Она вернулась, не побывав за гранью, и вернулась живой. Видела я тех, кого Маган возвращал из-за порога. Господин Нардуадан по сравнению с ними – просто жаворонок. Девчонке повезло. Ох, повезло ли?

 

Зингиль плакала, судорожно целовала руки Инзиль, смотрела на нее собачьими, преданными глазами, говорила о вечном долге и вечной верности. Ну, если бы каждый, кому целитель спасает жизнь, приходил в себя его рабом…

Я ушла без позволения Королевы, не вынеся этого зрелища. Зато я вынесла оттуда двумя пальцами нож и донесла его собственноручно до ближайшей выгребной ямы.

 

Испортила хорошую вещь…


Интермедия...

Косые утренние лучи ложaтся на столешницу темного дерева, на листок розовой бумаги, отбрасывают тень от пера. День обещает быть солнечным и ясным, воздух, влажный с ночи, насыщен запахом проснувшейся травы. Я пишу письмо. Увы, розовая бумага и золотые чернила, других нет. Ничего, простит. Надо обходиться тем, что есть под рукой, искать для этого случая черные – излишество.

«Дорогой отец!....»

Как официально, как холодно, атто нин…Но, что поделать… «Я полагаю, до Вас уже дошли новости из столицы…»

Да уж, о сожженном древе судачат по всему острову, только что песен не поют.

«Какое бы решение Вы не приняли, умоляю, дайте мне еще раз увидеть Вас».

А ведь он, скорее всего, более не останется тут. Атто нин, как же я скучаю по тебе! По твоей иронии, по теплоте, по мудрости, по умению все расставить на свои места.

Мамы нет уже давно, но она жива в тебе…почему ты всегда смотришь на меня с такой жалостью? В чем твоя горькая вина передо мной? В том, что не сумел воспитать меня так, чтобы я осталась в Ромэнне? В том, что горячо любишь меня, но ни на шаг не сможешь поступиться тем, что считаешь должным для себя?

 

Перо на мгновение нерешительно зависает над бумагой, потом стремительным  росчерком выводит подпись:

«Эарлотэ»

 

Верный себе, он не знать не знает госпожи Замин.

 

Наверху, в голубятне, свет весело бьет сквозь щели птичьего дома, полного солнечных столбов, в золотой, темной пыли. Голубь доверчиво дается в руки, косит глазом на привязанный к лапке птичий полый стержень с запиской. Я выхожу на край крыши, прямо подо мной – обрывистый берег, и, за полосой бурунов - море, великое Западное море до той синей полосы, где уже ни различить ни моря, ни неба. За моей спиной – волнующееся море садов и виноградников, белые дворцы Арминалета, утопающие в волнах темной зелени. Птичье сердце часто стучит в ладони, он предчувствует долгожданный полет. Я подбрасываю его вверх, комок взъерошенных перьев, и он, расправив крылья, косо скользит вниз, вдоль обрыва, к волнам. Я взлетаю и парю вместе с птицей, смеюсь от того, что в это мгновение я молода, и счастлива, и упругий воздух щекочет кончики маховых перьев. Голубь кругами набирает высоту и я, запрокинув голову, не могу от этого оторваться. Из-за обрыва выныривает черная точка, против солнца я не вижу, кто это, но она оказывается выше моей птицы, и вдруг они сливаются вместе и камнем рушатся вниз.

 

Моего посланца сбил охотничий сокол.

 

Что же ты наделала, Эарлотэ….

«А что это за шаги такие на лестнице? 
— спросил Коровьев,

поигрывая ложечкой в чашке с черным кофе.

—А это нас арестовывать идут, 
— ответил Азазелло и выпил стопочку коньяку.

—Аа, ну-ну, — ответил на это Коровьев.»

-

Мне нравится ваш сад, бари Замин.

- Почему же, дорогая Гимильфэль?- Я отдаю должное правильно начатой беседе. Действительно, расположить меня к себе легче всего, польстив моему саду. Впрочем, немногие сады можно назвать чьими-то. Уж человеческими точно нельзя. Этот сад до меня творили пятьдесят поколений, и милостью Йаванны, будут творить еще столько же. Я лишь крошечное звено в длинной драгоценной цепи. Не сломаться бы…

- Он такой… немного дикий. Немного…эээ… запущенный. – Смотрительница библиотеки, поняв, что сказала что-то не совсем лестное, нервно озирается. Ее мало интересует сад, и она что-то хочет от меня, но она непосредственна и не привыкла подлаживаться, хотя очень старается. Это сад и впрямь выглядит живым. Знала бы она, насколько продуманна эта запущенность! Я пододвигаю к ней тарелочку со сластями и киваю:

- Мне нравится, когда живые создания сохраняют немного свободы. Но я всего лишь пытаюсь сохранить то, что уже сделали до меня.

- Да-да. Сохранить. Спасти.- Молодая женщина опускает нетронутую чашу на стол. – Я слышала, бари Замин, у вас прекрасная библиотека. Я была бы так счастлива, если бы мне удалось … посмотреть.

- Эти пыльные манускрипты? – Я поднимаю бровь. – Они испачкают вам платье, милая. Туда уже тьма знает сколько времени никто не заходит. Горы старых свитков, расползающиеся груды пергамента…Фу.

 

У скромной книжницы глаза вспыхивают безумным охотничьим огнем. С таким взором идут на вепря, чувствуют под рукой леску, на конце которой выгнулся против течения могучий лосось.

 

Надкусывая засахаренный персик, я роняю:

- Впрочем, скоро там наведут порядок. Я собираюсь освободить эту прекрасную залу…

К счастью, мне не приходится добавлять «… и сжечь весь этот мусор!», потому что Гимильфэль, очертя голову, бросается в атаку:

 

- Рукописи не должны гореть! Это…это память! Скажите, если бы у вас были, - она замолкает, мучительно подбирая слова, но, мысленно махнув рукой на все, идет напролом:

-… что-нибудь из старых книг… Возможно их надо бы передать тому, кто их сохранит.

- И кто же их сохранит? – Я вежлива, я ни словом не выражаю ни удивления тем, что кто-то покушается на семейное книгохранилише, ни удивления тем, кто выражает желание обладать рукописями, что служат пропуском на костер. Здесь горят либо рукописи... либо люди. А иногда они горят вместе.

- Господин Долгухо. – горячо говорит книжница. – Он… он очень ценит старинные манускрипты.

 

Господин Долгухо. Ах, господин Долгухо, обаятельнейший господин, с блестящими волосами, блестящими глазами. Старых книг он и впрямь касается бережно. Я помню людей с таким же блеском в глазах, они собирались в доме моего отца и я знаю, что за клочок исписанной кожи они могут, не задумываясь, отдать жизнь. Свою или чужую. Может быть, я оскорбляю подозрением невинного человека? Какой рукой Фаразар ударил его? Той, что потом ему отрубили? Какое совпадение.

 

Знакомая рука поднимает завесу и в кабинет заходит адмирал. Мгновение мы смотрим друг на друга и адмирал, послав извиняющуюся улыбку смотрительнице, рассеянно подцепляет с моего стола какую-то свою бумагу. Здесь всего два кресла, и поэтому он, чтобы не смутить гостью, преспокойно устраивается на резной скамеечке у стены, и, вытянув ноги, углубляется в чтение. В его покоях, где он планирует свои походы, я редко бываю, но часто, вечерами, мы вместе работаем тут, в этой небольшой комнате с окнами в сад. Мы думаем о разном, но не мешаем друг другу, наслаждаясь ощущением родного присутствия.

 

А библиотекарша, похоже, даже не заметила, что кто-то вошел. Ее щеки пылают, она смотрит мне прямо в лицо и чеканит, выпрямившись как стрела:

- Я переправлю их на континент.

 

И вот тут, я, Замин, делаю ошибку. Эта женщина не лжет, я чувствую это, так подставляться можно, только если ценишь свою правду больше своей жизни. И я склоняю голову перед этой страстью и этой правдой.

- Хорошо, госпожа Гимильфэль. Я ...

 

Внезапно у дверей раздается непонятный шум, звяканье и портьера отлетает в сторону. В дверях возникает весьма раздражающая меня фигура. И весьма некуртуазным голосом взлаивает:

- Именем Короля! Вы арестованы за государственную измену.

 

И я, как последняя дура, делаю шаг вперед.

 

«Вот и все, Эарлотэ, вот и все...» Письма, рукописи и яблоки.

 

Но более одного шага мне не суждено было сделать, ибо я внезапно оказываюсь за спиной моего адмирала. Он безоружен и спокоен. И ровным голосом он говорит господину Нардуадуну:

- Вон из моего дома, мразь.
Ах, не видела я до сих пор тебя в деле, мой капитан, но, похоже, это зрелище из тех, что стоит увидеть - и можно умирать спокойно.

 

Увы, господин Нардуадун не чувствителен к оскорблениям, по крайне мере ни одной трещинки на его маске не заметно.

 

- Взять эту женщину!

И стража смыкается вокруг маленькой книжницы. Лязгает сталь оков.

 

- Что же до вас...

А что до меня? Гимильзагар, похоже, прикидывает, у кого из стражников он выбьет клинок и сколько продержится с чужим. А я...У меня теперь даже ножа нет. Я прикидываю, как мы будем уходить…к морю или за Гремящие Моря, и лучше бы кратчайшей дорогой.

 

- Королева приказала госпоже Замин немедленно проследовать к ней.

 

Я не сразу понимаю эти слова. Они произнесены не господином Нардуадуном. Из-за главы Золотой Стражи, довольно небрежно его отодвинув, выступает важно бар Батанузир. Он выше того, чтобы заметить какую-то несообразность в домашнем обиходе, вроде происходящего ареста или иного беспорядка. Ему приказала Королева – и его сын ему не указ. Он на него даже не смотрит. И, о чудо! Нардуадун отступает. Секретарь пропускает меня с церемонным поклоном, вместе с мужем мы выходим в сад. Спиной я слышу приказ

- Обыскать здесь все!

 

Ну, если учесть, что у меня лежит в шкатулке, то это они удачно зашли.

 

*** 

Мы неторопливо идем через дворцовые залы, и мир ярок и отчетлив, хоть звуки приглушены. Стеклянная стена отделяет меня от толпы и главная разница в том, что они живые. А я уже – нет. Неважно, что мне скажет Королева, после аудиенции, скорее всего, неугомонный господин Нардуадун прибудет с приказом Короля, а не Королевы. Нет, моей жизни, скорее всего, ничего не угрожает, но шанса довезти меня до Храма живой я им не дам. Кто-то небрежно снимет с меня золотой браслет и поцарапает кожу... ну и сердце  дамы не выдержит расставания с безделушкой. Видите ли, в мои планы никогда не входило позволить свить из меня веревку на горло адмирала королевского Флота.

 

Придворные расступаются пред нами, провожая улыбками и поклонами. Лица тех, кого я знаю, лица тех, кого я так и не узнала. Живые. А вот эта – тоже нет. Я трогаю Игмиль за локоть, и говорю без нажима, не замедляя шага:

- Два лепестка белых цветов из беседки.

 

Люди нашего рода не уходят, не отдав долгов.

 

***

Распахиваются высокие двери в покои Королевы и я прохожу внутрь. Одна. Господину адмиралу вежливо, но решительно преграждает путь неустрашимый Батанузир.

 

Долог путь до кресла у камина, где кутается в синий шелк хрупкая женщина, но мне он кажется коротким. Мне не хочется слышать то, что я, несомненно, сейчас услышу от нее. Но…мне хотя бы скажут несколько слов, не то, что несчастному Фаразару, что не был, что ни говори, ее другом. Да и кто может быть другом Королевы? Моей королевы, одинокой Тар-Мириэль, надменной Ар-Зимрафель, чье лицо до сих пор молодо не ухищрениями и мазями, а внутренней силой, гордостью и недопущением низких мыслей. Лик любой женщины, вышедший из детского возраста, сотворен работой ее души.. Кровь Элроса…За свитки на запретных языках Король карает смертью, а сам держит у сердца свиток, на котором то-о-чем-надо-забыть написано крупными буквами.

 

Не знаю, красива ли Королева. Но выражение ее лица – прекрасно, как и было оно на протяжении всех тех лет, что я встречала ее взгляд, находила удовольствие в ее суждениях и делила с ней и развлечения, и скуку. Я склоняюсь перед ней, может быть, в последний раз, не перед силой трона, а перед доблестью той, что удалось сохранить себя прекрасной.

 

Королева улыбается мне, но улыбка эта ее не красит.

- Взгляни-ка в это зеркало, Замин. Не правда ли, забавно?

Зеркало, украшено рамкой из виноградных листьев, это рука Игмиль-мастерицы, но узор затягивает и кружит голову. Игмиль либо выросла, либо получила Дар…Что ж повредить мне теперь может немногое, а любопытство и тщеславие – это две самые простительные слабости, и я гляжусь в серебряное стекло. Вижу полудетское лицо, круглые щеки, улыбчивый рот. Кто это? Я помню эту девчушку? Я такая? Я…была такой? У меня были такие добрые глаза? И вот в эту девочку влюбился без памяти тот застенчивый мальчишка, нет, этот суровый человек, чья решимость непреклонна, чей гнев подобен холодной волне? Что же сделали с нами… что мы сделали с собой…Я с трудом отвожу взгляд, борясь с дурнотой. Да уж, подарки Зигура имеют особый привкус.

 

Не знаю, какую Тар-Мириэль видит Ар-Зимрафель, но и в ее смехе мало радости.

 

Молчание двух женщин прерывает осторожный стук в двери. Несмотря на деликатность стука,  двери распахиваются весьма широко, и второй раз за этот день господин Нардуадун прерывает мою беседу. Он деловит и уверен, неужели волшебные слова «приказ Короля» делают его неуязвимым к явному неудовольствию Королевы? Он четко, по военному, отдает поклон, четко, без лишних движений высыпает на стол перед Королевой ворох пожелтевшего пергамента.

- Государыня, это было найдено во дворце господина Адмирала, в покоях госпожи Замин. Это написано на языках нимри.

 

Государыня разворачивается ко мне и глаза ее полыхают гневом. Нет, она не в гневе. Она в ярости.

- Да вы с ума сошли, Замин! Это безумное, возмутительное пренебрежение ! Сколько лет вы не удосуживались проверить свою библиотеку? Совсем лишились разума со своим садом?

 

Господин Нардуадун удостаивается лишь краткого разрешения  удалиться. Государыня самолично разберется со своей придворной дамой.

 

Не переставая бранить государственную изменницу за вопиющую небрежность, Ар-Зимрафель, широким, истинно королевским жестом, сметает весь ворох доказательств ее измены в камин, на пылающие уголья. Я подавляю возглас и молчу. 

Молчу. Смотрю, как обугливаются по краям, разворачиваются хрупкие трубочки цвета сливок, как изнутри на них проступает скоропись, знакомая, узнаваемая мной.

 

Alquar mirimar, ninque ramar…

 

На мгновение огнем проступают строчки:


А еlyë ná tiruva kiryar urwa…


 

Тает, рассыпается искрами во тьму тысячелетий бесконечно глубокий, бесконечно печальный голос:

  1   2   3




Похожие:

Нет ни рая, ни ада, о сердце мое iconНа границе Ада и Рая Кто-то пишет нашу судьбу…

Нет ни рая, ни ада, о сердце мое iconДокументы
1. /Бракосочетание Рая и Ада.doc
Нет ни рая, ни ада, о сердце мое iconВ. Хлебников Таинство дальних
Многие без стона бросаются на мечи, другие тонут в волнах. Так, дети мои. Слышу стук многих мечей и всплеск многих волн. Утешено...
Нет ни рая, ни ада, о сердце мое iconСердце моё, сердце

Нет ни рая, ни ада, о сердце мое iconСергей Борзов. Рая. Письма
Здравствуйте, дорогие ржаксинцы, но и зароще-осино-зимбулатовские корни сохранившие, Серёжа и Рая!
Нет ни рая, ни ада, о сердце мое iconДокументы
1. /2000 - Восставший из Ада/01 - Демобилизация.txt
2. /2000...

Нет ни рая, ни ада, о сердце мое iconДокументы
1. /2000 - Восставший из Ада/01 - Демобилизация.txt
2. /2000...

Нет ни рая, ни ада, о сердце мое iconСердце мое не пой, Не бери фальшивый тон

Нет ни рая, ни ада, о сердце мое iconМагуба Гусейновна Сыртланова
О вкладе в Великую Победу 46-го женского авиаполка ночных бомбардировщиков знают вся страна, Европа и мир, но все равно не перестаешь...
Нет ни рая, ни ада, о сердце мое iconГлубины ада в человеческой душе о повести П. Астахова «Чудовище»
Богу. На первый случай хотя бы вспом­нить о святой воде и поверить в её чудотворное действие. Иначе бесы поселя­ются в душе и парализуют...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов