Идеи. Разговор о поэзии icon

Идеи. Разговор о поэзии



НазваниеИдеи. Разговор о поэзии
страница1/5
Дата конвертации28.08.2012
Размер0.77 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3   4   5

Фридрих Шлегель


Идеи. Разговор о поэзии


OCR: А.Д.


Идеи


[2.] Духовное лицо — тот, кто живет только в незримом, для кого все зримое имеет лишь истину аллегории.

[3.] Лишь через отношение к бесконечному возникает содержание и польза; то, что не соотносится с ним, всецело пусто и бесполезно.

[13.] Только тот может быть художником, у кого есть собственная религия, оригинальный взгляд на бесконечное.

[14.] Религия — не просто часть культуры, звено чело­вечества, но центр всех остальных, повсюду первое и высшее, всецело изначальное.

[16.] Духовное лицо как таковое пребывает лишь в мире незримом. Как оно сможет явиться среди людей? У него лишь одно желание на земле — формировать конечное для вечного, так что, как бы ни называлось его дело, оно всегда пребудет художником.

[19.] Иметь гений — естественное состояние человека; здоровым он должен был выйти из рук природы, и так как любовь для женщины — то же, что гений для мужчины, то золотой век мы должны мыслить как такой век, где любовь и гений были повсюду.

[25.] Жизнь и сила поэзии состоит в том, что она выходит из самой себя, отрывает часть религии и затем возвращается в себя, усваивая её себе. Так же обстоит дело и с философией.

[28.] Человек — это творящий взгляд природы на самое себя.

[33.] Моральное начало сочинения заключено не в предмете или в отношении говорящего к тем, к кому он обращается, а в духе трактовки. Если оно дышит всей полнотой чело­вечества, то сочинение морально, если же оно создано лишь обособленной силой и отдельным умением, то нет.

[36.] У каждого законченного человека есть гений. Истинная добродетель — это гениальность.

[37.] Высшее благо и единственно полезное — культура.

[38.] В мире языка, или, что то же, в мире искусства и культуры, религия необходимо является как мифология или как Библия.

[39.] Долг кантианцев так же относится к заповеди чести, голосу призвания и божеству в нас, как высушенное растение к свежему цветку на живом стволе.

[40.] Определенное отношение к божеству так же должно быть невыносимо для мистика, как и определенный взгляд на него, понятие о нем.

[43.] Тем, чем являются люди среди других созданий земли, тем являются среди людей художники.

[45.] Художник — это тот, кто имеет свой центр в себе самом. У кого его нет, тот должен выбрать вне себя опреде­ленного руководителя и посредника, конечно, не навсегда, но только на первое время. Ибо без живого центра человек не может существовать, и если у него еще нет его внутри себя, то он может искать его только в человеке, и только человек и его центр может задеть и пробудить его.

[46.] Поэзия и философия в зависимости от того, как их брать, — различные сферы, различные формы или факторы религии.
Стоит только попробовать действительно связать их, и вы получите не что иное, как религию.

[47.] Бог — это все всецело изначальное и высшее, следовательно, это сам индивид в высшей потенции. Но разве природа и мир не являются индивидами?

[48.] Там, где кончается философия, должна начинаться поэзия. Не должно существовать обычной точки зрения, ес­тественного образа мыслей, простой жизни в противополож­ность искусству и культуре, то есть не должно мыслиться какое-то царство дикости за пределами культуры. Пусть каждый мыслящий член организации ощущает свои границы в единстве и соотнесен нести с целым. Например, философии следует противопоставлять не просто нефилософию, а поэ­зию.


[54.] Художник не должен стремиться ни господствовать, ни служить. Он может только образовывать и не может делать ничего другого, то есть для государства — только образовывать властителей и слуг, возвышать политиков и экономов до уровня художников.

[57.] Полноту культуры ты найдешь в нашей высшей поэзии, глубину же человека ищи у философа.

[59.] Нет ничего остроумнее и гротескнее древней мифо­логии и христианства; это потому, что они столь мистичны.

[62.] Мораль имеют лишь в той мере, в какой имеют фи­лософию и поэзию.

[64.] Благодаря художникам человечество становится индивидом, ибо они соединяют прошлый и будущий мир в настоящем. Они — это высший орган души, где встречаются жизненные силы всего внешнего человечества и где внутрен­нее человечество проявляется прежде всего.

[65.] Лишь благодаря культуре человек становится впол­не и повсюду человечным и проникнутым человечеством.

[69.] Ирония — это ясное сознание подвижности, бесконечно полного хаоса.

[76.] Моральность без чувства парадоксальности пóшла.

[83.] Только через любовь и сознание любви человек становится человеком.

[85.] Ядро, центр поэзии нужно искать в мифологии и в древних мистериях. Наполните чувство жизни идеей бес­конечного, и вы поймете древних и поэзию. Ц

[86.] Прекрасно то, что напоминает нам о природе и, следовательно, пробуждает чувство бесконечной полноты жизни. Природа органична, и высшая красота поэтому всег­да, вечно растительна, и то же относится к морали и любви.

[95.] Новое вечное Евангелие, о котором пророчествовал Лессинг, явится как Библия, а не как отдельная книга в обычном смысле слова. Ведь и то, что мы называем Библи­ей, — это целая система книг. Впрочем, отнюдь не произволь­ное словоупотребление! Разве есть какое другое слово, что­бы отличить идею бесконечной книги от книги обыкновен­ной, кроме Библии, то есть вообще «книги», абсолютной кни­ги? Да и, конечно же, есть безмерно существенное, даже прак­тическое различие между книгой, служащей просто средст­вом для какой-либо цели, и книгой как самостоятельным произведением, индивидом, олицетворенной идеей. Такого не может быть без божественного начала, и в этом эзотеричес­кое понятие совпадает даже с экзотерическим; кроме того, ни одна идея не выступает изолированно, но каждая бывает самой собой лишь среди всех других идей. Пример пояснит, в чем тут дело. Все классические поэтические создания древ­них связаны нерасторжимо, образуют органическое целое, предстают, если верно смотреть на них, как одно-единствен­ное поэтическое создание, в котором является сама поэзия во всем ее совершенстве. Подобно этому в совершенной ли­тературе все книги должны быть единой книгой, и такая вечно становящаяся книга будет откровением — Евангели­ем человечества и культуры.

[96.] Вся философия — это идеализм, и не существует истинного реализма, кроме реализма поэзии. Но поэзия и философия — только крайности. Говорят, что одни — всеце­ло идеалисты, другие — исключительно реалисты, и это очень верное замечание. Иными словами, это означает, что еще нет вполне образованных людей, еще нет религии.

[99.] Если ты хочешь проникнуть в глубины физики, дай посвятить себя в таинства поэзии.

[103.] Кто познает природу не через любовь, тот никогда не познает ее.

[108.] Все, что можно сделать, пока философия и поэзия были разделены, сделано и завершено. Теперь настало время соединить их.

[111.] Твоя цель — искусство и наука, твоя жизнь — любовь и культура. Ты на пути к религии, не сознавая того. Познай это, и ты наверняка достигнешь цели.

[117.] Философия — это эллипс. Один центр, к которому мы теперь ближе, это самозаконодательство разума. Дру­гой — идея универсума, и здесь философия соприкасается с религией.

[120.] Дух старых героев немецкого искусства и науки должен оставаться и нашим духом, доколе мы немцы. У немецкого художника не может быть иного характера, не­жели характер Альбрехта Дюрера, Кеплера, Ганса Сакса, характер Лютера и Якоба Бёме, — честный, искренний, основательный, точный и глубокомысленный, притом невин­ный и несколько неловкий. Лишь немцам присуща эта на­циональная черта — воздавать божеские почести науке и искусству ради самих науки и искусства.

[123.] Ложная универсальность — та, что обтачивает все отдельные виды культуры и успокаивается на посредст­венном уровне. Напротив, благодаря истинной универсаль­ности искусство, например, стало бы еще более искусным, чем оно может быть в своей обособленности, поэзия — поэтич­нее, критика — критичнее, история — историчнее и т. д. Эта универсальность может возникнуть, когда простой луч религии и морали коснется хаоса комбинирующего остроу­мия и оплодотворит его. Тогда сама собой расцветет высшая поэзия и философия.

[124.] Почему высшее так часто проявляется теперь в виде ложной тенденции? Потому что никто не может понять себя самого, если не понимает товарищей своих. Вы должны вечно много прозревать повсюду и неустанно развивать в себе чутьё, пока, наконец, не обретете исконного и существенного. Тогда вам явится гений времени и даст вам тихо понять, что уместно, а что нет.

[131.] Тайный смысл жертвоприношения — в уничтожении конечного за то лишь, что оно конечно. Чтобы показать это, нужно выбрать самое благородное и красивое, а это прежде всего человек, цвет земли. Человеческие жертвоприношения — самые естественные. Но человек есть нечто большее, чем цвет земли, он разумен, а разум свободен, разум — не что иное, как вечное самоопределение в бесконечном. Поэтому человек может приносить в жертву лишь себя самого, и так он и делает в вездесущем святилище, не замечаемом чернью. Каждый художник — Деций, стать художником — значит посвятить себя подземным божествам. Лишь вдохновение гибели открывает смысл божественного творения. Лишь в средоточии смерти возжигается молния вечной жизни.

[135.] Не Герман и Водам — национальные божества немцев, а искусство и наука. Достаточно напомнить о Кеплере, Дюрере, Лютере, Бёме, затем о Лессинге, Винкельмане, Гете, Фихте. Добродетель относится не только к нравам, она имеет место и в искусстве и науке, у которых есть свои права и обязанности. И этот дух, эта сила добродетели и отличает как раз немца в его обращении с искусством и наукой.

[139.] Не существует иного самопознания, кроме исторического. Никто не знает, что он есть, если не знает, чем являются его товарищи, и прежде всего высший его сотова­рищ, мастер всех мастеров — гений времени.

[145.] Все люди несколько смешны и гротескны просто потому, что они люди; а художник, вероятно, и в этом отношении вдвойне человек. Так есть, было и будет.

[146.] Даже во внешних обычаях образ жизни художников должен бы явно отличаться от образа жизни остальных людей. Они брамины, высшая каста, чтимая не по рождению, а через свободное самопосвящение.

[148.] Кто снимет печать с волшебной книги искусства и освободит заключенный в ней святой дух? Только родственный дух.

[150.] Универсум нельзя ни объяснять, ни постигать, а только созерцать и являть в откровении. Перестаньте назы­вать систему эмпирии универсумом и потрудитесь усвоить его истинную религиозную идею в «Речах о религии», если вы еще не поняли Спинозу.

[152.] Если ты хочешь увидеть человечество в целом, об­ратись к семье. В семье души становятся органическим един­ством, и именно потому семья всецело поэтична.

[153.] Всякая самостоятельность исконна, оригинальна, и всякая оригинальность моральна и есть оригинальность всего человека. Без нее не бывает ни энергии разума, ни красоты души.


Новалису

Ты не витаешь между поэзией и философией, но в твоем духе они сокровенно проникли друг друга. Твой дух был мне ближе других при создании этих образов непонятой истины. То, что ты думал, о том думаю я, то, о чем я думал, бу­дешь думать и ты или уже думал об этом. Существует не­понимание, лишь подтверждающее высшее взаимосогласие. Всем художникам принадлежит учение о вечном Востоке. Тебя я называю вместо всех других.

^ Разговор о поэзии


Поэзия сближает и соединя­ет неразрывными узами все любящие ее души. Пусть в ос­тальном они ищут в своей жизни самых разных вещей, один совершенно презирает то, что для другого — святая святых, пусть они не ценят, не внимают друг другу, вечно остаются чужими, в этой сфере они все же соединены и умиротворены высшей волшебной силой. Одна муза ищет и находит другую, и все потоки поэзии сливаются в великое общее море.

Разум един — один и тот же во всех; но как у каждого человека своя природа и своя любовь, так каждый носит в себе и свою поэзию. Она должна пребывать с ним с той же несомненностью, с какой он есть то, что он есть, лишь бы было в нем нечто истинное. И никакая критика не может и не смеет похитить у него его сокровенное существо, его глу­бочайшую способность, чтобы очистить и превратить его в некий общий образ без духа и смысла, как стараются глуп­цы, не ведающие, чего они хотят. Невысокая наука подлинной критики должна учить его, как он должен формировать себя в себе самом, и прежде всего она должна учить его по­стигать всякую иную самостоятельную форму поэзии в ее классической силе и полноте, так чтобы цвет и ядро чуждого духа стали пищей и семенем его собственной фантазии.

Никогда дух, знающий оргии истинной музы, не дойдет до конца на этом пути и не будет воображать, будто бы достиг его, ибо никогда не утолит он своего стремления, вечно воз­никающего вновь из самой полноты удовлетворения. Без­мерен и неисчерпаем мир поэзии, подобно богатству живой природы, ее растений, животных и созданий всякого рода, цвета и формы. Даже человеку с всеохватывающим круго­зором нелегко будет полностью охватить те искусственные произведения или естественные создания, которые имеют форму и носят имя поэтических творений. Но что они по сравнению с неоформленной и бессознательной поэзией, дышащей в растении, сияющей в луче света, улыбающейся в ре­бенке, светящейся в цветении юности, пылающей в груди любящей женщины? А ведь это исконная первоначальная поэзия, без которой, разумеется, не было бы словесной по­эзии. Да и все мы, люди, всегда имеем один предмет и мате­риал нашей деятельности и радости — единое поэтическое творение божества, частью и цветом которого мы являем­ся, — Землю. Мы потому способны услышать музыку беско­нечного игрового механизма (Spielwerk), понять красоту поэтического творения, что и в нас живет часть поэта, искра его творческого духа, никогда не переставая пылать с тай­ной силой под пеплом содеянного нами неразумия.

Излишне, чтобы кто-либо посредством, например, разум­ных речей и поучений стремился сохранить и развить поэзию или даже впервые породить и создать ее и дать ей строгие законы, как это хотела сделать теория искусства поэзии. Подобно тому как ядро Земли само собой покрылось всевоз­можными образованиями и растениями, как жизнь сама собой возникла из глубин и все стало полно существ, радост­но плодящихся, так и поэзия сама собой цветет из незримой исконной силы человечества, когда ее касается и оплодотво­ряет животворный луч божественного солнца. Только фор­ма и цвет могут воссоздать строение человека; так и о поэзии, собственно, можно говорить только поэзией.

Воззрение каждого на поэзию истинно и хорошо, если оно само является поэзией. Но поскольку его поэзия, именно потому, что это его поэзия, по необходимости ограничена, то и его воззрение на поэзию не может не быть ограниченным. Дух, несомненно, не может этого вынести, так как он, не зная этого, все же знает, что ни один человек не является только этим человеком, но воистину и действительно может и должен быть вместе с тем всем человечеством. Поэтому человек, уверенный, что он всегда обретет себя, вновь и вновь выходит из себя самого, чтобы искать и обрести допол­нение своего сокровенного существа в глубине другого. Искра высказывания и сближении — это дело и сила жизни, абсолютное завершение возможно только в смерти.

Оттого и для поэта недостаточно оставить в пребывающих произведениях выражение его самобытной поэзии, врож­денной и усвоенной им. Он должен стремиться вечно расши­рять свою поэзию и свое воззрение на нее, приближая её к высшей поэзии, какая только возможна на земле, стараясь самым определенным образом сомкнуть свою часть с великим целым, ибо мертвящее обощение привело бы как раз к противоположному.

Он может осуществить это, найдя средоточие благодаря общению с теми, кто также нашел его с иной стороны и иным образом. Любовь нуждается в ответной любви. И для подлинного поэта даже общение с теми, кто лишь играет на пёстрой поверхности, может быт целительным и поучительным. Он общительное существо.

Мне издавна доставляло большое удовольствие говорить с поэтами и поэтически настроенными людьми о поэзии. Многие разговоры этого рода я помню всегда, о других я не знаю точно, что в них принадлежит фантазии и что воспоминанию, многое в них реально, кое-что вымышлено. Таков настоящий разговор, он должен сопоставить совершенно различные взгляды, каждый из которых может со своей точки зрения представить бесконечный дух поэзии в новом свете, и все они более или менее стремятся проникнуть в подлинную суть дела то с той, то с иной стороны. Интерес к этой многосторонности привёл меня к решению сообщить то, что я подметил в кругу друзей и первоначально мыслил в связи с ними, всем тем, кто сам ощущает любовь в сердце и достаточно осмыслен, чтобы посвятить себя в священные мистерии природы и поэзии силой собственной внутренней полноты жизни.


* * *

Амалия и Камилла завязали разговор о новой пьесе, он становился все оживленнее, когда появились с громким смехом двое друзей, которых ожидали; мы будем называть их Марком и Антонио. С их приходом общество оказалось в полном сборе, как оно обычно собиралось у Амалии, чтобы свободно и радостно заниматься своим любимым делом. Без уговора или правила выходило большей частью само собой, что поэзия составляла предмет, повод, средоточие их встречи. То один, то другой из них читал драматическое или ка­кое-либо иное произведение, о котором затем много говорилось и высказывалось немало хорошего и прекрасного. Однако скоро все начали чувствовать какую-то недоста­точность таких обсуждений. Амалия первая заметила это и нашла, как этому помочь. Она сказала, что друзья недоста­точно ясно представляют себе различие своих взглядов. Тем самым высказывания становятся путаными и иногда прерываются именно там, где вообще следовало бы говорить. Каждый, а сначала, может быть, тот, кто более всего хочет этого, должен высказать из глубины сердца свои мысли о поэзии или отдельной ее стороне и части, а еще лучше запи­сать, чтобы стало совершенно ясно, кто что думает об этом. Камилла живо поддержала свою подругу, чтобы хоть раз по крайней мере произошло что-то новое и сменило вечное чтение. «Тогда, — сказала она, — спор примет более крутой характер, что должно произойти, ибо без этого не будет никакой надежды на вечный мир».

Друзьям понравилось это предложение, и они тотчас же приступили к его исполнению. Даже Лотарио, который обыч­но менее всего говорил и спорил и часто часами безмолвно слушал все, что говорили и о чем спорили другие, сохраняя свое достойное спокойствие, казалось, принял живейшее участие и даже дал обещание что-то прочитать. Интерес возрастал вместе с самим делом и приготовлениями к нему, женщины превратили это в празднество, и наконец был на­значен день, когда каждый должен был прочитать то, что он принесет с собой. От всего этого внимание стало более на­пряженным, чем обычно, но тон разговора остался совершен­но таким же, легким и непринужденным, каким он всегда бывал среди них.

Камилла с восторгом описала представление, дававшееся накануне. Амалия, напротив, порицала его, утверждая, что в нем нет даже намека на искусство, ни крупицы смысла во­обще. Ее подруга согласилась с нею, но сказала, что пьеса все же достаточно живая и бурная, во всяком случае, хо­рошие актеры, если они в хорошем настроении, могут сде­лать ее таковой. «Если они действительно хорошие актеры, — сказал Андреа, посмотрев на свою рукопись и на дверь — скоро ли появятся отсутствующие? — если они действитель­но хорошие актеры, то у них должно пропасть всякое хоро­шее настроение от того, что им предстоит еще создавать настроение поэтов». «Друг, — возразила Амалия, — ваше хорошее настроение делает вас поэтом, ибо если сочинителей подобных пьес называют поэтами, то это вымысел, и гораздо более скверный, чем когда комедианты называют себя ху­дожниками или позволяют, чтобы их так называли». «По­звольте нам остаться при своем, — сказал Антонио, ибо он явно взял сторону Камиллы. — Если счастливый случай пробудил среди заурядной массы искру жизни, радости и духа, то отметим лучше это, чем без конца повторять, как заурядна эта заурядная масса». «Об этом-то и идёт спор, — сказала Амалия. — Конечно, в пьесе, о которой мы говорим, не происходит ничего такого, чего бы не происходило почти каждый день, — добрая порция вздора». Она начала приводить примеры, но скоро ее стали просить не продолжать, да и, действительно, они доказывали более того, что им нужно было доказать.

Камилла возразила, что это ее совершенно не трогает, ибо она не обращала особого внимания на речи и выражения действующих лиц. Ее спросили, на что же она обращала внимание, ведь это же не оперетта? «На внешнюю сторону, — сказала она, — которая пронеслась передо мной словно легкая музыка». Она похвалила затем одну из остроумнейших актрис, описала ее манеры, ее прекрасный костюм и выразила удивление, что можно столь серьезно относиться к такому явлению, как наш театр. Заурядно здесь, как пра­вило, почти все, но даже в жизни, при более тесном знаком­стве с нею, заурядное часто предстает как весьма романти­ческое и привлекательное явление. «Заурядно, как правило, почти все, — сказал Лотарно. — Это очень важно. Воистину нам не следовало бы слишком часто ходить в такое место, где о счастье должен говорить тот, кто никогда не страдал от толкотни, дурного запаха или неприятных соседей. Од­нажды одного ученого попросили придумать надпись на фронтоне театра. Я предложил бы такую: "Путник, войди и созерцай самое плоское". Так это и бывает в большинстве случаев».

Здесь разговор был прерван вошедшими друзьями, и если бы они были при этом с самого начала, то спор принял бы, вероятно, иное направление и развитие, ибо Марк думал о театре иначе и не оставлял надежды, что из него выйдет нечто достойное.

Как уже говорилось, они появились в обществе с громким смехом, и из последних сказанных ими слов можно было за­ключить, что их беседа касалась так называемых классичес­ких английских поэтов. Было сказано что-то еще на эту же тему, и Антонио, охотно вмешивавшийся при случае с по­добными полемическими репликами в разговор, который он редко вел сам, заявил, что основы их критики и энтузиаз­ма следовало бы искать в сочинении Смита о национальном богатстве. Они были бы только рады, если бы вновь смогли снести какого-либо классика в общественную сокровищни­цу. Подобно тому как каждая книга на этом острове становится эссе, так и всякий писатель, отлежав положенное ему время, становится классиком. По той же причине они равным образом гордятся созданием и лучших шуток и лучшей поэ­зии. Англичанин читает Шекспира, собственно, так же, как Попа, Драйдена или какого-либо иного классика. Марк за­метил, что золотой век — это современная болезнь, которой должна переболеть каждая нация, как дети — оспой. «Следовало бы попытаться ослабить болезнь прививкой», — сказал Антонио. Людовико, который с его революцион­ной философией охотно ниспровергал в крупных масштабах, начал говорить о своем желании изложить систему ложной поэзии, пользовавшейся особым успехом у англичан и фран­цузов в этом столетии, а отчасти популярной у них и до сих пор; глубокая внутренняя связь всех этих ложных тенден­ций, столь прекрасно согласующихся, дополняющих одна другую и предупредительно угождающих друг другу, столь же примечательна и поучительна, как занимательна и гро­тескна. Он хотел бы только суметь написать об этом в сти­хах, ибо лишь комическая поэма оказалась бы вполне под­ходящей для выражения его мыслей. Он хотел сказать об этом еще что-то, но женщины перебили его и потребовали от Андреа, чтобы тот начинал, иначе предисловиям не будет конца. Потом же они смогут говорить и спорить сколько угодно. Андреа раскрыл рукопись и начал читать.

  1   2   3   4   5




Похожие:

Идеи. Разговор о поэзии iconДокументы
...
Идеи. Разговор о поэзии iconО художественной прозе1
Противоположение поэзии прозе старо. Оно всеми оставлено. Поэзия имеет глубокий, практический смысл; ее «вымысел» есть особое выражение...
Идеи. Разговор о поэзии iconП оложение
Цели и задачи: Пропаганда и популяризация авторской песни и поэзии, выявление новых дарований, укрепление и развитие творческих связей...
Идеи. Разговор о поэзии iconТип урока: комбинированный. Интеграция предметов гуманитарного цикла. Цель урока
Цель урока: показать внутреннюю связь поэзии, живописи и музыки на примере поэзии Николая Рубцова
Идеи. Разговор о поэзии iconДекабристское движение
С конца XVIII в прогрессивная Европа идеи просветительства. Екатерина II in contact с Дидро, Руссо и др просветителями  идеи возникли...
Идеи. Разговор о поэзии icon«Имеет каждый век свою отличительную черту. Нынешний характеризуется революционными мыслями»
С конца XVIII в прогрессивная Европа идеи просветительства. Екатерина II in contact с Дидро, Руссо и др просветителями  идеи возникли...
Идеи. Разговор о поэзии iconПриказ №656 о конкурсе «Разговор о правильном питании» в рамках реализации ведомственной целевой программы «Новая формация» на 2010-2012г., с целью развития творческой деятельности и формирования у школьников установок на здоровый образ жизни
Провести школьный и муниципальный этапы общероссийского конкурса «Разговор о правильном питании»
Идеи. Разговор о поэзии iconГалимуллин Фарит
А. Ибрагимов знакомился с проблемами тюркско-исламского мира. Являясь горячим сторонником идеи панисламизма и пантюркизма, большую...
Идеи. Разговор о поэзии iconФестиваль поэзии и авторской песни, посвященных Русскому Воинству, Белому движению и Российскому Зарубежью Проводимый Домом Русского Зарубежья имени А. И. Солженицына фестиваль поэзии и авторской песни «Белая Лира»
Проводимый Домом Русского Зарубежья имени А. И. Солженицына фестиваль поэзии и авторской песни «Белая Лира» — первое подобное мероприятие...
Идеи. Разговор о поэзии iconФилософия неовсеединства: идеи и перспективы
Соловьевым. Таковы мои личные основания, которые привели к возникновению идеи неовсеединства, позволив испытать внутреннее облегчение...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов