О наивной и сентиментальной поэзии icon

О наивной и сентиментальной поэзии



НазваниеО наивной и сентиментальной поэзии
страница1/4
Дата конвертации28.08.2012
Размер1.14 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3   4

Иога́нн Кри́стоф Фри́дрих фон Ши́ллер


О наивной и сентиментальной поэзии


OCR: А.Д.

Источник: http://litext.narod.ru


Бывают в нашей жизни минуты, когда наше рас­троганное внимание и особенную нашу любовь мы от­даем природе в образе растений, минералов, животных, ландшафтов, или же природе человеческой в образе детей, простых сельских нравов, первобытной жизни, — и не потому, что они приятны нашим чувствам, не по­тому, что они отвечают склонностям нашего разума или вкуса (зачастую они противоречат и тому и дру­гому), но лишь потому, что они — природа. Каждый сколько-нибудь развитой человек, не лишенный вос­приимчивости, испытывает это чувство, бродя по по­лям, живя в деревне или останавливаясь у памятни­ков прошедших времен, — словом, когда он, находясь в положении и отношениях искусственных, бывает поражён зрелищем безыскусной природы. Именно такой интерес, нередко возвышающийся до потребности, и ле­жит в основе нашего пристрастия к цветам и живот­ным, к простым садам, прогулкам, к деревне и ее оби­тателям, ко многим произведениям далекой старины и т. п., — если, конечно, сюда не замешивается при­творство или еще какой-нибудь случайный интерес. Однако такой интерес к природе возникает лишь при двух условиях. Во-первых, совершенно необходимо, чтобы предмет, внушающий его нам, был природой, или чтобы мы считали его природой; во-вторых, нужно, чтобы он был (в широком смысле слова) наивным, то есть чтобы природа вступала здесь в контраст с искусством и посрамляла его. Лишь когда искусство встречается с природой, но никак не прежде, естественное становится наивным.

С этой точки зрения природа является для нас не чем иным, как свободным от принуждения бытием, пребыванием вещей в силу их самих, существованием в силу собственных и неизменных законов.

Такое представление решительно необходимо, чтобы сохранился наш интерес к этого рода явлениям. Если бы и возможно было придать искусственному цветку вид естественного, достигнув в этом полного совершенства, если бы и возможно было довести до высшей иллюзии подражание наивному характеру, то чувство, о котором идет речь, было бы уничтожено без остатка открытием, что перед нами лишь подражание1. Отсюда ясно, что этот род удовлетворения, доставляемого природой, при­надлежит к области моральной, а не эстетической ; оно опосредствовано идеей, а не доставлено непосредственно созерцанием; при этом оно отнюдь не направлено на красоту форм. Что милого нам может быть в незаметном цветке, ручье, замшелом камне, птичьем щебете, жуж­жании пчел и тому подобных вещах самих по себе? Что могло бы дать им право на нашу любовь? Мы любим не их, мы любим в них идею, представленную ими. Мы любим в них тихую творящую жизнь, спокойную, само­произвольную деятельность, бытие по своему собствен­ному закону, внутреннюю необходимость, вечное един­ство с самим собой.


Они суть то, чем были мы; они суть то, чем мы вновь должны стать. Подобно им, мы были природой, и наша культура, путями разума и свободы, должна нас воз­вратить к природе. Они, следовательно, суть образы на­шего утраченного детства, которое навеки останется нам дороже всего; поэтому они исполняют нас некой грустью. Но они также образы нашего высшего завершения в идеале; поэтому они порождают в нас высокое волнение.

Однако их совершенство не есть их заслуга, потому что оно — не следствие их выбора. Вот почему они дают нам совсем особую радость, являясь для нас образцом, без того, чтобы нас этим пристыдить. Они окружают нас, как вечный образ божества, — но он не столько нас ослепляет, сколько живит. Их характер образуется именно тем, чего нам недостает, чтобы быть совершен­ными; а нас отличает от них именно то, чего недостает им, чтобы быть божественными. Мы свободны, они не­обходимы; мы изменяемся, они пребывают. Но божест­венность, или идеал, проявляется лишь тогда, когда одно связывается с другим — когда воля свободно сле­дует закону необходимости, когда, при всей причудли­вости фантазии, утверждает свои правила разум. Итак, мы вечно видим в них то, что уходит от нас, но за что мы призваны бороться, к чему в бесконечном прогрессе надеемся приблизиться, хотя и никогда не сможем его достичь. Мы видим в себе преимущество, которого нет у них и которого они, как неразумные, либо не получат никогда, либо получат как дети, пойдя нашим же пу­тем. Они дают нам поэтому высочайшее наслаждение человечностью, как идеей, хотя в то же время и должны неизменно внушать нам скромность в оценке каждого определенного состояния нашей человечности.

Так как этот интерес к природе основан на идее, он может проявляться лишь в духе, восприимчивом к идеям, то есть в моральном духе. По сути, большинство людей лишь притворяется, будто обладает этим интере­сом, и самая всеобщность в наше время сентименталь­ного вкуса, выражающегося особенно в появлении определенного рода сочинений, сентиментальных путе­шествий, подобного же рода пристрастия к садам, про­гулкам и прочему, нисколько не может быть доказательством всеобщего распространения этого строя чувств. Однако природа все же оказывает хотя бы от­части, такое воздействие даже на самых бесчувствен­ных людей, потому что для этого достаточно одной лишь общей человеческой склонности к нравственному, а всех нас, без различия, влечет к этому, как бы ни были далеки наши поступки от простоты и истинности при­роды. Чувствительность к природе проявляется осо­бенно сильно и наиболее всеобщим образом в отноше­нии таких предметов, связь с которыми у нас тесна и которые заставляют нас оглянуться на себя самих и на то, что в нас чуждо природе, — например, в отношении к детям и младенческим народам. Заблуждается тот, кто считает, что лишь представление о беспомощности воз­буждает в нас в известные моменты сильное и трога­тельное чувство, когда мы проводим время среди детей. Это может быть верным лишь для тех, кто, созерцая слабость, не способен почувствовать ничего другого, кроме собственного превосходства. Но чувство, о кото­ром говорю я (оно присуще лишь совершенно опреде­ленному моральному настроению и не должно быть ото­жествляемо с тем, которое возбуждает в нас веселая детская возня), — это такое чувство, которое скорее смиряет, чем поощряет наше самолюбие; и если здесь может идти речь о преимуществе, то оно во всяком случае не на нашей стороне. Нас охватывает волнение не потому, что мы взираем на ребенка сверху вниз, с вы­соты нашей силы и совершенства, но потому, что мы, сознавая ограниченность, неотделимую от уже достиг­нутого нами состояния определенности, глядим снизу вверх на безграничную возможность определений в ре­бенке и на его чистую невинность. Наше чувство в такие мгновения слишком явно смешано с грустью, чтобы мы могли ошибиться в его источнике. Ребенок вопло­щает в себе склонности и человеческое предназначение, мы же воплощаем осуществление, которое всегда остается бесконечно ниже. Поэтому ребенок олицетво­ряет для нас идеал, но не осуществленный, а начертан­ный; и нас трогает отнюдь не представление о недоста­точности и ограниченности, а совсем напротив — пред­ставление о чистой и свободной силе, о целостности бесконечности. И вот почему для человека, одаренного нравственностью и восприимчивостью, ребенок всегда будет священным объектом, то есть таким, который ве­личием идеи уничтожает величие опыта, и за то, что он может потерять в суждении рассудка, с избытком воз­награждает тем, что он выигрывает в суждении разума. То смешанное чувство, которое возбуждается в нас наивным складом мышления — совсем особенное явле­ние, и происходит оно именно из этого противоречия вежду суждениями разума и рассудка. Оно соединяет простодушие ребенка с ребячливостью; последняя пред­ставляется рассудку беззащитной перед ним и вызывает улыбку, которой мы показываем наше (теоретическое) превосходство. Но так как мы имеем основание думать, что ребячливость есть в то же время детская простота, что, следовательно, источником ее является не неразу­мие, не бессилие, но высшая (практическая) мощь, сердце, полное невинности и правды и с присущим ему величием презирающее средства искусства, — то триумф рассудка на этом и кончается, и насмешка над просто­ватостью переходит в преклонение перед простотой. Мы чувствуем себя вынужденными уважать того, над кем прежде посмеивались, и, заглянув в себя самих, пожа­леть, что мы на него не похожи. Так возникает совсем особое явление — то чувство, в котором идут рука об руку веселая шутка, почтительность и грусть2. От наивного требуется, чтобы природа одержала в нем победу над искусством3, произойдет ли это помимо сознания и воли личности или будет полностью осознано послед­ней. В первом случае это наивное нечаянного, и оно забавляет, во втором случае это наивное образа мыслей, и оно трогает нас.

В наивном нечаянного личность должна быть мо­рально способной на отречение от природы; в наивном образа мыслей она не должна быть такой непременно, но и не должна мыслиться физически неспособной на это, иначе она не будет воспринята как наивная. Дет­ские поступки и речи производят на нас впечатление чистой наивности лишь до тех пор, пока мы не помним, что ребенок не способен быть искусственным, и вообще пока мы принимаем во внимание лишь контраст между нашей искусственностью и его естественностью. Наив­ное — это детскость, которая проявилась там, где ее уже не ждут, и поэтому наивное в строгом смысле слова не может быть приписано настоящему детству.

Но в обоих случаях — в наивном нечаянного и наив­ном образа мыслей — природа должна быть права, а искусство неправым.

Лишь это последнее определение завершает понятие наивного. Аффект принадлежит к природе, а правила приличия — это нечто искусственное; все же победа аффекта над приличием не имеет ничего общего с наив­ностью. Однако, если этот же аффект возьмет верх над жеманством, над ложным приличием, над притворством, мы скажем, не обинуясь, что это наивно4. Итак, чтобы возникло наивное, требуется, чтобы природа торжествовала над искусством не как слепая власть динамической силы, но своей формой силы моральной, — короче, не как неотвратимая потребность, но как внутренняя необходимость. Не недостаточная сила искусства, но неуместность его должна доставить природе победу над ним, ибо неуместность это недостаток, а ничто, происходящее из недостатка, не способно вызвать уважение. Преобла­дание аффекта и недостаток сознательности, правда, вынуждают нас всегда признавать присутствие природы в наивном нечаянного; но ни это преобладание, ни этот недостаток еще не создают наивного, они только дают природе случай беспрепятственно следовать своей мо­ральной сущности, то есть закону гармонии.

Наивное нечаянного является достоянием только человека, и при том лишь в той мере, в какой он в дан­ное время уже перестал быть чистой и невинной приро­дой. Оно предполагает наличие воли, не соглашающейся с тем, что природа делает по собственному побуждению. Такой человек, когда его образумят, ужаснется самому себе; человек наивного склада, напротив, удивится окру­жающим людям и их изумлению. И так как здесь к при­знанию правды приводит не личный и моральный ха­рактер, но естественный характер, освобожденный аф­фектом, мы не ставим такую искренность в заслугу человеку, и смех над ним является заслуженной на­смешкой, не сдерживаемой уважением. Все же и здесь проявляется естественная искренность, которая проби­вается сквозь завесу фальши, и поэтому к злорадству над человеком, попавшим впросак, присоединяется удо­вольствие более высокого порядка; ибо природа, проти­востоящая искусственности, и правда, противостоящая обману, всегда возбуждают в нас уважение. Таким обра­зом и наивное нечаянного дает нам подлинно моральное наслаждение, хотя и не вызванное моральным характе­ром человека5.

В наивном нечаянного мы неизменно уважаем при­роду потому что не можем не уважать правду; в наив­ном образа мыслей мы, напротив, отдаем уважение лич­ности и поэтому не только получаем наслаждение от морального удовольствия, но также и от его морального предмета. Природа права в обоих случаях, ибо она го­ворит правду; но в последнем случае не только природа права но и человек честен. В первом случае естествен­ная искренность всегда является укором человеку, так как она непроизвольна; во втором случае мы всегда ста­вим ее в заслугу, если даже она заставила человека вы­сказать нечто, принесшее ему стыд.

Мы приписываем человеку наивный образ мыслей, если он пренебрегает в своих суждениях о вещах искус­ственными и предвзятыми мнениями и верен лишь одной простой природе. Мы ждем от него всего, к чему может прийти здоровая натура, оставаясь собой, и мы охотно отпускаем ему лишь то, что обусловлено отдале­нием от природы в мышлении или в чувстве, либо по меньшей мере знанием, что такое отдаление возможно.

Например, отец рассказал своему ребенку, что некий человек погибает в бедности, и ребенок идет к этому бедняку и приносит ему кошелек отца; ребенок наивен, потому что в нем действовала сама здоровая природа, и в мире, где господствовала бы здоровая природа, он имел бы неоспоримое право поступить именно так. Лишь потребность и ближайшее средство к ее удовле­творению были перед его взором; растяжимое понима­ние права собственности, обрекающее часть человече­ства на гибель, не коренится в самой природе. Таким образом поступок ребенка — укор действительному миру; это подтверждает и наше сердце тем удовольст­вием, которое оно чувствует по поводу этого поступка.

Если некий человек, не обладающий знанием света, но во всем прочем вполне рассудительный, доверяет свои тайны другому человеку, обманщику, умеющему ловко притворяться, и своей откровенностью сам дает средство себе повредить, — мы считаем это наивностью. Мы смеемся над ним, но не можем воздержаться и от того, чтобы не ценить его за это. Ведь его доверчивость к другим людям проистекает из честности собственных его помыслов; во всяком случае, он наивен именно в этой мере.

Наивность мышления никогда не может быть, вслед­ствие этого, свойством испорченных людей и принадле­жит лишь детям и по-детски мыслящим людям. В из­вращенных отношениях большого света действия и мысли последних часто бывают наивны; собственная прекрасная человечность таких людей заставляет их за­бывать, что они имеют дело с испорченным светом, и ве­сти себя при королевских дворах с той же естественно­стью и невинностью, какую можно найти лишь в мире пастушеской простоты.

Однако отличить детскую невинность от ребячливо­сти не всегда бывает легко; ибо есть поступки, колеб­лющиеся на самой границе между тем и другим и остав­ляющие нас по меньшей мере в сомнении — следует ли нам здесь осмеять простоватость или склонять голову перед благородной простотой. Замечательный пример такого рода нам дает история правления папы Адри­ана VI, описанная господином Шреком со свойственной ему основательностью и прагматической правдивостью. Этот папа, нидерландец родом, владел святым престо­лом в один из самых критических моментов для иерар­хии, когда часть ее, состоящая из людей решительных, беспощадно вскрывала пороки католической церкви, другая же часть, противная ей, была в высшей степени заинтересована в том, чтобы их скрыть. Не стоит и спрашивать, как поступил бы в этом случае подлинно наивный характер, если бы он случайно попал на пре­стол святого Петра; но вполне уместен вопрос, на­сколько роль римского папы может согласоваться с наивностью мышления. Речь шла о том, что доставляло предшественникам и преемникам Адриана меньше всего хлопот. Они с полным единообразием следовали раз на­всегда принятой Римом системе — не выносить сору из избы. Но Адриан действительно обладал прямотой ха­рактера, свойственной его нации, и невинностью своего прежнего сословия. На высокое место он взошел, поды­маясь из тесного круга ученых, и не изменил простоте своего характера, достигнув новых, высших почестей. Злоупотребления в церковной жизни его волновали, а он был слишком честен, чтобы публично отрицать то, в чем сознавался наедине с собою. В соответствии с та­ким образом мыслей он изложил в инструкции, данной им своему легату в Германии, такие призвания, которые до тех пор казались немыслимыми для любого папы и шли вразрез со всеми принципами папского двора. «Мы отлично знаем, — писал он, между прочим, — что уже долгие годы на этом святом престоле совершаются гнусные дела; мы не дивимся, что болезненное состояние перешло с головы на члены, с папы на прелатов. Все мы сбились с пути, и давно уже среди нас нет никого, ни одного-единственного, кто сделал бы нечто доброе». В другом месте он велит легату объявить именем папы, что его, Адриана, не следует порицать за то, что при­шлось претерпеть от прежних пап и что такие бесчин­ства были ему отвратительны также и тогда, когда он жил, находясь в низшем положении, и так далее. Легко себе представить, как должен был встретить римский клир такую наивность со стороны папы; наименьшее, в чем его обвиняли, было то, что он предал церковь ере­тикам. Между тем этот в высшей степени неразумный для папы шаг был бы достоин всего нашего уважения и восхищении — если бы мы только были убеждены, что поступок был действительно папиным, то есть, что папу вынудили это сделать, не заботясь о возможных послед­ствиях, одна лишь правдивая природа его характера, и что он поступил бы так же, если бы и понимал во всем объеме совершаемый промах. Однако у нас есть причины думать, что этот шаг вовсе не казался ему та­ким уж неполитичным и что он был настолько просто­ват, что верил, будто отвоевал нечто весьма важное в пользу церкви своей уступчивостью к ее врагам. Он не считал, что должен сделать этот шаг просто как честный человек, но воображал, что может за него отвечать так же, как папа, — и он совершил непростительную ошибку, забывая, что искусственнейшая из всех кон­струкций не может быть поддержана иначе как посред­ством упорного отрицания истины, и последовал тем правилам поведения, которые могли быть оправданы лишь в совсем иной обстановке, при условии естествен­ных отношений. Это, конечно, сильно изменяет нашу оценку; мы и теперь не отказываем в нашем уважения искренности его сердца, которая была источником этого поступка, но оно в немалой мере ослабляется мыслью, что природа встретила здесь слишком бессильного про­тивника в искусстве, а сердце — в голове. Наивным должен быть каждый истинный гений — или он вовсе не гений. Гением его делает только наив­ность, а если он таков в интеллектуальной и эстетиче­ской областях, то не может быть иным в области мо­ральной. Неискушенный в правилах — этом костыле немощных и укротителе извращенности, — ведомый лишь своей природой или своим ангелом-хранителем, инстинктом, он спокойно и уверенно минует все ло­вушки ложного вкуса, в которые неизбежно попадается не гениальный человек, если он не настолько умен, чтобы обходить их издали. Только гению дано чувство­вать себя дома в неизвестном и расширять природу, не преступая ее границ. Правда, последнее может слу­читься и с величайшим гением, но лишь потому, что и у него бывают фантастические минуты, когда его, увле­ченного силой примера или отклоненного с пути испор­ченным вкусом эпохи, покидает его защитница-природа. Гений должен разрешать самые запутанные задачи с безукоризненной простотой и легкостью; Колумбово яйцо — образ всякого гениального решения. Гений за­ставляет себя признать именно в силу того, что его простота торжествует над изощреннейшим искусством. Он действует не по изученным принципам, а посред­ством догадок и чувств; но его догадка — внушение божества (все, что творит здоровая природа, божественно), его чувства — закон для всех времен и поколений.

Отпечаток детского характера, лежащий на произ­ведениях гения, виден также в его частной жизни, в его поведении. Он стыдлив, потому что и природа всегда такова, но не заботится о благопристойности, потому что только испорченность благопристойна. Он умен, потому что и природа не бывает другой, но не хитер, потому что хитрить может лишь искусственность. Он верен сво­ему характеру и склонностям, но не вследствие того, что таковы его принципы, а потому что природа, при любых колебаниях, всегда возвращается на прежнее место, всегда возобновляет прежние потребности. Он скромен до глупости, потому что гений всегда остается тайной для самого себя, но не боязлив, потому что не подозре­вает опасностей пути, которым идет. Мы мало знаем о частной жизни величайших гениев, но и то немногое, что сохранилось для нас из жизни Софокла, Архимеда, Гиппократа, а в новые времена из жизни Ариоста, Данте и Тассо, Рафаэля, Альбрехта Дюрера, Серван­теса, Шекспира, Фильдинга, Стерна и других, под­тверждает сказанное здесь.

Даже великие государственные деятели и полко­водцы, — что еще труднее понять, — если они возвыси­лись благодаря своему гению, также обнаруживают наивный характер. Я напомню здесь лишь об Эпаминонде и Юлии Цезаре из древней эпохи и о Генрихе IV Французском, Густаве-Адольфе Шведском, о царе Петре Великом из новых времен. Герцог Мальборо, Тюренн, Вандом обладают таким же характером. Высшим совер­шенством наивного характера природа одарила другой пол. Ни к чему так не стремится женское кокетство, как к притворной наивности, — и этого, если бы у нас не было других доказательств, было бы уже достаточно, чтобы признать, что величайшая сила женского пола зиждется на этом свойстве. Но господствующие правила женского воспитания находятся с наивным характером в вечной вражде; поэтому женщине так же трудно со­хранить невредимым этот прекрасный дар природы, соединяя его с преимуществами хорошего воспитания в сфере морального, как мужчине — в сфере интеллек­туального; и женщина, соединяющая умение вести себя в свете с наивностью нрава, столь же достойна почита­ния, как ученый, сочетающий всю строгость школы с гениальной свободой мышления.

Из наивного способа мышления необходимо происте­кает наивность выражения в речи и движениях, и это — важнейшая сторона того, что образует грацию. С наивной грациозностью гений выражает свои самые глубокие и возвышенные мысли: мы слышим божество, говорящее устами дитяти. Школьный рассудок, вечно боясь ошибиться, распинает свои слова и понятия на кресте грамматики и логики: он становится неподвижным и ко­сным, чтобы не быть неточным, он многословен именно потому, что старается не наговорить лишнего, и пред­почитает отнять у своей мысли и силу и остроту, лишь бы о нее не поранился неосторожный. Гений же одним-единственным счастливым ударом кисти даёт своей мысли навеки определённое, твёрдое и при этом вполне свободное очертание. Если в первом случае рисунок всегда остаётся гетерогенным, чуждым обрисованному, то здесь язык рождается мыслью как бы на ее внутренней необходимости, и они находятся в таком
  1   2   3   4




Похожие:

О наивной и сентиментальной поэзии iconО художественной прозе1
Противоположение поэзии прозе старо. Оно всеми оставлено. Поэзия имеет глубокий, практический смысл; ее «вымысел» есть особое выражение...
О наивной и сентиментальной поэзии iconП оложение
Цели и задачи: Пропаганда и популяризация авторской песни и поэзии, выявление новых дарований, укрепление и развитие творческих связей...
О наивной и сентиментальной поэзии iconТип урока: комбинированный. Интеграция предметов гуманитарного цикла. Цель урока
Цель урока: показать внутреннюю связь поэзии, живописи и музыки на примере поэзии Николая Рубцова
О наивной и сентиментальной поэзии iconФестиваль поэзии и авторской песни, посвященных Русскому Воинству, Белому движению и Российскому Зарубежью Проводимый Домом Русского Зарубежья имени А. И. Солженицына фестиваль поэзии и авторской песни «Белая Лира»
Проводимый Домом Русского Зарубежья имени А. И. Солженицына фестиваль поэзии и авторской песни «Белая Лира» — первое подобное мероприятие...
О наивной и сентиментальной поэзии iconПо лезвию сцены
Ее мир это перевернутая абстракция. Она может быть безобразно наивной, хуже Чебурашки. Может быть деспотичной до омерзения, как старуха-процентщица…...
О наивной и сентиментальной поэзии iconДокументы
1. /Оссиан в русской поэзии.doc
О наивной и сентиментальной поэзии iconДокументы
1. /Поэзии и музыки союз.doc
О наивной и сентиментальной поэзии iconДокументы
1. /Савкова З. Искусство звучащей поэзии.doc
О наивной и сентиментальной поэзии icon«Дружба Литератур»
Целевая программа Международного сообщества писательских союзов по поддержке современной профессиональной поэзии и прозы
О наивной и сентиментальной поэзии iconСводная таблица результатов открытого легкоатлетического пробега посвященного Всероссийскому празднику поэзии и песни памяти А. И. Фатьянова

Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов