Григорий Стернин icon

Григорий Стернин



НазваниеГригорий Стернин
Дата конвертации28.08.2012
Размер246.13 Kb.
ТипДокументы

Григорий Стернин


«Образы» и «Образа»

в русском искусстве

и в художественной жизни России

1850-1840-х годов


OCR: А.Д.


Выясняя типологическое своеобразие русского ис­кусства XVIII - XX веков, исследователи с недавних пор стали с особым тщанием и научным энтузиазмом выяв­лять самостоятельный общественно-эстетический ста­тус художественных произведений, так или иначе свя­занных с религиозной темой, классифицировать их по своему принципу, предлагать специфический, как пра­вило, имеющий в виду определенный конфессиональ­ный контекст, ракурс их исследования. Намерения эти легко объяснимы - за ними стоит явная потребность наверстать упущенное и ввести в оборот большой пласт материала, до поры до времени обходившийся специа­листами. «Надо думать, что восприятие эпохи Нового времени как ''безрелигиозной" ныне отошло в про­шлое», - деликатно замечает по этому поводу совре­менный авторитетный ученый. Ныне выявляется и сис­тематизируется монументальная церковная живопись XVIII - начала XX века, специальные статьи посвящают­ся станковым картинам на библейские темы, предметом основательных штудий становится иконопись того же времени, целенаправленно изучается типология храмо­вой архитектуры, исследуется ее связь с культовым на­значением зданий, с религиозным ощущением естест­венного и рукотворного материального мира.

Положительные результаты такой исследователь­ской ориентации - совершенно очевидны, они отвеча­ют объективной научной необходимости восстановить реальную историческую панораму многообразного ду­ховного бытия России во всем сложном спектре ее об­щественных чаяний, верований и надежд. Важный итог заключается в том, что в национальной картине мира роль визуальных представлений общества, будь то опытных, умозрительных или же рожденных религиозной верою, становится теперь гораздо многограннее и весомей. Тоньше и глубже оказывается системный анализ русской духовной культуры Нового времени. Отмечаются необходимые и весьма существенные различия между функциональным и эстетическим в творческой природе и общественном бытии искусства, включая и культовый обиход, и повседневную жизненную прак­тику. Выдвигается важная и нелегкая исследовательская задача - попытаться рассмотреть религиозно-знаковое, символическое содержание поздней иконы и храмовых росписей, никак не упуская из виду меру внимания автора к чувственной реальности, к стилевым особенностям образно-пластического мышления эпохи. Стоит отме­тить и другое. С одной стороны, именно эта сфера ис­кусства и по существу своему, и по формам бытования, сильнее прочих тяготела к народным истокам нацио­нального миросозерцании, хотя, разумеется, никак не исчерпывала его. С другой - как никакое иное, творчество это постоянно находилось под ревнивой опекой государства.
Свидетельство тому - конфликты между царской властью и художниками, то и дело всплывавшие на поверхность культурной жизни России 1830- 1840-х годов как раз по поводу трактовки религиозных тем. Вот почему, вместе с этой новой ориентацией научной мысли в искусствознании отчетливо заявляет о себе одна из кардинальных проблем современной историко-культурной рефлекс - «государство-культура-общество».

Побочные результаты столь целенаправленного исследовательского метода обозначились тоже весьма определённо. Рассматриваемые по отдельности две содержательные области культуры - сакральная (по функциональному назначению или же просто по сюжетно-тематическим интенциям мастеров) и мирская отторгаются друг от друга, выглядит выразителями обособленных сторон мирочувствия и мировосприятии людей того времени. Увиденное такими глазами общее культурное пространство оказыва­ется расщепленным, не способным вместить в себя всю полноту и цельность духовного опыта эпохи. Ведущиеся сейчас бесконечные споры вокруг истолкования творческого наследия Гоголя, разграничение его на поэтическое и духовное - представляется мне с этой точки зрения весьма показательным.

Цель предлагаемой главы - взглянуть на изобрази­тельное искусство изучаемых десятилетий именно в таком ракурсе, который помогает понять духовные импульсы гоголевского периода в их целостности, в их взаимо­обусловленности друг с другом. Подступаясь к этой сложной проблеме, автор, разумеется, помнит о том, что непосредственной причиной появления работ, связан­ных с культовым обиходом, были, как правило, государ­ственные и церковные заказы - факт весьма и весьма немаловажный именно для историка художественной жизни. Еще без одной оговорки здесь нельзя обойтись. Автор никоим образом не претендует на то, чтобы дать хотя бы относительно систематическое, историко-художественное или типологическое описание религиоз­ных замыслов русских мистеров 1830-1840-х годов. Бо­лее того, кажется целесообразным на время оставить в стороне реальные особенности прямого предназначе­ния создаваемых памятников, вынеся для начала за скобки их видовые, сюжетно-тематические и даже функциональные различия. Хочется на примере уже хо­рошо известных фактов сосредоточить основное вни­мание на «стыковых» проблемах соотношения «óбра­зов» и «образóв».


* * *

Биографы К.П. Брюллова, повторяя друг друга, при­водят выразительный эпизод из творческой жизни ху­дожника: «Работая на лесах в куполе Исаакиевского собора, Брюллов говорил: "Мне тесно! Я бы теперь расписал небо!" Изумленные ученики спросили его: - "Где же бы Вы набрали сюжетов?" - "Я изобразил бы на нем все религии народов, которые существовали от сотворения мира и торжество над всеми христианской"». Понятно, что упомянутая сцена относилась к 1840-м годам, т. е. к тому времени, когда уже в пол­ную меру познавший славу художник, исполняя госу­дарственный заказ, участвовал в росписи главного пе­тербургского храма.

Многократно цитируемые брюлловские слова мож­но было бы просто счесть игрою воображения вдохнов­ленного своей идеей мэтра, если бы не одно любопыт­ное обстоятельство. Излагая свою творческую мечту, Брюллов довольно близко следовал программе и назва­нию уже осуществленного в мировой живописи замыс­ла. Имею в виду известную в середине XIX века картину немецкого художника-«назарейца» - Фридриха Овербека «Торжество религии в искусствах» (русские совре­менники иногда именовали полотно несколько иначе -«Торжество христианской религии в изящных искусствах», и такое «прочтение» сюжета точнее определяло основ­ную авторскую идею). Стоит попутно заметить, что тема «торжества», независимо от сути изображаемого собы­тия, была тогда в европейской живописи одной из са­мых сакрализованных, склонной постоянно превра­щаться в тему «апофеоза», обожествления. Вероятно, именно потому она издавна испытывала сильное воз­действие иконографических схем религиозного искус­ства и, в свою очередь, сама эти схемы формировала.

Упомянутая картина Овербека - плод долголетнего самоотверженного труда (1831-1840), и, будучи вы­ставленной в Риме, работа была воспринята как боль­шое событие в культурной жизни Европы. Столь же се­рьезно отнеслись к этой монументальной композиции Овербека и русские пенсионеры в Италии. «Этот год в Риме для меня был довольно важен: я видел выстав­ленную в студии Овербека его большую картину», - не без торжественности сообщал Н.В. Гоголю А.А. Ива­нов летом 1840-го года.

Художественные источники вдохновения немецко­го мастера были Брюллову прекрасно известны. Доста­точно сказать, что композиционная схема картины Овербека представляла собою легко опознаваемый ги­брид двух ватиканских фресок Рафаэля - «Афинская школа» и «Диспута»: с первой из них, как известно, Брюллов в свое время изготовил прекрасную копию, вторую, находящуюся в том же зале Ватиканского дворца, он лицезрел многие годы. В художественном багаже русского мастера, в побудительных мотивах его профессиональной деятельности работа Овербека оказалась, таким образом, посредником между искус­ством итальянского Возрождения и его собственными творческими интенциями.

Но это было посредничество особого рода, обладав­шее самостоятельной наставительной силою, внушаю­щее свое представление о конкретных способностях искусства вступать в союз с религиозными воззрениями общества. Для будущих размышлений над изучаемым предметом стоит сразу же более внятно сказать о смыс­ле той трансформации, которую рафаэлевские творчес­кие принципы претерпели в художественной концепции Овербека (качественной стороны дела, естественно, не касаюсь.). Повествующие о целостном мироздании возрожденческие росписи на философско-теологические темы превратились в интерпретации «назарейского» мастера в откровенно сакрализованный предмет ис­кусства, попросту говоря, в подобие алтарного образа.

В конце концов, не столь уже существенно, на самом ли деле Брюллов, произнося свою тираду на лесах Исаакиевского собора, держал в голове картину Овербека (о которой, безусловно, был наслышан), или же это - про­стое совпадение. Впрочем, в своем визионерстве рус­ский мастер пошел значительно дальше своего немец­кого коллеги, и условно обозначенную на плоскости холста «небесную сферу» мысленно замешал бесконеч­ным простором реальных небес. Схожая теологическая идея, оставаясь в своей основе отвлеченной и дидактич­ной, обретала совершенно иные физические координа­ты, органичнее включалась в природную стихию миро­здания. Правда, легко предположить и более простой, лишенный «космогонического» запала ход творческого воображения Брюллова. Не стоит забывать, что в пере­носном смысле именно «расписыванием неба» занима­лись мастера барочных плафонов и их поздние последователи, именно плафон поручено было расписывать Карлу Брюллову а Исаакиевском соборе.

Как бы там ни было, реальные события художествен­ной жизни в сфере официально-церковного благочес­тия ставили перед Брюлловым, равно как и перед его коллегами (среди них были мастера, по крайней мере, двух поколений), более привычные и вполне традиционные задачи - сообразуясь с условиями и требования­ми заказчика, исполнять иконные образа, расписывать храмы. «Фабрикой соборно-дворцовой живописи» на­зывал Академию художеств позднейший исследователь, имея в виду одну из ее казенных функций.

На каких художественных правах входили эти про­изведения в поэтический мир эпохи и какую роль они в нем играли? На каком уровне духовной культуры про­исходила встреча сакральных и светских импульсов творчества? Вопросы эти представляются мне очень существенными для любых попыток понять целост­ную картину миротворящих усилий искусства.

Сразу же возникает необходимость определить круг терминов и понятий, пользуясь которыми можно наи­более адекватно описать возникавшее здесь, и объек­тивно, и субъективно, взаимопроникновение различ­ных творческих намерений и заданий. С этой точки зрения нуждается в дополнительных пояснениях и само назва­ние предлагаемой главы. Дело в том, что слово «образ» в поэтической лексике вовсе не имело тогда лишь обо­значительно-предметный смысл, фиксирующий, по­добно портрету, земные черты конкретной личности. В его семантике отчетливо слышались в то время молит­венно-возвышенные мотивы, отсылавшие читателя к трансцендентным представлениям о мире, о божест­венной природе человека («Твой милый образ, незаб­венный. / Он предо мной везде, всегда, / Недостижимый, неизменный / Как ночью на небе звезда...» - Ф.И. Тютчев; «Когда бы встретил я в раю / На третьем небе образ твой. /Он душу бы пленил мою /Своей небесной красотой» -М.Ю. Лермонтов). А в обиходной речи то же самое слово совершенно определенно указывало на материальный объект молитвенного предстояния, на принадлежность культового обряда, на реальный предмет церковного поклонения.

Можно сказать, стало быть, что для современников Гоголя и Александра Иванова «образы» и «образа» - по­нятия не только альтернативные, они принадлежали к различным логическим категориям и в своем глубин­ном духовном содержании сложно соотносились друг с другом.

Подобные коннотации ходовой лексики вполне впи­сываются в смысловое пространство изобразительного искусства 1830-1840-х годов, где легко можно встре­тить и сакрализацию мирских мотивов (от бытовых сцен до пейзажа и портрета), и секуляризацию религи­озных заданий (будь то церковная стенопись или же мо­нументальные полотна на библейские темы). Процессы эти шли иногда параллельными путями, порою же ре­шительно противостояли друг другу, оспаривая свою первенствующую роль в художественной судьбе эпохи. Они могли способствовать расширению поэтического мира искусства, быть в состоянии создавать свою, наджанровую иерархию духовных ценностей, могли и со­путствовать глубоким творческим драмам.

Попытки адекватно описать художественное созна­ние изучаемой эпохи встречают и другие терминологи­ческие сложности. Так, внимательно и по-своему очень придирчиво наблюдая за творческими принципами русской церковной живописи той поры, современники сплошь и рядом старались развести друг с другом и да­же столкнуть между собой два понятия - икона и карти­на. Весьма существенно, что в этих рассуждениях неиз­менно учитывалась и проблема именно православного понимания сакрального искусства. «Пусть картины ук­рашают стены наших гостиных, но им не место к церк­ви», - настаивал Гоголь. Отголоски подобной лексичес­кой строгости вошли затем в научный обиход и дают себя знать значительно позже. Имея в виду образа, напи­санные для Казанского собора в Петербурге в начале XIX столетия, В.Я. Курбатов почти век спустя сетовал: «Большая часть икон, хотя их писали лучшие живопис­цы эпохи, не особенно удачны, непонятно - рассматри­вать их как иконы или как картины».

Не нужно сильно напрягать память, чтобы отдать се­бе отчет в том, что за этими языковыми антиномиями стояли серьезные национально-художественные тради­ции и, разумеется, не в последнюю очередь - конфесси­ональные, восходящие к философско-религиозным представлениям о смыслообразующей, онтологической природе художественного творчества. «Случай Алексан­дра Иванова» в этом отношении более чем показателен. Много и напряженно размышлявший о религиозном значении своего главного создания, о традиционной русской иконе, о ее художественной сути и сакрально-служебной функции, живописец писал К.А. Тону в 1843 году: «Вам угодно было знать между прочим меру настоящей моей картины Явление в мир Мессии, для сообра­жения о помещении ее в Московском Храме Спасителя. ... Если бы вы позволили изъяснить при сем случае соб­ственное мое желание, то весьма бы был я счастлив, ес­ли б она была помещена в строящейся при дворце Гале­рее Русских Художников, тем более, что предмет мною трактован совершенно исторически, а не церковно».

Позже дилемма эта - картина или икона - утратила свой историко-культурный дефинитивный смысл и пе­решла в разряд устойчивых фразеологических стерео­типов. На поверхности художественной и церковной жизни она была поглощена другой, более емкой аль­тернативой - «традиционное», «родное» или же «чуже­земное», «академическое» воплощение христианского символа веры, а в глубине религиозно-философского сознания эпохи ее подчинила себе универсальная эс­тетическая проблема отношения художественного об­раза к чувственному и воображаемому миру. Еще одно обстоятельство, вполне определенно зафиксирован­ное современными исследователями, сильно повлияло на семантическую ауру обоих понятий. Имею в виду распространившийся, особенно в провинции обычай помещать в храме композиции на библейские сюжеты, первоначально предназначенные для музейно-выставочного обихода. Тем самым обычная станковая карти­на превращалась в моленный образ, а главным признаком иконы становилась в этом случае ее религиозно-слу­жебная функция.

В результате всего в аналитическом аппарате искус­ствознания появилось понятие-гибрид, по прежним представлениям, почти оксюморон: картина-икона. Пригодное для описательной характеристики опреде­ление это отражает реальное свойство многочисленной изобразительной продукции XIX века, хотя и оставляет за скобками внутренние сложности творческих задач ее авторов.

Общеизвестно: по академической табели о рангах картины на религиозные сюжеты принадлежали к выс­шему классу - к разряду исторической живописи, и это­го было уже достаточно, чтобы числить такие произве­дения среди наиболее престижных. Подобная иерархия, однако, была не только внутренним делом Академии ху­дожеств, ее эстетических доктрин. Она всячески под­держивалась государственной властью, отвечала ее взглядам на место пространственных искусств в обще­ственной жизни России. В годы усиленного утверждения известной идеологической доктрины - «самодержавие, православие и народность» последнее обстоятельство имело особое значение для официального авторитета этой живописи.

Между тем в повседневной художественной жизни существовали свои критерии, своя система координат, определявшие род художественной продукции и ее зна­чение для духовного развития страны. Так, в отчете Ака­демии художеств за 1835 и 1836 годы специально, не без скрытого укора, отмечалось, что в этот период «ведущие члены Академии занимались преимущественно изго­товлением образов». Тот же факт, но уже с определен­ной осуждающей интонацией, констатировался в обзо­ре очередной академической выставки 1836 года, где «в исторических картинах большая часть церковных образов, которые заказываются почти всегда на срок, по необходимости и от правительства, а не по любви и не от частных лиц». Подобные оговорки, придавая этим работам особый статус, помимо всего, как будто освобождали критику от их эстетической оценки и предполагали их главным необходимым свойством соответствие церковным требованиям. Иными словами? еще представая перед зрителем в качестве рядового вы­ставочного экспоната, еще не став моленным образом, картина уже мыслилась включенной в церковно-служебный обиход. Такое двойное физическое бытие мно­гих «академических» икон не проходило бесследно для восприятия современниками их онтологического смысла, для характерного пребывания творческой мыс­ли художников сразу в двух мирах - сакральном и светском. Здесь находился источник как сильных, так и слабых сторон мифотворческого сознания эпохи, ее смыслосозидательной энергии, включая ее столь же вдохновенный, сколь и ревнивый диалог с наследием классического искусства Запада.

«Академическая» икона к изучаемому времени имела уже длительную историю, с ее стилевыми свойствами просвещенная публика давно уже свыклась, и в таком своем качестве она стала вполне привычной принад­лежностью и официально-церковного, и частного быта (по крайней мере, в крупных городах). Возникает есте­ственный вопрос: почему именно теперь этот род живо­писи стал предметом особого внимания и церковных, и светских кругов? Почему, размышляя о религиозной природе иконного образа, современники все меньше апеллируют к идейному авторитету «исторической жи­вописи», а все жестче и определеннее ставят в связь с его чудодейственной жизненно-поэтической аурой?

В литературе многократно излагалась история рабо­ты Александра Иванова над запрестольным образом «Воскресение Христово» для строившегося в Москве храма Христа Спасителя. Справедливо отмечается обычно, что в этом случае художник полагал необходи­мым иметь понятие о том, что «как нам греки передали сей образ, когда сочинения церковные выходили из са­мой церкви, без претензии па академизм, который нас теперь совсем запрудил». Впоследствии церковный за­каз был, как известно, передан строителем храма К.А. То­ном Карлу Брюллову. Как мы видели чуть раньше, Иванов склонен был разделять «историческую» и «церковную» трактовку религиозного сюжета. Всячески поощрял он и попытки некоторых своих современников теоретиче­ски обосновать различие между «иконой» и «историчес­кой» живописью.

Реальные факты художественной жизни, связанной с церковными делами, чрезвычайно актуализировали эти проблемы. Назовем лишь некоторые из них, оставив­шие заметный след в культурной хронике своего време­ни и уже введенные исследователями в научный оборот.

1830-е годы в художественной жизни России оказа­лись необычайно щедрыми на крупные церковные заказы столичным мастерам первого ранга. Пожалуй, именно эта область искусства, консервативная по опре­делению, стала наиболее осязаемым связующим звеном между навыками и приемами живописцев старшего по­коления и творческими принципами художников, шед­ших им на смену и целиком принадлежавших новой эпохе, хотя и здесь разница была достаточно ощутима, и о ее вполне практических последствиях еще понадо­бится упоминать. В первой половине десятилетия А.Г. Венецианов пишет для собора Смольного монасты­ря несколько икон: запрестольный образ предстательства Божией матери, а над царскими вратами правого и левого приделов - Саваоф и Сошествие Святого Духа, для центральных царских врат художник создает Спаси­теля и Богоматерь. Для иконостаса Екатерининской церкви Академии художеств, освященной в 1837 году, В.К. Шебуев исполняет три композиции - Александр Невский, Великомученица Екатерина, Тайная вечеря. Ему же принадлежит и роспись церковного плафона. В те же самые годы трем прославленным (хотя и в раз­ной мере) художникам - К.П. Брюллову. Ф.А. Бруни и П.В. Басину правительство поручает очень ответствен­ное дело - написать три образа для Казанского собора: Брюллову - запрестольный, Взятие Божией матери на небо, Бруни и Васину - боковые, соответственно -Покров Богородицы и Введение во храм. Почти одно­временно Брюллов увлеченно трудится над еще одним заказом - иконой Распятие для лютеранской церкви Петра и Павла в Петербурге. Пожалуй, именно это про­изведение стало наиболее высокоценимой современ­никами брюлловской работой в области церковной живописи.

Наконец, в начале 1840-х годов художники приступа­ют к исполнению самого крупного государственно-цер­ковного заказа изучаемого периода. Речь идет о росписи и внутреннем убранстве возводившегося тогда Исаакиевского собора. За его возникновением в центре столицы напряженно следили самые разные социальные слои пе­тербуржцев, включая царский двор. Величие архитектурно-скульптурно-живописного ансамбля храма воспри­нималось в единстве его сакральной значимости и светской репрезентативности. Одно не мыслилось без другого, и в этом заключалось существеннейшее свойство русской культуры середины ХIХ века, важный способ ее самоут­верждения в общественной жизни страны. Монументальность становилась и мерою благочестия автора, степенью его религиозного вдохновения. Идея такой нерасторжи­мой связи лежала и в основе общего замысла монумен­тальной живописи храма.

Строитель Исаакиевского собора О. Монферран в ию­ле 1841 года докладывал: «Живопись произведена будет господами Брюлловым, Бруни и Басиным лучше, нежели всяким другим художником». Как видим, в выборе ис­полнителей росписи автор сооружения не был оригина­лен и решил опереться на живописцев, уже имевших репутацию крупных мастеров религиозного искусства. Попросту говоря, это была та же самая троица, которая совсем незадолго до того работала над иконами для Ка­занского собора и в которую входили, говоря словами со­временника, «три главнейших представителя настоящего периода русской школы». Впоследствии круг живопис­цев-участников работы в соборе расширился. Кроме только что поименованных мастеров в него вошли В.К. Шебуев, А.Т. Марков, П.M. Шамшин, Т.А. Нефф и дру­гие. В результате живописный ансамбль храма стал, по­мимо всего, образцовым памятником русскому академи­ческому искусству XIX века со всеми его прошлыми заслугам и и столь же очевидными будущими серьезными изъянами. Применительно к теме главы можно сказать даже больше: Исаакиевский собор обозначил рубеж, раз­деляющий две исторические эпохи в истории поисков внутренней взаимосвязи сакрального и светского.

Разумеется, приведенные факты - всего лишь еди­ничные, хотя и выразительные эпизоды весьма много­ликой истории русской церковной живописи 1830-1840-х годов. Так, необходимо помнить, что здесь остался в стороне необозримый пласт русского изобра­зительного искусства, связанный с деятельностью мно­гочисленных артелей сельских иконописцев, с убранст­вом интенсивно строившихся тогда провинциальных храмов. Интересные и примечательные сами по себе, произведения подобного рода совершенно незаменимы при любых серьезных попытках реконструировать художественное сознание эпохи. Можно уверенно ут­верждать, что исполненные рядовыми ремесленниками церковные работы в известном смысле дают больше для понимания народных духовных традиций, для характеристики массовых художественных вкусов, чем декора­тивно-прикладные изделия, призванные украшать по­вседневный домашний быт простолюдина.

Для историка художественной жизни России специальный интерес представляют события, выявляющие исторические особенности жизненного бытования изобразительного искусства, в частности, искусства церковного. По совершенно понятной причине наи­больший общественный резонанс вызывали случаи от­крытого вмешательства государственной власти и лично Николая I в творческие деяния мастеров, занятых ис­полнением иконописных заказов (частично о таких происшествиях уже говорилось ранее). Есть основания полагать, что все или почти все случаи подобного рода становились достоянием общественной молвы, полу­чали отклик в письмах и мемуарах современников. Можно понять неустанное желание позднейших иссле­дователей выстроить из этих фактов целостную систему «художественных вкусов» российского самодержца, хотя, как мне представляется, для обоснованного решения такой задачи необходимо углубить и расширить источниковую базу. Но безусловно и то, что каждый из таких случаев сам по себе достаточно красноречив.

В середине 1830-х годов трем весьма искушенным в иконописных делах художникам - А.Е. Егорову, В.К. Шебуеву и В.К Сазонову было поручено исполнить образа для иконостаса Троицкого собора Измайловского полка. Посетивший церковь Николай I остался недоволен работами и склонялся к тому, чтобы передать за­каз другим мастерам. Отец Александра Иванова Андрей Иванович Иванов счел важным сообщить сыну в Италию все обстоятельства происшедшего. Уже немолодой художник, сам незадолго до этого испытавший на своей академической карьере немилость и своеволие императора, был полон сочувствия к своим коллегам и по-человечески, разумеется, был целиком на их стороне. И вместе с тем многоопытному живописцу показалось необ­ходимым сопроводить сообщаемые сыну сведения та­ким характерным комментарием. «Сколь случай сей не отнимает духа у художников, но за всем тем надобно по­сле оного продолжать взятые ими на себя работы для академической церкви и показать себя достойными но­симого ими звания, - это тяжелая обязанность, после столь долголетних занятий по живописи, когда укоре­нился уже навык писать фальшиво предметы, и манера столь же фальшивая, чтоб угодить кому-либо мягкостию, круглостию, легкостию красок, словом не делать так, как представляется предмет, а все по навыку, сюда причислить можно даже и сочинение, которое так ско­ро и так легко составляется, что стоит только взять ка­рандаш и бумагу, черкнул там-сям и готово; теперь же надобно переломить себя, ибо оказалось негодным».

Было бы, конечно, наивно думать, что изготовленные для Троицкого храма образа вызвали недовольство Ни­колая I из-за тех же своих изъянов, которые вызвали се­рьезные профессиональные нарекания Андрея Иванова. Не стоит впадать и в другую крайность, вульгаризируя суть дела и представляя этот конфликт как столкнове­ние солдафонских невежественных вкусов с явлениями высокого искусства. Имея в виду случавшиеся в художе­ственной жизни России 1830-1840-х годов схожие инциденты, есть основания думать, что здесь противо­стояли друг другу два, и оба достаточно рутинных, представления о природе иконного óбраза, два стереотипных взгляда на миссию церковного живописца.

Как мы видели, Александр Иванов, отказавшись по­местить свою картину «Явление Мессии» в храмовое пространство, тем самым как будто решил для себя про­блему « церковного» и «исторического» в религиозной живописи. Свой взгляд он определенно сформулировал и рядом высказываний. По мнению художника, главная сложность самоопределения мастера в духовном поле культуры заключается не в способах ориентации автора в различных творческих амплуа живописца, а в самом внутреннем мире творца, в глубине его понимания ко­нечных задач искусства и способностей их реализовать. С этой точки зрения, создавать ли óбразы или образá - проблема профессиональных навыков и предпочтений, не больше. Надо думать, с большой горечью воспринимал Иванов адресованные ему Гоголем суровые упрёки: «ловом, вы еще далеко не христианин, хотя и замыслили картину на прославление Христа и христианства. Вы не почувствовали близкого к нам участия Бога и всю высоту родственного союза, в который Он вступил с нами». Словно откликаясь на эти сердитые гоголевские слова, Иванов писал через три года В.А. Жуковскому: «Если Бог поможет скоро совершить труд, то надеюсь, са­мим делом убедить вас, что способен из житейского простого быта (tableaux de genre) вознестись до изображения Бога-человека». Понятно, что и в том и в другом случае речь шла о картине «Явление Мессии», ставившей для художника помимо всего испытанием не только его живописного мастерства, но и его способности постичь высшую истину.

Между «óбразами» и «образáми» находилось еще одно очень напряженное поле философско-религиозных интуиций, творческих рефлексий, реализованных надежд и несбывшихся ожиданий. Имею в виду ту сферу творческих занятий художников, где они выясняли свои непростые взаимоотношения с красотой - не с книж­ными дефинициями этого понятия, не с его метафизической характеристикой в эстетических трактатах, а именно с самой красотой в ее чувственной жизненной ипостаси и в ее качестве важнейшего атрибута художественного произведения. Какие открытия и опасности поджидают мастера, поддавшегося соблазну красоты — таким вопросом довольно часто задавались современники, определяя свой взгляд на светское и на сакральное искусство. Разумеется, отнюдь не все мастера видели главную сложность в двойственной природе красоты — божественной и демонической.

Перед таким онтологическим взглядом на красоту вопрос о соотношении сакрального и светского приобретал новые смысловые акценты, провоцировал новые возможные принципы историко-культурной типологизации материала. Конечно, с точки зрения функциональной - предмет молитвенного поклоне­ния или же атрибут украшения гостиной – деление всей изобразительной продукции на «óбразы» и «образá» целиком оставалось в силе, и даже в известном смысле усугублялось - уже знакомые нам размышле­ния на этот счет Александра Иванова достаточно крас­норечивы. И все же, чем дальше, тем больше давала о себе знать другая шкала оценок, в своей основе чисто эстетическая, но никак не лишенная религиозной по­доплеки. Умение живописца схватить и воплотить в своем светском произведении красоту и полнокровность жизненного бытия обретает в глазах современ­ников значение не только профессионального худож­нического деяния, но и духовного опыта религиозно настроенного человека. Творчество Карла Брюллова и споры вокруг него весьма показательны в этом смыс­ле для художественного самосознания эпохи.

Никому из современников не приходило в голову считать Брюллова религиозным живописцем в прямом значении слова, и это несмотря на то, что ему при­шлось за свою жизнь выполнить немало ответственных церковных заказов. Как и в случае со многими его ака­демическими коллегами, подобные работы, конечно, влияли на творческую репутацию художника, но служи­ли лишь дополнительным свидетельством его совер­шенной профессиональной оснастки. К тому, о чем уже мимоходом говорилось по этому поводу, необходимо добавить еще одно важное событие творческой биогра­фии художника - его участие в росписи Исаакиевского собора. Об этом цикле брюлловских живописных ра­бот специалисты писали уже многократно, справедли­во подчеркивая обретенные здесь автором возможнос­ти реализовать свой дар монументалиста (именно во время этой работы Брюллов, как мы помним, ощутил желание и потребность «расписать небо» ). Из-за надви­гавшейся болезни мастер не смог довести до конца свой многолетний труд, но того, что было им уже сдела­но, оказалось вполне достаточно для оценки Брюллова как художника, сумевшего найти пластический модуль не только для живописной организации огромного храмового пространства, но и для превращения кано­нической схемы церковной росписи в самостоятель­ный мир поэтических образов.

Рассуждая на тему, обозначенную в названии главы, стоит, естественно, постоянно помнить о церковных работах мастера. Но применительно к творческому на­следию именно Брюллова вопрос о светском и сакраль­ном в русской живописи изучаемых лет представляется более целесообразным рассматривать на другом мате­риале и в несколько иной системе идейных ориенти­ров эпохи.

В связи с недавними юбилейными выставками про­изведений Брюллова в печати появились работы, обога­тившие фактографию творчества мастера, внесшие в его истолкование новые существенные акценты. Автор одной из таких интересных статей среди прочего вы­двинул на обсуждение выразительный документ того времени, опубликованный (с некоторыми неточностя­ми) более века назад и после этого впервые здесь вос­производившийся. Речь идет о письме о. Игнатия (Брянчанинова), адресованном Карлу Брюллову. Автор письма - крупный церковный деятель, известный своим пасторским служением. «Давно видел я, - обращался о. Игнатий к художнику, - что Душа ваша в земном хао­се искала красоты, которая бы ее удовлетворила. Ваши картины - это выражения сильно жаждущей души. Кар­тина, которая бы решительно удовлетворила Вас, долж­на бы быть картиной из вечности. Таково требование истинного вдохновения. Всякая красота, и видимая и невидимая, должна быть помазана Духом: без этого помазания на ней печать тления - она не может удовле­творить человека, водимого целинным вдохновением. Ему надо, чтоб красота отзывалась жизнию, вечною жизнию. Когда же из красоты дышет смерть, - он отвра­щает от такой красоты свои взоры».

Рассуждая о сущности красоты, о. Игнатий, естест­венно, исходил из теологических концепций мирозда­ния, из представлений о верховенстве божественных сил природы. Но его похвалы по адресу Брюллова - не только отклик религиозного почитателя брюлловского творчества. Кажется, что некоторые общие мысли о кра­соте вдохновлены здесь, навеяны не просто символом веры святителя, но вполне реальными свойствами про­изведений художника и потому весь пассаж соединяет в себе учительство и зрительскую благодарность автора послания.

Красота, извлечённая из всемирного хаоса, но необескровленная, представленная в своем ликовании и чув­ственном блеске, «красота, отзывающаяся жизнью» -это и есть в самом деле главный духовный потенциал брюлловской живописи и графики. Быть может, в пер­вую очередь это касается портретных образов мастера.

И камерные, и парадные портреты Брюллова типо­логически имели много общего с произведениями по­добного жанра других европейских школ, хотя часто их превосходили, и потому сами по себе никак не мо­гут считаться явлением уникальным. Впечатление об их особости начинало возникать тогда, когда они включались в поэтическое пространство именно русского искусства и начинали прямо или косвенно подвергаться испытанием православной культурной традицией. Двойному испытанию - «святостью» и «красотою» - подвергся и как будто давно уже найденный художест­венный компромисс «академических» образóв, тех са­мых, которые в изобилии поставлялись и конных дел мастерами. Драматическая сложность историко-культурной ситуации вызывала современников на размы­шления и о способах воплощения в искусстве религи­озных идеалов, и о жизненном смысле светского творчества.

С одной стороны, было очевидно, что, скажем, тор­жествующая земная красота Ю.П.Самойловой в знаме­нитых парадных композициях Брюллова и благочес­тивое смирение человеческой воли в церковных ликах, что все это на общей шкале жизненных ценнос­тей эпохи не просто полюса, но и довлеющие себе самостоятельные духовные миры. Но с другой - стано­вилось столь же ясно, что в поисках концепции чело­веческой личности подобные крайности не были без­различны друг к другу, более того, ощущали между собою онтологическую связь, и в этом заключался по­стоянный источник творческих коллизий русского ху­дожественного сознания 1830-1840-х годов. Основная проблема заключалась в том, чтобы, если использовать выразительное слово Аполлона Григорьева, «отелесить» красоту как идею, как выразителя божественных сил природы, не потеряв при этом религиозное благо­честие образа. Появляются новые мотивы и во взглядах на мировое художественное наследие. В частности, ра­нее царивший в русских художественных кругах «культ Рафаэля» начинал порою трансформироваться в свое­го рода «рафаэлевский соблазн», в двусмысленный ре­лигиозный искус земною красотой прославленных Возрожденческих Мадонн.

Конфессиональный ригоризм и суровая аскетичность делали опасения на этот счет столь преувеличен­ными, что, кажется, они могут быть оставлены истори­ком русской культуры без особого внимания. Но для общей ориентации эпохи в духовных ценностях искус­ства они представляются весьма показательными. «С кого итальянские живописцы писали изображения святей­ших жен? - риторически вопрошал только что цитиро­ванный о. Игнатий. - Со своих любовниц. Знаменитые Мадонны Рафаэля выражают самое утонченное сладо­страстие, ... Иконы некоторых святых мучеников италь­янские любострастные живописцы написали со своих товарищей разврата. ... Все движения, все позы, все фи­зиономии на итальянских картинах и вообще на карти­нах, написанных западными еретиками и изображаю­щих священные предметы - чувственны, страстны».

Строгость подобного приговора можно было бы от­нести на счет твердости богословско-проповеднической позиции автора. Частично так оно, конечно, и было. Но вот близкое суждение человека, находившегося вне церкви и обладавшего особым, неповторимым даром це­нить в русской культуре ее поэтические ресурсы. Имею в виду Аполлона Григорьева, в середине 1850-х годов де­лившегося своими итальянскими впечатлениями со сво­им тезкой, поэтом Аполлоном Майковым: «Но во всех этих Мадоннах (рафаэлевские у compris - но исключая Мадонн Фра Беато Анджелико) я вижу просто идеалы женственности, - как во всем католичестве все более и более вижу язычество, мифологию, а не христианство. Все, что православие сохранило как символ, как линии, - напоминающие и возводящие к иному миру, католичест­во развило в мифы, отелесило так, что видимое заменило собою невидимое. Эта идея во всем и повсюду... Крайнее последствие этого - Мадонны с любовниц...»

И через несколько месяцев тому же адресату: «Глав­ное во всяком искусстве - мера, вера в создаваемый им мир, - единство миросозерцания с талантом».

Заключали ли в себе эти историко-культурные экс­курсы определенные сентенции, адресованные отечественным творцам сакрального искусства? Безусловно, хотя к ним дело никак не сводилось. В смене художественных симпатий, и явно тенденциозных истолкованиях Рафаэля нетрудно видеть некий аналог общеевро­пейскому «прерафаэлитскому» движению, и в таковом качестве они интересны и показательны сами по себе. Развивать эту самостоятельную тему здесь не место. Но в приведенных критических мыслях сказывались и пря­мые опасения за судьбы русского «академического» иконописания. Имитация красоты и как религиозного пе­реживании видимого мира, и как захватывающего глаз зрелища - вот что постепенно становится отличительным свойством тех живописных произведений, кото­рые были предназначены стать моленными образами. За примерами далеко ходить не надо: достаточно вспомнить церковные образа таких мастеров, как II.М Шамшин, ТА Нефф, А.Т. Марков.

И последнее, о чем хотелось бы здесь сказать. Про­граммно «красивые» поздние академические образа, в которых явственно просматривается «итальянский след» - обольщение римских пенсионеров красотою итальянских женщин, эти образа оказали весьма замет­ное влияние на развитие светского салонного искусст­ва. И дело совсем не только в стилевом родстве этих двух типов изобразительного творчества. Авторы салонных картин умело использовали ту покровительственную функцию, которой по определению была наделена ре­лигиозная живопись, долженствующая помогать зрителю приобщаться к «мирам иным».







Похожие:

Григорий Стернин iconГригорий распутин и магия секса
Существуют легенды, что Григорий Распутин практиковал "духовное исцеление" жен высокопоставленных особ из высшего света с помощью...
Григорий Стернин iconЛысков григорий Васильевич
Лысков григорий Васильевич (1907 – 1967), старейший капитан управления «Мурмансельдь». В начале 1960-х годов возглавлял экипаж срт-22...
Григорий Стернин iconУльянов григорий Никандрович
Ульянов григорий Никандрович, капитан-промысловик. В 1960-х годах возглавлял экипажи срт-718, срт-713, срт-717, срт- 4229 управления...
Григорий Стернин iconМаштамера григорий Иосифович

Григорий Стернин iconДокументы
1. /Григорий Грабовой. Лекция 1-1.doc
Григорий Стернин iconГригорий Ефимович Распутин
Рассказывая о царе Николае II не обойти молчанием личность Григория Ефимовича Распутина
Григорий Стернин iconПространство трагедии (Дневник режиссера)
Григорий Михайлович Козинцев (1905-1973)-выдающийся кинорежиссер, народный артист СССР
Григорий Стернин iconИсточник: газета "Рыбный Мурман" №17 1975 года
Шелудько григорий Михайлович, капитан портнадзора Мурманского морского рыбного порта. Умер 05. 02. 1975 года
Григорий Стернин iconЕтров иван Егорович
Петров иван Егорович, капитан на судах Севрыбхолодфлота. В 1970-х – 1980=х годах возглавлял экипажи плавбаз «Маточкин Шар», «Григорий...
Григорий Стернин iconСвятитель Григорий Нисский На псалом шестой
Сказал я это, братья, вникая в смысл шестого псалма и обращая внимание на необходимую последовательность порядка, почему к слову...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов