Живопись и её дом icon

Живопись и её дом



НазваниеЖивопись и её дом
Дата конвертации28.08.2012
Размер61.68 Kb.
ТипРассказ

Ив Бонфуа


Живопись и её дом


OCR: А.Д.


Из всех книг я больше всего хотел бы написать одну: рассказ о музеях мира. Книгу, где главное место будет отведено художественным галереям, а самая пристрастная, самая несправедливая, самая к тому же уклончивая, скрытная, чуть ли не просто бессловесная глава – скромным музеям Италии. Музею в Сполето – зале ратуши с крашеными крестами и созвездием работ шко­лы Римини. Музею в Пистойе под самой крышей Квес­туры, куда я пришел дождливым утром, в пасмурный день. Музею Бардини во Флоренции – за первый мой простодушный восторг, за утраченное неведение, за пер­вые флорентийские дни. И вам, старые дворцы и мона­стыри Пизы, Равенны, Феррары, созидательному запа­ху вашей штукатурки. Пусть вы, как принято говорить, всего лишь случайность, а эта живопись – воплощение абсолюта, я оставляю за собой право любить вас одной любовью, не отделяя друг от друга, и стоять на этом, и нести вас сегодня через моря в той тревоге пути, которую понимает и узаконивает искусство. Да, если дорожишь живописью, от места пребывания ее не оторвать. Нужно помнить живой свет и подлинные залы, если хочешь по-настоящему вдуматься в солнце и мрак живописи, ска­жем, в «Бичевание» Пьеро делла Франчески или в «Оск­вернение гостии», ведь свет и залы Урбино – такие же участники этого бракосочетания цельности и расчета.

Между искусством и местом его сегодняшнего пре­бывания в самом деле существует глубочайшая связь. Диалог находок и вековых уроков, духовных устремле­ний и предметной неопровержимости, надежды и пре­дела – вот что среди ставших родными камней по-пре­жнему хранят для нас Пьеро делла Франческа в Борго, Веккиетта1 в Сиене, Тинторетто – в Скуола ди Сан Рокко наперекор скрадывающему их времени. И все же не этот изначальный союз манит меня сегодня, равно как и не те по заслугам прославленные музеи, разговор о которых нынешним вечером я бы хотел отложить до будущей кни­ги. Сегодня, когда ко мне медленно приближаются иные берега, где всякий музей – новый, где итальянская жи­вопись цветет под неоклассическим портиком, я готов признаться, что люблю (простите мне эту причуду) на­ходить Веронезе в Лондоне, бесконечно живого, текуче­го Боттичелли – за кирпичной кладкой и дивными ко­лоннами из выкрашенного в белое дерева под небом Новой Англии, а Пьеро делла Франческу – в гигантском мраморном мавзолее на границе штатов Массачусетс и Вермонт. Я люблю более тонкие связи между искусст­вом и местом. И дело не в жажде необычного – вот уж совершенно бессмысленное слово! – а в памяти о самой сути итальянской живописи с ее непосредственной и всегдашней метафизичностью: дело в ощущении – мо­жет быть, обманчивом – ее неуничтожимой верности себе. У итальянского искусства одна вечная забота. Оно всегда – и всегда здесь, на земле – стремится поставить под сомнение слишком далекий для него мир Идей.
И глубже других искусств, даже терпя крах, это трудно­исполнимое желание выражает, конечно, живопись: она раздваивается в попытках представить реальность на плоскости, – откуда и ее законное право с легкостью вы­зывать, воскрешать чувство блаженной полноты, и од­новременно неодолимая преграда, оставляющая ей лишь область внешнего, отрезая от средоточия тех самых со­кровищ, которые она только что в своей раскованности обрела. Плоскость картины, по крайней мере в Италии, это не средство анализа, а одна из разновидностей отсут­ствия. Смысл строгой перспективы у кватрочентистов не в том, чтобы как можно точнее расположить фигуры, а в том, чтобы всеми средствами математики подчеркнуть в этих образах глубочайшую нехватку бытия. Иное дело – зодчество, скульптура: те слиты с пространством и мо­гут полнее выразить явь. Чтобы и они, как у Микеланджело, стали искусством изгнания, художнику необходим другой, более высокий уровень сознательности, тот бес­пощадный интеллектуализм, который чаще всего – тай­ный знак предначертанной боли.

Но сегодня я хочу напомнить лишь о собственной задаче живописи. В самой технике она опосредует связь между абсолютом и миром, нащупывая между ними точки сближения и предаваясь, у лучших мастеров, меч­там о единственной, заветной разгадке. Беспримерная решимость, в исторической перспективе делающая ис­кусство, сосредоточенное на Сущностном, – а такова не только итальянская живопись, но и Греко, и Пуссен, и, вероятно, Мане – одним нескончаемым спором у запер­тых врат храма, вековым заблуждением, поскольку ни с какой логикой здесь не подступиться, бурной речью, слишком самопоглощенной, чтобы посмотреть на себя со стороны, одной долгой ночью. И нынешнее рассея­ние произведений искусства по земному шару, к чему я хочу теперь вернуться, это, на мой взгляд, всего лишь следствие врожденного изъяна, его раскрытие и неизбеж­ный его результат. Не в том ли, если вдуматься, суть места, суть многого, открыто оспариваемая искусствами, столь завороженными Сверхчувственным, – не в том ли она, чтобы утверждаться перед их лицом, чтобы проти­вопоставлять зыбкому их тезису о Едином реальность случайного в его непогрешимой очевидности и этим создавать между полотном и его пристанищем в изгнании то силовое поле, которым и удесятеряется в нас ощуще­ние Бытия? Может быть, единственная подлинная ли­тургия, на какую еще способно наше время, – это сбли­жение двух полюсов мысли, стягивание краев разрыва. Так или иначе, на картинах высвечивается какое-то от­брошенное либо вытесненное знание, а великая и вечно обманутая надежда живописи развеивает ценности и цели нашего невнимательного времени, открывая перед ними новый горизонт и даруя их скрытому слову воз­можность сказаться через другие предметы и образы. Способны ли подобные встречи перевернуть ту или иную культуру, изменить нашу жизнь – откуда нам знать? Любой поиск может надеяться лишь на одно: при­вести чей-то дух к порогу нового рождения. Точно так же в физическом рассеянии полотен по земному шару, ставящем под вопрос их несбывшееся предчувствие, мне видится своего рода лабиринт, который надо пройти, чтобы где-нибудь достичь искомого абсолюта: в Беневенто, Абердине, Сиэтле – кто знает, где и впрямь рас­пахнутся последние врата. По крайней мере, я хотел бы подчеркнуть и донести одну мысль – мысль об утрачен­ной, позабытой в запаснике, испачканной, рваной, за столетия не раз переписанной здесь и там картине, оста­ющейся при этом неминуемой вехой на предназначен­ном нам долгом пути. Может быть, лишь перед ней – как свидетелю ее заброшенности – нашлось бы в нашем мире достойное место Богу.

Так или иначе, однажды давным-давно, во флорентийском музее живописи в Санта-Кроче, перед многократно переписанным, стоящим прямо на земле «Бла­говещением» – перед его чудесным сосудом синих тонов и уже ничего мирского не допускающей формы – я, ка­жется, понял, откуда ждать помощи на этом пути. Мне всегда нравилась атрибуция – абсурдная, на первый взгляд попытка восстановить совокупность сделанного почти безвестными мастерами, хлопоты о самых забы­тых, самых ничтожных полотнах в деревушках Марки или Тосканы: я видел в ней одну из немногих истинных, иначе говоря, метафизических наук, заново открываю­щих сакральное. Узнавать, где сейчас находятся те или иные картины, – таким изысканиям можно посвятить жизнь. Я бы занялся ими куда охотней, чем прочим, и жалею, что эти труды мне недоступны. По крайней мере, я бы предложил атрибуции взять на себя всю полноту ответственности, от которой она сегодня из скромности отказывается. Прошу ученых задуматься, что за инстинкт тянет их к каталогам. Он – из самых древних, самых глубоких: в нем та же надежда, что со временем, в какой-то миг работы, случай вдруг обернется бесподоб­ным броском игральных костей2.

Вспоминаю свое давнее, первое отплытие в великие края Запада – страну если не мертвых, то, по меньшей мере, тех, кто ближе иных подошел к великим пусты­ням, угрожающим живому. Судно отчалило на самом исходе дня. От серых плит бетонного пирса остались лишь слабые, искрящие то здесь, то там огоньки, зажжен­ные фары автомобилей, портальные краны, откатыва­ющиеся во тьму, гася разноцветные фонари. Хотя на берегу еще разговаривали, еще окликали отплывших, с борта угадывались уже только отдельные тени. А я, про­езжий, чужой этим заботам и трудам, поглощенный лишь запахами моря, багровым отсветом сбившихся в кучу облаков, ходом судна, представлял себе, будто одна из Богоматерей dal collo lungo3 с потрескавшимися руками на синем фоне – работа не самого Пармиджанино, а кого-то из его учеников, вещь средних достоинств и сомнительных претензий, перепев перепева, – сопровождает нас с портовым буксиром до самого выхода из бухты. Холст, скатанный трубкой в матросском рундуке или прибитый под фонарем на капитанском мостике. В нерасторжимом слиянии абсолютной очевидности и абсолютной неудовлетворенности: уголь и слово, вода и ночь. Я хочу сказать две вещи. Так называемое третьераз­рядное полотно, копия с копии, безымянная работа од­ного из мастеров той или иной школы – именно пото­му, что она безымянная и в заимствованную форму здесь проникло нечто неведомое, – может, в сравнении с ра­ботами более сознательными, оказаться куда ближе к недостижимому средоточию, которого ищет любое ис­кусство. Кроме того, всякое полотно – тайнопись. Что­бы его прочесть, нужен ключ – случай, ставшие родны ми места, прожитые десятилетия. Вы готовы оспорить оба этих принципа, вы считаете их игрой воображения? Тогда напомню: в геометрии на двух воображаемых точках можно построить бесчисленное множество впол­не реальных фигур. И я не знаю, как без этих миражей рассказать о реальной живописи Тосканы, Северной Италии и Рима, начиная с Треченто и кончая эпохой Гварди.

1 Веккиетта (настоящее имя Лоренцо ди Тьетро, 1412-1480) – итальянский живописец и скульптор сиенской школы.

2 Отсылка к поэме Малларме "Бросок игральных костей никогда не упразднит случая" (1897)

3 С длинной шее (итал.) - имеется в виду одноимённая картина Парминджанино (1534-1540)







Похожие:

Живопись и её дом iconИ. П. Чехову 24 марта (5 апреля) 1891 г. Венеция
Плывешь в гондоле и видишь дворцы дожей, дом, где жила Дездемона, дома знаменитых художников, храмы а в храмах скульптура и живопись,...
Живопись и её дом icon3 глава "can can its your and my world!"
Девочки вошли в дом. Внутри он и вправду напоминал дом Зачарованных. Такая же мебель, телевизор, кухня
Живопись и её дом iconНефигуративная живопись

Живопись и её дом iconСветская и религиозная живопись 12-13 вв

Живопись и её дом iconДом номер двенадцать по Гриммоуд-плейс. А что такое Орден… начал было Гарри
Он отобрал у Гарри кусочек пергамента и зажег его концом своей волшебной палочки. Записка съежилась в огне и спикировала на землю....
Живопись и её дом iconОн так любил
Двери в дом. Да, не верил он Птица летит, все цветет кругом, лиц не закрыть, точно двери в дом
Живопись и её дом iconТема 13. Деконволюция цифровых сигналов если дом красив, то мы понимаем, что он был выстроен для хозяев, а не для мышей
Деконволюция сходна с археологией. Задача – восстановить дом из развалин. Обнадеживает, если обломки на месте. Но если только песок,...
Живопись и её дом iconПубличный доклад директора моу лицея №4
В августе 2009 года прошла оптимизация сети школ путем присоединения моу сош №5, №3, №6 к моу лицею № Таким образом моу лицей №4...
Живопись и её дом iconДокументы
1. /Живопись Франции.doc
Живопись и её дом iconИнструкция по подготовке заявок на участие в конкурсе 4 14 информационная карта конкурса 19 > заказ 24
Советская дом 9 и дом 10 «а» в р п. Зубова Поляна Зубово Полянского муниципального района Республики Мордовия для Товарищества собственников...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов