Недост@точности icon

Недост@точности



НазваниеНедост@точности
Дата конвертации28.08.2012
Размер346.3 Kb.
ТипДокументы

Глава 2


SHРАМ

ЛОБКОВОЙ

НЕДОСТ@ТОЧНОСТИ


В тот игольчато-хромированный вечер я надел васильково-синий галстук. У меня был повод посидеть в уютном ресторанчике недалеко от Манежной площади. Мне было неважно какой по счету у меня был день рождения. Я никогда не отмечал торжественно этот, казалось бы, праздник. Мне никто не выносил торт со свечками в сопровождении бурных рукоплесканий. Не устраивал сюрпризов, не дарили подарки. Это всё я представлял и, мысленно задувал свечки. Но в тот вечер я уже не горевал. Я смирился с действительностью. Страшно подумать, но я привык к одиночеству.

Я заранее заказал столик для двоих персон: для себя и для своих мыслей... Можно было бы привезти с собой девушку по вызову, но к проституткам я относился... как-то не очень. В каком-то журнале я прочитал, что представительница древнейшей профессии чем-нибудь, да больна. Не обязательно венерическими заболеваниями. В их крови содержатся и другие распространенные вирусы, передающиеся воздушно-капельным путем. От них можно заразиться любыми болезнями: от банальной простуды до синдрома приобретенного иммунного дефицита. Конечно же, у меня не было ни брезгливости, ни боязни заболеть. Но перспектива самого процесса лечения меня не очень-то прельщала.

В этом ресторане я еще не разу не был, но он мне сразу понравился. Для улучшения пищеварения ненавязчиво играет мелодия. Она исходила с небольшой сцены с живыми классическим музыкантами. Под эту музыку хорошо философски размышлять, а не уплетать поданный салат, суп из моллюсков, поджаренных расстегайчиков. Эту мелодию, предназначенную в целом для верхней чакры, я запивал дорогим чилийским вином. Я не любил модничать за столом даже в таких высокосветских ресторанах, но середнячковые правила этикета я старался все ж таки соблюдать, чтобы не казаться деревенщиной. Чтобы не скатиться до пьянства я перед каждым глотком вина произносил тост. Мысленно. И каждый раз чокался с пустым бокалом.

- Не пришла?... - послышался где-то рядом сиплый голос.

Едва слышный скрип стула из красного дерева, на котором я сидел, озвучил мой осторожный поворот.

За соседним столиком, так же в одиночестве, ужинал мужчина. Немного старше меня. Лицо мужественное, в глубоких морщинах. Скулы квадратные с ямкой на подбородке. Прическа - а-ля терминатор 3/3. У виска выступают вены. Кожа матовая, загорелая, но не такая, как после солярия или курорта. Этот оттенок смахивал на профессиональный загар шоферов-дальнобойщиков. Сам мужик худощавый, но жилистый. Держит осанку. В закатанных рукавах по локти он походил на инструктора по рукопашному бою в танковых частях.

- О, чем, вы? - спросил я, имитируя наглый интерес.

- О девушке.

- О девушке? - переспросил я уже с большим нажимом.

- Да. Вы сидите здесь уже больше часа и чокаетесь с пустым стаканом.
Вы ждете девушку, не так ли?

Он называет хрустальный бокал для элитного вина «стаканом»? Интересно, из какого села он попал в столицу? Но с другой стороны - он обращается на «вы» и это льстит мне. Но я прекрасно понимаю, что задушевного разговора у нас не получится.

- Со стороны это ужасно выглядит... – продолжал незнакомец.

Он смеется надо мной или грубит?

- Не ваше дело, - сдержался я, - приятного аппетита. Я отвернулся от него и склонился над своим салатом.

Я и прожевать не успел, как он вдруг сел напротив меня и уставился мне в глаза. Я демонстративно скинул охлажденную вилку на край тарелки, скользнул салфеткой по губам, недовольно откинулся назад и вопросительно-возмущенно посмотрел на него. Это лицо мне кого-то напоминало. Но где я мог его видеть?

- Выпьем?... - спросил он сипло и по-своему строго.

На попрошайку алкоголика он не похож - его стол был накрыт дорогими блюдами.

Я попросил официанта наполнить незнакомцу бокал вином. Мы чокнулись, но без всякой тени веселья. Так чокается генерал армии с полководцем противника, пристально вглядываясь друг другу в лицо. Я опорожнил залпом свой бокал, настолько быстро, будто мы с кем-то заключили пари на скорость. А он даже не пригубил. Он поставил мое угощение на стол.

- Закусывайте, - предложил я, как всегда с насмешкой.

- Мы с тобой - прямая противоположность, - отлично, он мне уже «ты»кает, - тебе не с кем выпить, но ты пьешь. А мне всегда есть с кем

выпить, но я не могу.

Он кивнул в сторону своего столика - по его словам он следит за мной около часа, но к еде и выпивке он даже не притронулся. Где же я его видел?

- Язва? - я опять ляпнул чушь.

- Хуже. Диета. А он, оказывается, тоже любит пошутить. Накрыл себе такую «поляну», а есть - ничего не ест. Очень странно.

- Так, как насчет нее? - снова спросил он.

- Кого?

- Девушки.

Достал он меня с этой «девушкой».

- Вы спрашиваете или интересуетесь?

- А, разве есть разница?

- Есть.

- И она и имеет значение?

- Имеет.

- Большое?

- Абсолютно.

- Ясно.

- Что, ясно? - теперь вопросы задаю я.

- У тебя нет девушки.

- Хотите предложить?

- Да.

- Вы - сутенер?

- Нет. Она моя знакомая.

- Вот как?

- Да.

- Что ж. Зовите.

- Сначала доешь свой ужин.

- Тоже диета?

- Хуже.

- Что может быть хуже?

- Она дома.

Я вытянул вверх руку:

- Счет! - посмотрел на незнакомца, - хм... тогда идемте.

Он замолчал. Но взгляд по-прежнему наглый. Я долго думал, с чем можно сравнить этот взгляд - пристальный, проникающий, заполняющий внутренние пустоты невероятно мощной, исходящей изнутри, энергией лидера, способного притягивать к себе толпы незнакомых людей. Я вижу этого мужика впервые, но мне кажется, что мы уже давно знакомы. Говорят, что слабый человек тянется к сильному. Я не был слабым, но почему-то потянулся к незнакомцу, словно под воздействием некого гипнотического транса. Эта шутка рано или поздно закончится, но я продолжаю подыгрывать. Пока официант подсчитывал мой стол, я снова завел диалог:

- Кто вы?

- О чем ты?

- О профессии.

- Антон Абакумов.

- Антон Абакумов - это еще не профессия.

- Умно...

- Сколько вам лет?

- Перевалило за сотню. Я пережил Великую Октябрьскую, две войны, работал с академиком Павловым, Бехтеревым. Слыхал про таких?

Я молчал. Мне нравится его чувство юмора.

- Ну, и так сказать, с другими видными учеными, - продолжал он, - меня зарывали в землю, я был под водой и на других планетах. Могу оживлять людей и зверей. Дальше рассказывать?

- Нет. Все итак чудно.

- Тогда пошли.

- Куда?

- К моей знакомой.

Часа через два, когда уже было глубоко за полночь, мы шли по пустому шоссе, где-то километрах в пяти от МКАДа. Стояла удивительная тишина. Мне стоило отмахнуться от его историй, но уж больно интересно он их рассказывал. Я заметил на обочине мёртвую птицу.

- Ты делаешь мне вызов? - спросил он.

- В каком смысле?

- Ты не веришь, что я могу ее воскресить.

- Почему же? Верю. Но как-то...

- Зря... - он бережно поднял тельце.

Из кармана достал полиэтиленовый мешочек, словно проделывает это каждый день. Уложил в него

трупик и сунул под майку.

- Её нужно немного отогреть, - объяснил он.

- Понимаю, - я поджал губы.

Мне вспомнился мой первый обряд по воскрешению. Я хотел рассказать его Абакумову, но не стал. Мы свернули с шоссе в сторону какой-то свалки. Он продолжал мне рассказывать байки про драконов, троллей и чертей. Я слушал его, как младенец. Он сорвал несколько травинок:

- Пришли... - он пригласил характерным кивком.

Его жилище представляло собой, наполовину врытую в землю, цистерну, окруженную земельным участком, на котором нет ничего, кроме останков разбитых автомобилей, ежей из рельсов и валяющейся колючей проволоки. Мы зашли туда. Внутри цистерны довольно уютно. Есть электричество, вентиляция, а так же, пардон, туалет.

Он попросил подать ему две большие стеклянные банки и аптечку с медицинскими препаратами, которые есть в каждом доме. Откуда-то он вытащил старый велосипедный насос:

- Покури на улице.

- Я не курю.

- Тогда подыши воздухом, - он настоял, чтобы я вышел.

Я понял, что он смущается. Или не хочет раскрывать секреты. Типа.

Я побродил вокруг цистерны. Было довольно темно, под ноги постоянно попадались ржавые жестянки, битое стекло, раздавленные одноразовые шприцы. Они многое объясняли - этот человек наркоман. Он живет один, далеко от цивилизации. Ему постоянно мерещатся разные жизненные ситуации, обогащенные обширной фантазией. Хоть у меня и не было никого из друзей, но с этим придурковатым мужиком мне не по пути.

Я хотел уйти.

Но он вдруг вышел, держа в руках что-то трепыхающееся, беленькое, запачканное красным. Неужели, эта та самая птичка?! Он протянул ее мне, настолько бережно, будто грудного малыша. На моих ладонях лежало пернатое тельце: клюв, оперенье - все было, как прежде. Но было и различие - раздавленная голова стала абсолютно нормальной, глаза открылись. Она даже пыталась что-то полупрочирикать и получалось довольно забавно.

- Хреново, что у меня кончились валидол и парацетамол, - произнес он, - она бы жила себе еще месяца два. В этой стадии она протянет от

силы полчаса.

Я стоял, словно вкопанный в сырую кладбищенскую землю. Я снова в пожизненном нокдауне. Я снова нахожусь между кувалдой и молотом. За всю свою жизнь я не видел ничего подобного! Я пытался подобрать слова увиденному, найти разумное объяснение. Что это - фокус с подменой? Для чего ему нужен был весь этот цирк. Зачем тащить сюда эту дохлую птицу? Зачем усердствовать, колдуя над ней столько времени? Чтобы создать на меня впечатления!?

- Ты либо псих, - с полной серьезностью произнес я, - либо гений.

- Антон Абакумов...

Теперь я понял, что на свете существует еще одна профессия - Антон Абакумов.

Птица умерла тихо, словно уснула. Я попросил Абакумова повторить фокус еще раз, но он отказался:

- Два раза с одним телом я еще не пробовал.

- Так, ты попробуй.

- Нет. Это очень опасно.

- Почему?

- Может случиться так, что ее мозг переразрушится.

- Как это, как это?

- Ну, это я так называю. Как бы тебе объяснить. Она стала бы более агрессивнее, понимаешь?

- Эффект зомби?

- Ну, что-то вроде того...

Что ж мне оставалось лишь поверить тому, что видел собственными глазами. Значит, правда, что после Гражданской войны этот мужичок попал в сверхсекретный институт, созданный по приказу Сталина, для работ в области геронтологии, физиологии и вообще всего живого.

- Дело все в том, - неподалеку от его жилища протекала речушка, мы сидели на сыром бревне, на ее берегу и пили водку из горла, точнее я

пил, - что вождь намеревался жить очень долго, не спешил расставаться с этим миром и лежать забальзамированной мумией в мавзолее

вместе с Володей Лениным. Институт, получивший название «Лазарет-А», добился за короткое время поразительных результатов. Он

избежал репрессий и большую часть исследований сохранил в глубокой тайне. Наряду с официальными лабораториями появились и

подпольные: в них я и еще группа ученых экспериментировали с новыми источниками энергии, открывали тайны живой материи. Я слушал все эти истории и смеялся, задаваясь вопросом: «почему он решил именно мне это рассказать?». Чем я приглянулся ему?

- Слушай, - перебил его я, - а, на самом деле, сколько тебе лет?

- Точно не помню. Но больше ста двадцати.

- Хорошо сохранился...

- В восьмидесятом я сбежал из института. И после того всего, что пережил я уже ничего не боюсь, кроме того, что однажды меня достанут

из-под земли. Я двигаю себе по вене препарат, чтобы продлить жизнь. Могу и тебе дать несколько ампул, если хочешь. Но уверяю, что я

сейчас думаю о другой форме раствора. Я давно понял, что в моей лаборатории - в той цистерне, которую ты видел - я смогу создать

что-то полезное для человечества. Что-то нужное. Самое нужное, скажем так.

Я не знал, что ответить. Я лишь соглашался с ним и кивал головой, проявляя жуткий интерес. Где же я его видел? Я его тогда спросил:

- Слушай, а, правда, что при помощи серебра и корешков раувольфии можно воскресить человека?

- Я знал, что ты спросишь про воскрешение человека, - он на минуту задумался и предложил мне глоток водки, - в принципе, серебром

очищают воду, но можно использовать и дистиллированную воду. А вот насчет раувольфии я затрудняюсь ответить. А к чему ты это

спросил?

- Понимаешь...- я замялся, словно школьник у доски, не знающий, где на карте находится Суматра, - ты... ну. Только не смейся, ладно?

- Ладно.

И я подробно, до малейших деталей рассказал ему про свой обряд и про магические странички. Про то, как поперся ночью на кладбище и хотел воскресить одного усопшего. А Антон слушал меня и делал вид, будто его это нисколько не удивляет.

- Это было бы возможно, - произнес он так, словно велись рассуждения между коллегами по научному цеху, - но... постарайся не забивать

себе этим голову. Ты еще молод и тебе нужно думать о другом.

А он прав! Зачем мне все это? В его глазах читалось то, что мы нашли с ним общий язык. Мы с ним задушевно беседовали, как двое давних приятелей. И мне это нравилось. Может, мы с ним подружимся? Хотя я уже даже и не знаю что это такое - дружба.

- Знаешь, а я раньше занимался боксом. Зачем я это ляпнул?

- Боксом?

- Да. Был чемпионом в легком весе.

- Круто.

Для человека с жизненным стажем больше века он выражается, как продвинутая молодежь. Мне и это нравится. Он не надутый, демократичный. Он не из тех стариков, что любят «учить жизни». Наверняка он так же одинок, как и я.

- Потом повоевал в Чечне, - продолжал я, - завалил кучу народа. Даже медалью наградили за это.

- Да, война. Война, война...

Дурная тетка, стерва она...

Он вдруг затянул песню. Я знал ее наизусть. Ее пел Расторгуев из «любэ», а называлась она «Комбат». И я, не стесняясь, завыл вместе с ним:

Эх, война. Война идет

А пацана девчонка ждет.

И мы драли глотки. В этой речной тишине эхо разносило наши песнопения, казалось на все Подмосковье.

- Кстати, насчет, девушки, - он остановился петь так же неожиданно, как и начал, - я же обещал тебе подогнать.

Вот это да! Мало того, что мы с ним, в глобальном масштабе, «спелись», так он меня еще и с девушкой хочет познакомить. Отличный день рождения!

- Знаешь, Абакумов, мне кажется, что я счастливейший из людей. Он непонимающе выставился на меня.

- Ведь все это - природа, водка, друг, песни - вот оно: настоящее счастье. Спасибо тебе.

- Да, ладно, ладно...

Он до сих пор ничего не понимал, что именно со мной творится.

- Но девчонка не помешала бы, - произнес я уже полупьяным языком. Он вскочил с бревна, и мы побрели обратно на шоссе:

- Галстук сними. Он не идет тебе.

Получилось так, что за последние несколько часов сбылась моя настоящая мечта всего детства, отрочества и взрослости! Он рассказывает мне правду или он мастерский иллюзионист - мне абсолютно до этого нет никакого дела. Мы подружились и для меня это главное. В моей жизни появился человек, которому можно рассказать свои тайны в разговоре по «душам». Без задней мысли я буду доверять ему и буду предан. Когда-нибудь мы с ним поссоримся или подеремся. Это нормально. Это в порядке вещей. В настоящей дружбе без этого никуда. Он будет меня действительно слушать и понимать, что я говорю, а не пытаться навязать свою речь. Даже рукопожатие будет совсем другое, не как у деловых бизнесменов. Я пытался сформулировать - какой он мне друг, школьный или друг детства. Армейский он мне друг или институтский? Был ли он одноклубником по боксу или однокамерником по следственному изолятору? НЕТ. Он мне просто - друг! Друг жизненный...

Ее звали Даша.

Она встретила меня и Абакумова в ночной мятой пижаме. Низенького росточка, с тощими ручками она походила на скелет из биологического класса, обтянутый серо-бледной жирной кожей с вкраплениями из родинок и малиновых назревающих прыщиков. Грудей нет. И жопа с кулачок. Короче - внешность противозачаточная. Она ленивым сонным жестом пригласила нас на кухню, а сама закрылась у себя в комнате.

- Ей тоже сто двадцать лет? - спросил я у Антона, выставляя на стол остатки водки.

Хрущеба! Крохотная малогабаритная квартирка с засаленными обоями со времен самого Хрущева, уголки которой торчали в разные стороны, и мне хотелось сорвать их по-хозяйски. На полу - потертый линолеум, ножка табурета примотана лентой широкого скотча к нестроганому бруску, об который я наделал несколько зацепок своими брюками. Помещение давно не проветривалось и стоял ужасный смрад спёртого воздуха. Из отверстия в пожелтевшем потолке свисал кусок проволоки, на конце которого болталась электрическая лампочка, рассеивая тусклый унылый свет. Холодильник «зил» с полукруглым верхом и нестираные, рваные шторки на окне возвратили меня в тот дом, где я провел детство с мамой.

По словам Абакумова Даша была мне ровесницей. До недавнего времени она не находила себя среди людей. Она боялась общества из-за врожденного недуга, так называемой «волчьей болезни». Она практически не умела говорить, выбрасывая лишь рычание и пол междометия. Ее родители умерли в результате несчастного случая, а воспитывала ее бабушка. Затем она встретила Антона, и тот исцелил ее в своей цистерне. Они стали друзьями, хотя это меня не удивляло - Абакумов притягивал к себе людей своими интересными рассказами, своим умом и бешеной природной раскрепощенностью.

Мне стоило относиться к этому всему со своим озлобленным чувством юмора. Но я не мог. Даша предстала перед нами в старом сарафанчике. Впалые глаза и чернота вокруг них говорили о том, что её лицо не знает, что такое косметика или простой макияж. Если такую девушку встретить в общественном месте, то не бросишь на нее ни малейшего взгляда. Это «серая мышка» вызывала у меня лишь лихорадочную жалость, но никак не сексуальную привязанность. Но вида я не показывал. Сергей, - представился я. Даша, - бросила она, - очень приятно.

Речь невнятная. Я видел как она ненавидит меня, упакованного в дорогой костюм и золотые запонки, пижона. Но она ждала предложения выпить водки. С моей стороны это было бы глупо.

Даша поставила на стол две, матовые от въевшейся пыли, стопки. И она, и я прекрасно знали, что Антон не пьет спиртное, значит, стопки предназначались мне и ей. Я и до того уже был в изрядном подпитии, но, чокнувшись с ней, я выпил еще. Она закурила овальную сигарету без фильтра марки «астра» и предложила мне:

- Будешь?

- Нет, отказался я по привычке, - я не курю, спасибо. А вот я уже здоровье не берегу. Антон мне всегда его подлечит, правда?

Она- что не находит другой темы для разговора? Можно подумать, что мне есть какое-то дело до её здоровья. Абакумов по-дружески кивнул. А может мне тоже стоит покурить? Ведь в жизни нужно всего попробовать.

- А ведь у Сереги сегодня день рождения! - оживился Антон. Правда? - улыбнулась она, но лучше бы не улыбалась, - сколько тебе?

Когда она улыбалась, то у нее получался оскал дикарки, нежели чем милая улыбка. Даша!... напоминала мне... себя самого в раннем возрасте. Отталкивающая, страшная, которую хочется поскорей забыть, как бездарный фильм про любовь с убийствами, где все кино сношаются, а в конце два выстрела. Я и не знал - даже не догадывался, - что в мире есть человек, полное подобие меня самого...

Мы выпили еще. Я, затуманенный алкоголем, все же решился попробовать выкурить сигарету. Но, как оказалось, гремучий коктейль из никотина и водки мой организм выдержать не смог. Я отключился. В голове крутился вертолет из жизненных нарезок. Мой первый пропущенный удар от лысого камерунца смешивался с половым актом с проституткой, которая потом лежала вся в крови на черном асфальте. Мое первое ранение в ключицу сливалось с бородатым чеченцем. Треск автоматных очередей на фоне потертого сарафана Даши. В сознании постоянный аромат свежих цветов, похожий на запах святости. Автомобильное движение выхлопов столицы пересекались с моментом прочтения отчета моей начальницей. Муть библиотеки сочеталась со мраком сигарет «астра». Я чувствовал, как моя пищеварительная система просится наружу вместе с кишками и ливером. Как отточенный надфилем, череп нарывает и пульсирует, выводя меня из равновесия. Раздавленные водкой, мозги подняли мятеж... они картечью размазали по стене демонов в полосатых тельняшках. Они же и заставили поднять мои тяжелые веки и оторвать голову от подушки.

- Нас утро встречает коньяком и минетом, - в комнату зашел бодрый Абакумов.

Во рту так пересохло, что я с трудом оторвал язык от верхнего неба:

- Какой на хрен коньяк? Какой на хрен ми...?

Я заглянул под одеяло. Я был голый, но лишь до пояса. Брюки и трусы на месте. Слава богу - на Дашу я вчера не полез:

- Где это я, а?

- У себя дома, - ответил Антон и протянул мне стакан с каким-то питьем, - но мне не по душе такие места. Пей.

- А тебе нравится твоя цистерна? Что это? - поморщился я.

- Не боись. Не отрава. Похмелье снимет, словно бабушка отворожит.

- Запатентовано?

В свою глотку я заглотил несколько глотков:

- Теперь вижу, что дома, - голова моя прояснилась.

Мятеж в желудке подавил волшебный эликсир. Я умывался в ванной, а Антон рассказывал про мои вчерашние «подвиги»:

- Мы вызвали тебе такси. Ты орал, что не впустишь в свой дом страшную кобылу и старого придурковатого пердуна.

Я подавился зубной пастой. Такого от себя я не ожидал. Я хотел извиниться, но не умел этого делать. Антон продолжал копошиться на кухне:

- Но я решил поехать с тобой и проводить, чтобы ты не нашел себе приключений. А поехали мы через «ленинградку»... Ёптыть, значит проститутки все- таки были. Я снова тот, который «до армии».

- Ты выбрал двух. Надо сказать, что вкус у тебя отменный. Затем ты дал в морду сутенеру, и по приезду кинул шоферюгу и сломал ему

два ребра. Мы тихо пили шампанское у тебя в гостиной. Ты велел им лишь прибраться в квартире, дал денег и спровадил восвояси.

Коренастый мужик.

Я причесался, лицо посвежело. Но опухоль после бодуна ещё не спала. Затем я осторожно вышел из ванной:

- Ты, уж, это... ну....

- А чё у тебя такие глаза узкие? - посмеялся он, - рису, что ль объелся вчера? - и добавил, - я сварил тебе кофе. Как ты?

- Полный порядок. Правда, ни черта не помню.

- Не мудрено.

- А, где Даша-то? — виновато поинтересовался я.

- Она у меня. Сейчас съездим, посмотрим, как она там.

Похмелье мне и впрямь, как рукой сняло. Я считал несправедливым то, что такой изобретательный человек, как Абакумов, вынужден не объявлять себя миру. Я хотел ему помочь. Но чем? Хотя бы тем, что о его навыках нужно ещё кому-нибудь рассказать. Но я не мог ни с кем общаться, и это злило меня. Антон, Антон, Антон, Антон - где же я тебя видел-то, а?

В жилище Антона было трое молодых людей. Один из них попивал виски из горла в сторонке и чавкал жвачкой. Одет стильно. Его расклешенные брюки и рубашка стрейч шестидесятых годов с высоким воротником и с не застегивающимися манжетами говорили о пристрастии к последним пискам моды. По словам Абакумова, он из бывших рэкетиров. С криминалом давно завязал, но манеры жить со вкусом остались навсегда. Второй был подтянутым арийцем. Его мать итальянка и нарекла сына Паоло. Но здесь — в этой кампании - принято называть его Пашей Лимоном. Между ними в знакомом сарафанчике крутилась Даша.

- Третий, что лежит на диване, - объяснил Антон, - это тот таксист, которому ты переломал ребра.

Все это сборище встретило меня стеклянными глазами ненависти, словно одарили рублем. Кроме Даши. Она даже не посмотрела в мою сторону. Она стянула футболку с таксиста Вани. Под ней была обширная гематома. Видимо, я ударил его коленом или вытянутой вперед, стопой. Кулаком сломать ребра в нижней части торса достаточно проблематично. Сразу видно, что ему больно совершать глубокие вдохи.

Лимон и Бэндикс заранее оповещали друг друга о новом процессе исцеления Абакумовым. Они приезжали сюда от души насладиться этим зрелищем. Им нравилось просто смотреть на это. По понятиям Даши - она считала себя его ассистентом. Она стирала одежду больным, подносила бинты, кипятила инструменты.

Абакумов не брал за это ни копейки. Ни с пациентов ни с сторонних наблюдателей. Двери его цистерны были открыты круглосуточно и для всех.

Ване стоило обратиться за помощью в больницу со стерильными условиями, но Антон убедил его в том, что исцелит его гораздо лучше, чем в медицинском учреждении по страховке.

Бэндикс протянул ему бутылку. Антон попросил Дашу нарвать ему подорожников и клевера. Пока она за ними ходила, Антон подушечками пальцев нащупал места переломов. Ему не нужны были рентгеновские снимки и анализы мочи. Антон ставил диагнозы с почти стопроцентной точностью. На лабораторной спиртовой горелке он смешал несколько препаратов в жидкой форме. Добавил немного конского волоса:

- Все, что я делаю, - сказал Антон, - как-то связано с алхимией. Поэтому не советую вам повторять это в домашних условиях.

Когда раствор остыл, то быстро загустел, на глазах превращаясь в холодец. Антон размазал его на животе бедолаги. Мышцы живота от высокой температуры резко одернулись.

- Это снимет боль и станет катализатором сращивания костей, - объяснил Антон.

Затем он, резким движением надавил на места переломов, подобно заправскому мануальному терапевту. Но боль и вправду сняло сваренное желе. Ваня даже в лице не изменился. Антон приложил несколько листиков подорожника и присыпал цветками клевера. Обмотал живот бинтом и взглянул на часы:

- Ну, вот. Через четверть часа кости уже срастутся, и можно будет снова садиться за руль.

Я не перестаю удивляться умениям Антона. Без наложения гипса, без пастельного режима он исправил сломанные ребра в максимально короткий срок. Прямо мистика какая-то!...

- Мне за руль нельзя будет, - улыбнулся Ваня, - ведь я уже самогона треснул.

- Виски... - поправил его Бэндикс.

- Чего?

- Это - не самогон, это - виски! Лопух...

Антон вышел на улицу. Даша принесла ему старенький трехпрограммник. После каждой процедуры он любил слушать добрые песни времен коммунизма.

Зачем он притащил меня сюда? Не скрою - мне интересны его знания и умения, и, получается - не только мне. Но все эти люди вполне могли проявить агрессию по отношению ко мне. Когда из цистерны вывалились остальные подышать свежим воздухом, ко мне подошел Бэндикс:

- За что ты его так?

В его интонации не было никаких наездов или предъявлений претензий. В нем был скорее живой интерес. Я не знал, что ответить. Я мог солгать, оправдаться, но я не стал. Я решил сказать правду:

- Не знаю. Не помню... - ответил я с большим сожалением.

- Бывает, - он и мне протянул свое виски. Я не стал отказываться:

- Часто сюда приезжаешь?

- Ну, в общем, да. Раньше было чаще. Антон сильно сдал в последнее время. Я хотел положить его в стационар и заплатить за лечение, но

он уперся. Реальный пацан... он меня из наркоты вытащил.

Абакумова можно было называть как-то иначе - Тоша, Антоша, Антоныч. Но его все называют именно Антон. Сразу видно, что он пользуется большим авторитетом.

Мне было интересно среди этих людей. Даже Ваня, которого я безжалостно и ни за что изувечил, простил меня и предложил сигарету. Я хотел отказаться, но в знак примирения я покурил вместе с ним.

Даша принесла водки, а Антон сделал музыку погромче.

Мы горланили песни, пили водку, общались совершенно ни о чем и выкуривали одну за другой сигареты. Нас никто не трогал, потому, как по соседству никого не было. Если бы такую вечеринку устроили, скажем, у меня дома, то кто-нибудь обязательно вызвал бы милицию. Антон взобрался на ржавую бочку:

- Парни! - обратился он к нам, - вы знаете, что мы можем заболеть СПИДом? Все замолчали в недоумении. Мы знали, что Антона частенько кидает из крайности в крайность. А он как гаркнет:

- Потому что мы не кондомы!!

Он прыгнул вниз и по-дружески обнял Лимона. Все засмеялись и поняли, что его слова были чем-то вроде тоста. И все пили. Даже Бэндикс не брезговал дешевой водки после виски.

Я смотрел на эту резвящуюся толпу незнакомых людей, и сам хотел залезть на бочку и извиниться. Извиниться за все перед Дашей, перед Антоном. Извиниться перед Ваней за сломанные ребра, но я понял, что этого не требовалось. Эти люди настолько ценят природную доброту, что и сами становятся такими. Не важно, кто ты — бывший чемпион, бывший бандит, хороший работяга таксист, некрасивая личность, богат ли ты, беден? Это не важно. Важно оставаться человеком и прощать друг другу обиды и телесные повреждения ©. Я только потом понял, для чего Антон привез меня сюда? Я — виновник торжества. Если бы я не избил бы этого Ваню, то у них не было бы повода собраться.

На следующий день я улетел в командировку в Краснодар. Мне уже было намного проще чувствовать себя в незнакомых коллективах. Я уже не был зажат. Я не деловито общался, а вставлял в свою речь слова Антона. Неожиданные и скандальные. Я видел воспитанных людей с двумя высшими образованиями, с хорошими манерами и тактом; они смотрели на меня свысока, когда я предложил вместо резиновой прокладки в агрегате использовать изделие номер два. Одна рябая коза обозвала меня хамом. Почему-то люди средних лет до сих пор негодуют или краснеют при слове «презерватив». Я хотел разрядить ситуацию:

- Вы, хоть знаете, что такое изделие номер один?

Но эта рябая коза была вылеплена из пенополистирола и у нее напрочь отсутствовало чувство юмора. Она хотела убежать к себе в офис и позвонить с жалобами моему боссу. Но я остановил ее:

- Противогаз...

- Вы - больной.

- Изделие номер один - это противогаз. Успокойтесь. Давайте продолжим.

Когда я составлял письменный отчет о поездке, то меня поработило нестерпимое желание включить этот инцидент в него. Я представил себе глаза моей начальницы и этого делать не стал.

Я рассказал об этом Бэндиксу по электронной почте. В ответ он прислал мне веселую рожицу - смайлика. Он означал, что это рассмешило его.

Так проходила вся неделя. Я сидел на работе, изредка проверяя оборудование и поливая кактус. Был таким же, как и все - питался в заводском кафе. Но в выходные дни у меня была другая жизнь. Я снимал галстук с золотой заколкой, надевал теплый свитер, кроссовки и ехал туда, где с каждым разом видел все новых людей. Мы собирались возле цистерны, смотрели очередную процедуру исцеления, а потом веселились и пили.

Я пристрастился к этому.

Все те люди, которые приходили посмотреть на это зрелище, по моему мнению, тоже жили двойной жизнью. Я был благодарен Абакумову за ту встряску, которой мне не хватало всю жизнь. Здесь собирались сильные люди. Умные люди. Талантливые люди! Многим из нас было около тридцати. У них семьи, жёны, дети, теща. У них любимая работа. У них курорты. У них могила на кладбище с близким человеком, куда они ездят на церковный праздник. Но они срывались со своих мест и приезжали сюда. Здесь было сборище единомышленников. Это, как на стадионе, когда он заполнен до отказа, и все болеют за одну команду. Сумасшедшая атмосфера праздника единения и выброса эмоций. Многие из нас просили Антона, чтобы он обучил исцелению. Он рассказывал им азы этого искусства, а многих отсылал ко мне:

- Он тоже умеет, - говорил он.

Я задался тогда целью отыскать те магические странички, но прекрасно знал, что это невозможно.

Я видел, как все эти люди вели себя словно дети. Они дурачатся, они играют с мячом в «картошку», они устраивают драки «стенка на стенку». Сначала многих пытались разнять, но они говорили, что бьются всего лишь ради веселья. После драки человек, словно заново рождался. Я не понимал этого, потому что бой - это моя профессия. Но пару раз и сам участвовал в побоищах, после которых у меня ужасно болело тело и голова. Но былую вялость и лень, будто рукой сняло. Я стал энергичен, инициативен и всегда в бодром настроении. Мы чувствовали себя настоящими мужиками!

Женщины участвовали в битвах крайне редко, но случалось и такое. Пашке Лимону, например, одна мадемуазель выдрала клок волос. Бэндиксу порвали модную рубаху и расцарапали ногтями лицо. А мне Даша зарядила по яйцам. Женщины дерутся более жестоко, чем мужчины. Они не жалеют других, потому что они - слабый пол. Слабее их уже нет никого и можно идти до конца. Мужчины стеснялись применят полную силу, чем, собственно, последние и пользовались. Однажды, один мудила с размаху локтем врезал Даше в челюсть. Каким-то невероятным, периферическим зрением я увидел это. Я избил его до потери сознания.

Даже Антону пришлось тяжко привести его в чувство.

После чего мы, обессиленные драками и алкоголем, обнявшись, расходились по домам. Иногда я оставался у Антона. Мы сидели в его жилище:

- Ну, как тебе все это? - спросил он.

Я мог бы произнести ему целую речь о том, что как я ему благодарен за дружбу, за разрядку. Как все это встряхнуло мою скучную и никчемную жизнь. Как у меня появился какой-то стимул, у меня появилась цель, у меня появилась мечта. У меня снова блестят глаза и, как ни странно, я уже смерти боюсь. С появлением Антона появился интерес ко всему, чего я раньше не замечал. Я стал чувствовать запахи живых цветов и листьев деревьев. У меня появились новые мотивации. А у людей созрело новое увлечение, новое, можно сказать, хобби. И что это движение должно расти. Я мог до бесконечности расхваливать и приводить примеры, но ограничился лишь:

- Этому надо дать имя...

- Ты, про что?

- Как это «про что»? Про собрания возле твоей цистерны.

- А! Ты, про это.

- А, ты, про что? - заинтриговался я.

- Я про Дашу.

- А, что с ней? Я сегодня заступился за нее.

- В том-то и дело. Ты проявляешь к ней интерес.

- О, брось. Так поступил бы любой на моем месте.

- Но ведь никто так не поступил.

- Да, и к тому же этот парень увлекся, вошел в раж. Что с того? Ничего страшного не произошло. Антон молчал с искоркой во взгляде.

- Что? - спросил я, - что? Ладно, хорошо - она мне нравится.

- Серьезно?

- Да. Она вроде ничего. Она добрая, понимаешь? Нет в ней той жилки надменности и цинизма, как у фотомоделей. Нет в ней

высокомерия. Да, к тому же, с нее и взять-то нечего, как и с меня. Отсюда и искренность отношений.

- Ё-моё... ты, никак собрался сделать ей предложение.

- Будешь свидетелем?

- Смотри, как знаешь. Кто-то любит борщ, а кто-то официанток.

- О, брось. Знаю, знаю, что ты в курсе. Конечно, я всегда выбирал официанток. Но... я жизнь уже, можно сказать, прожил.

- Чего, чего?

- На полном серьезе. Я уже и беден был и богат. Знаменит. Можно сказать, и падал и взлетал. На войне тоже был. И я понял, в чем смысл

моей жизни.

- Интересно. И в чем же?

- Она всегда заканчивается. И в этот момент никого не будет рядом. Обидно так. Вот к примеру, есть какая-то рыбина - так она когда идет

на нерест, то подыхает. Понимаешь?

- Так, ты хочешь детей? Ясно.

- А чё, ты, ржешь? Конечно, хочу. Чтобы продолжить природный цикл. В этом и есть смысл. Имеется в виду, смысл жизни.

- Стоп, стоп, стоп, приятель. Вот, что я тебе скажу. Ответов на этот вопрос существует сколь угодно много: в детях ли, в красоте ли, в

познании? Но показывают они свои логические нестыковки при тщательном анализе. И есть лишь одна, совершенно замечательная,

теория, к которой невозможно придраться. Жизнь наша: твоя, моя, Дашина - это лишь способ уничтожить мироздание.

- Угу.

- Чем больше вокруг всякой жизни, тем больше энтропия Вселенной. Тем мощнее потоки энергии и, как следствие, тем скорее это все

закончится.

- Грубо говоря, наши с тобой жизни - это своего рода дрова, которые подбрасываются в костер, на котором сгорает труп Вселенной...

- Да! - кивнул он, - и не говори, что все это не взбодрило тебя и не наполнило оптимизмом.

А у него черное чувство юмора посильнее моего будет. Я тогда не придал особого значения его теории. Мне интересно, как он это рассказывает. Даже на самые серьезные вещи он смотрит с юмором.

И чтобы не углубляться дальше, я решил переменить тему нашей беседы и стал рассказывать о былых боях на ринге. В некоторых моментах я вскакивал с места и наглядно показывал, какие удары я наносил:

- А, потом я заманиваю его и подстраиваю под левую руку. Хитро убираю корпус чуть назад и, бам! Он в отключке. Антон кивал головой.

- Здорово, правда? - я вертелся, словно ротор, статором которого служили, выгнутые в полукруг, стены цистерны. Антон посмотрел на меня сердито и обиженно:

- Здорово, здорово. Да. Сейчас много взрослых людей пытаются причинить боль другим.

Антона я всегда видел в засученных по локти рукавах, но никогда не обращал внимания на то, на что он мне в тот момент указал. На предплечье - точно посередине между запястьем и локтем у него был большой, затянувшийся шрам. В совокупности эти рубцы образовывали фигуру, напоминающую логотип «Мерседеса». А при ближайшем рассмотрении они смахивали на паучка, ползущего вверх:

- Это след от рваной раны, полученной штыком из трех лезвий.

- Трехгранный штык? - удивился я без всякой тени притворства, - но ведь это оружие запретили, если не ошибаюсь, еще в первую

Мировую войну.

- Да, ты прав. Но такие отметины носили все ученые. Мы испытывали на себе одну мазь, с помощью которой можно залечить подобные

ранения.

- Представляю, как это больно, - в моих глазах мелькнуло сожаление вперемешку с сочувствием.

- Нет! Не представляешь! - закричал Антон так, что я даже слегка дрогнул от неожиданности, - это сейчас у вас хочешь учиться - учись!

Только плати за учебу. А если не хочешь учиться, то иди работай. А раньше? И розгами пороли. И на горох ставили. А этот шрам? Таким

вот образом нас посвящали в сотрудников института. Если студент не залечился от травмы, значит он - не алхимик. Таким отсекали руку

и отправляли в лагеря. И война тут ни при чем. Я не служил в армии. Я работал на нее.

После таких слов у меня пробежали миллионы колких мурашек, начиная от центра спины и заканчивая ногтями.

- Весело...

Меня настолько часто называли коренастым мужиком, что я и сам начинаю верить в это. Мы и сами называли себя настоящими мужчинами. Я столько раз рисковал своей жизнью и здоровьем попросту. Во имя чего? И неужели я не смогу нанести себе такую же рану, чтобы доказать свою преданность Антону? Моему лучшему другу! Может быть, это тогда подвигло меня.

Я загорелся этим. Я попытался оценить, насколько глупо я буду выглядеть в его лице. Это лишь по молодости парни вскрывают себе вены и становятся кровными братьями, произнося слова какой-нибудь клятвы. Но мне - не слабо:

- У тебя есть такой штык?

- Это, что тебе - шутки?!

- Я знаю, что есть, - я засучил рукав, - давай! Вот моя рука! Сделай то же самое.

- Да, ты, в своем уме, дружище!? На кой черт тебе это нужно!?

Я и сам не знаю. Но в тот момент в меня вселился тот же псих, который требует все и сразу:

- Не отговаривай меня!? Я решился! Здесь и сейчас стать таким же смелым, как ты!

- Да, ты, итак уже смелый! Тебе грудь медали не оттягивают!?

- Зачем мне медаль. Если у меня никогда не было друзей?

- Бога ради, окстись, Серега!

- Ну, пожалуйста, Антон! Мне это необходимо. Ты не представляешь, как это невыносимо быть всегда вторым номером, когда ты можешь

большее! Антон. Во мне много силы, но я не могу ее применять так, как это можешь ты. Помоги мне.

- Ты — мазохист, что ли?

- Нет, Антон! Лишь только так я поверю в себя! И я хочу, чтобы это сделал именно ты, понял?

- Да! Понял!

По-видимому, Антон, устал меня отговаривать, и проникся моей просьбой.

В руках блеснул штык.

Одной рукой он схватил меня ледяными пальцами за запястье и жестко прижал мое предплечье к столу, чтобы обездвижить. Затем вознес штык надо мной. Я закрыл глаза и стиснул зубы, ожидая свою участь; сердце забилось, как мотор стиральной машины:

- Стоп, стоп, стоп, - велел Антон, - ты должен это видеть!... Ёп! Как же больно!

Штык безжалостно порвал мне кожу! Выдрал волосяные луковицы! Разгреб жировые прослойки и ткани! Разорвал ноющие мышцы! Перебил сухожилия и вонзился в кость! Нервные окончания электрическим ударом врезались в мозг! Даже разрывная пуля, раздробившая мне ключицу на войне, несравнима с той болью, которая сейчас. Я сжал челюсти настолько сильно, что, казалось, я вот-вот их переломаю. Резкая боль в мгновения светового излучения растеклась по всему телу! Я пытался терпеть, но не мог. Я затрясся судорогой и стал весь извиваться,

чтобы освободиться, но Антон держал мою руку, словно огромными железными пассатижами! Мне сейчас не хватит мужества, и взвою от боли, а Антон не торопится вытаскивать штык из моей руки. Венозное кровотечение уже загадило весь стол. Просочилось в пачку сигарет и тетради, где он производил некоторые записи. А боль нарастала все больше и больше.

- Теперь слушай меня, приятель! - закричал Антон, - твоей руке больно! Отвечай!!

- Да! Больно!

- Эта боль заполнила твое сознание, и ты не в состоянии ни о чем думать, кроме того, как заглушить ее!

- Да! Да! Пусти...

- Ты это сам просил, помнишь!? Никто тебя на это не подталкивал! Ведь, так!?

- Да. Так! Проклятье...

- Поклянись, что никогда не будешь причинять ее другим людям!

- Сделай же что-нибудь!...

В тот момент мне хотелось клясться чем угодно, лишь бы сбить эту нестерпимую боль. Но я не понимал.

- Сейчас ты готов произнести любую речь, чтобы я отпустил твою руку. Но запомни: если в твоей клятве будет дрожать голос, я поверну

штык внутри твоей руки. Ткани в этом случае никогда не срастутся и мне придется ампутировать ее. И ты станешь инвалидом, и будешь

побираться в вагонах метро.

Я чувствую отрешение. Боль. Перебивающую волю...

- Хорошо! Я клянусь!

- Рано еще. Тебе придется терпеть. Долго! Пока я этого не захочу

- Я больше не могу... Наступает царствие болевого шока. Я сейчас потеряю сознание.

- Сконцентрируйся! - приказал Антон, - вот твоя рука! Она болит! Но если я поверну - боль исчезнет. Потому что ты упадешь в обморок!

- Выбирай! Я пытался было собраться, но думать о чем -либо или уж тем более задавать вопросы невозможно:

- Чего ты хочешь?...

- Теперь ты со мной до самого конца. Теперь мы вместе и должны защищать людей. Мы будем их лечить вместе. Мы будем их

воскрешать. Мы будем приносить радость людям. Поклянись!

- Я клянусь!!

- Помни, чем ты рискуешь! Чем ты жертвуешь и во имя чего!

- Я жертвую своей рукой во имя простых людей!...

Почему-то Антон отпустил мою руку и разжал рукоятку штыка. Боль продолжала трясти меня, но я не потянулся к рукоятке, чтобы вытащить. Я знал, что так будет еще хуже, потому, как лишь Антон умеет правильно извлечь штык из тканей. Я терпел. И не произносил ни звука.

- Мы будем жертвовать всем, что у нас есть. Своими деньгами. Своей одеждой. Своим жилищем. Своим талантом. Теперь мы вместе,

Серега. Ты под это подписался, хе-хе, кровью.

Я молчал, пытаясь сосредоточиться. Какое же блаженство ты чувствуешь лишь оттого, что тебя перестали мучить. И в тот момент я понял, что никакой клятвы и не нужно. Нужно иметь выдержку и ею ты сможешь доказать все, что угодно. Я доказал. Я горжусь собой. Может, впервые в жизни и по-настоящему горжусь. Я счастливейший из людей. С этого момента у меня будет другая жизнь. Жизнь для других.

Антон медленно извлек штык из моей руки и обработал водкой. Кровь продолжала хлестать. Я думал, что Антон сейчас сварит какое-нибудь желеобразное зелье и помажет сверху. Но он прыснул из аэрозольного баллончика субстанцией, внешне похожей на пену для бритья. Я слышал ее шипение и предвкушал желанное облегчение. Я полностью доверился ему и даже не спрашивал, что это такое. Кровь остановилась, и я чувствовал, что внутри руки что-то происходит. Легкое покалывание вперемешку со жжением, но терпимым. Я упал, как говорят, подкошенный на спину и смотрел в потолок. Я чувствовал свободу, пахнущую кровью и вдохновение.

Антон привычно перебинтовывал мне рану:

- Рука будет нарывать еще долго, поэтому советую взять больничный. Зачем я это сделал? Не понимаю.

Я не жалею, нет. Ведь без боли и без жертв я бы никогда не понял, что такое по-настоящему наслаждаться жизнью, как бы это кощунственно не звучало. Сегодня я нанес себе травму. Но главное, что я таким вот образом вылечил травму психологическую. Теперь я пережил столько, сколько и Антон. И теперь я тоже, как и он - не знаю чего можно бояться.

Я принял вызов, так сказать, судьбинушки.

На моем теле значится отметина о том, что я — алхимик, служитель простым людям. А это ни какая-нибудь затейливая татуировка или стильный ожег. Шрам - это лишь поверхность, под которой никто не увидит рваные мышцы и перебитые сухожилия.

Когда крыши домов Москвы накрыло бронзовым отливом заката солнца, я попросил у начальницы остаться после работы, чтобы поблуждать по Интернету. Хотя Антон был категорически против, но я, тайком от него, создал для него компьютерный сайт. Над названием я долго не думал и, взяв инициативу на себя, я дал имя всему этому: «лазарет». На сайте я рассказал про жизнь Антона и про собрания и семинары возле его жилища. Про навыки и умения Абакумова.

Он оказался прав. Рука еще долго болела и сильно ослабла. Опухоль еще не сошла, но я все же рискнул снять бинты. Шрам у меня получился намного уродливее, чем у Антона. Рубцы были запрятаны под следами былой запекшейся крови. Я опустил руку под струю холодной воды. Аккуратно провел пальцами, чтобы смыть кровь. Т-с-с. Я вдохнул воздух сквозь зубы. Шрам еще сильно болел и безудержно чесался. Зная, что трогать его нельзя, особенно ногтями, я утешал себя словами Антона: «чешется, - значит заживает». Затем осторожно протер рану полотенцем, перемотал ее прозрачным офисным скотчем и снова сел за компьютер.

Мой сайт я не считал, своего рода, рекламой. Я, можно сказать, призывал еще людей побывать в «лазарете». Нет, не в качестве пациентов -боже упаси - в качестве наблюдателей. Я считал, что это движение должно прогрессировать. Но если раньше все новые и новые люди разводили костры, в углях запекали картошку, а над углями жарили шашлыки - благо места хватало с избытком; если раньше они играли на гитарах, забывая о многоваттных динамиках музыкальных центров с чистейшим звуком лазерной головки «эмпэтри-плеера». То теперь я пытался пропагандировать эксцентричность и извращенную философию Антона. Я отсылал короткие смс-сообщения на незнакомые номера: «не голова у тебя, а седалище. В твоих жилах - моча, а не кровь. Запихать бы тебя во влагалище. И начать переделывать вновь».

И каждый находил для себя свой смысл этих слов.

На принтере я распечатывал небольшие бумажки-листовки, на которых была фотография моего шрама, и ниже подпись: «при помощи валидола и велосипедного насоса можно воскресить человека».

Тех людей, которые решались посетить наш «лазарет» я просил надевать темно-малиновые или темно-красные перчатки без рисунков, логотипов и разных надписей. Материал особого значения не имел. Разрешалось и кожаные и вязаные и матерчатые перчатки.

Я видел преуспевающих бизнесменов, которые всячески скрывали, что они богаты и притворялись простецкими людьми. Я видел квалифицированного адвоката. У него был тяжелейший процесс, после которого он оправдал серийного убийцу. Он обогатился материально, но его грызла совесть. Он, в буквальном смысле, не мог спать по ночам. И после того, как ему раскалашматили лицо здесь, в «лазарете», он обогатился духовно. А мы с Антоном и Дашей ходили между этими людьми и подбадривали:

- Те слова, что вы получили на свой телефон - это не про вас! Эти слова адресованы нашим чиновникам! Тем людям, которые хотят оседлать нас! Смешать с говном! Они и сами-то забыли, когда в последний раз были на рыбалке! Без телохранителей! Они, якобы, хотят разговаривать по душам с народом, но они, всего лишь, дают интервью!... Они считают, что мы роботы! Но они ошибаются! Это они -роботы! В них пропала человечность!...

Люди украдкой соглашались с подобными высказываниями.

Мы создавали свой мир. Мы дарили людям мир без запретов. Это постепенно превращалось в утопию, которой грезили романтичные политики, известные на весь мир. Другая планета - Планета «лазарет» была не только здесь, возле цистерны Антона. Она была в Интернете. Она оставляла свой шлейф и в обычной жизни, кишащей безумным безостановочным ритмом. Я видел дорогие иномарки в Центре Москвы! -и они останавливались... и пропускали пешеходов. Не из-за того, что в десяти метрах стоит гаишник. Без всяких задних мыслей «что мне за это будет?», а из-за терзаний внутренней сознательности. Из-за атмосферы воспитания человечности в «лазарете». И еще... из-за того, что у них засучены рукава, а на предплечье красуется шрам от трехгранного штыка. Подобные отметины мы считали пропуском в нашу планету. Даже женщины, в малиновый латексных перчатках из дорогого бутика, не боялись перетерпеть боль, чтобы потом встать на службу её охраны.




Похожие:

Недост@точности iconТема 19. Каротажные кабели нет смысла добиваться точности там, где неизвестно, о чем идет речь
Каротажный кабель, это сначала трос, а уже потом кабель. Зачем же требовать от него высокой точности передачи данных. Лучше довольствоваться...
Недост@точности iconТема: «Синонимы» знать: роль синонимов в создании точности

Недост@точности iconО точности, в пределах которой допустимо утверждать независимость скорости света от движения источника

Недост@точности iconТема: Сравнение эффективности поиска
Для оценивания объективной эффективности я взяла отчёт предыдущих студентов за 2009 год, затем подсчитала точность поисковика в %,...
Недост@точности iconБытовой райдер гастрольной версии музыкального спектакля «Ромео и Джульетта»
Данные бытовые требования, являются неотъемлемой частью договора и должны быть исполнены в точности. В случае не возможности, выполнить...
Недост@точности iconУчебно-методическое пособие по организации и проведению практических занятий по волейболу
Спортивные игры способствуют формированию базовых двигательно-координационных качеств, в том числе точности движений, позволяющей...
Недост@точности iconВопрос 36 Понятийно-терминологический аппарат современной педагогики
Это положение имеет особое значение для педагогики, понятийно – терминологический аппарат, который в силу сложившихся исторических...
Недост@точности iconДокументы
1. /Info.txt
2. /Знакомство с показателями точности...

Недост@точности iconИ. Танин. Наука требует точности
Октября вопрос осложнился из-за принципиального различия интересов рабочего класса и мелких землевладельцев крестьян. Интересы этих...
Недост@точности iconРешение. При смещении груза по вертикали укорачивается горизонтальный отрезок нити, при этом смещение куба вместе с грузом по горизонтали в точности равно вертикальному смещению груза.
Грузик m касается его боковой поверхности, свисающий конец нити вертикален. Вначале систему удерживают, затем отпускают. Найти
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов