Нет, не кажется! icon

Нет, не кажется!



НазваниеНет, не кажется!
Дата конвертации28.08.2012
Размер283.11 Kb.
ТипДокументы

Глава 5



ИЗ

КОНЦА

В

КОНЕЦ


Антон говорит, что теперь Даша не умрет своей смертью. Он довел до конца то, над чем колдовал всю свою долгую жизнь. Пилюли бессмертия. Они останавливают процесс старения клеток организма. Несколько стадий очищения кишечника, при котором выходит густая слизь со шлаками и токсинами. Затем человека вводят в состояние клинической смерти и… две пилюли. Всего каких-то две пилюли и ты воскресаешь и становишься бессмертным. В эксперименте участвовали: Даша, Лимон, Бэндикс. Они – лучшие и, поэтому заслуживают бессмертие. Но у Лимона не выдержало сердце и он не воскрес. Его похоронили с почестями…

Смерть – это лишь неизбежность.

Антон говорит, что теперь он создал новую форму раствора. В виде летучего газа. Без вкуса, без цвета и без запаха. Очень похоже на оксиджен. Обширное невидимое облако накроет Москву. Все люди попросту умрут на несколько минут – как все гениально – а когда воскреснут, то будут жить вечно. Антон затеял это еще тогда, когда сбежал из института. Но мне кажется, что он оттуда не убегал. Наверняка руководство посчитало его очень опасным типом и решило от него избавиться. Он затеял это еще тогда, когда мы с ним еще не были знакомы. Он затеял это еще тогда, когда не было нашей секты «Лазарет»

- Антон, а тебе не кажется, что ты зашел слишком далеко?

- Нет, не кажется!

Мне вспомнился наш первый разговор, когда мы штурмовали клуб «готов». Он говорит настолько жестко и цинично, что мне хочется вцепиться ему в горло и высунуть через кадык его язык. Кажется, это называется испанский воротник. Но я все проглатываю. Я должен быть тактичен. Ведь дракой или ссорой ничего никогда не решишь, кроме как потрепишь нервишки и себе и оппоненту. Поэтому я стараюсь давить интеллектом и дипломатией:

- А если не получится, Антон?

- А если получится? – обрывает он меня. – ну, вот представь. Вдруг у нас все получится, и население Москвы станет бессмертным?

Что-то слово «бессмертным» он употребляет уже несколько раз. Он словно маньяк. Одержим своим детищем.

- Такие понятия, как «смысл жизни» или «середина жизни» отойдут на второй план, - продолжает он, - или исчезнут вовсе! «В чем счастье?» Вот оно – счастье. В вечной жизни. В бессмертии.

Опять…

- Объясни это Пашке Лимону.

- О, брось. Это случайность. Непоправимая ошибка. Он погиб за правое дело. Кто же знал, что у него сердце такое слабое? Слабых людей в «лазарете» не должно быть. Добро должно быть сильным. И теперь я все исправил. Ведь без ошибок, без жертв, без потерей мы никогда не добьемся величайших творений. Почему, скажи, я должен тебе это постоянно объяснять!? Это же так очевидно. И, знаешь, у меня нет времени вытирать тебе сопли! Если ты боишься, то езжай! Уезжай в другой город. Учи, там не знаю, уступать места в трамвае! Посмотри на Дашу.
Посмотри! Какая она стала, а? а ведь ты сам говорил, что Бог создал ее уродиной! Но она все равно верила в него, и он подарил ей бессмертие.

- Бог подарил Даше бессмертие!? Так ты возомнил себя Богом!?

- Нет, дорогой друг! Я лишь корректирую недостатки. Я делаю за ним «черновую работу».

Не знаю почему, но в тот момент я сказал ему то, что я хотел узнать от него в последнее время. Может по тому, что в нас осталась дружба. А может потому, что я все-таки развернусь и уйду. И мы видимся в последний раз:

- Почему-то мне кажется, что ты не просто долгожитель, Антон. Кто же ты на самом деле?

Антон взял паузу. Он осмотрелся по сторонам. В лаборатории кроме нас никого не было. Он предложил мне сесть на диван. И то, что он мне поведал – шокировало мое сознание. Шокировало каждую мою косточку:

- Ты только никому не рассказывай об этом, ладно?

- Даю слово, - я поднял правую ладонь вверх. Немного глупо. Но так делают обычно, когда дают клятву.

- Жаль, что ты так и не смог вспомнить себя. Но создал меня именно ты. Я тебе всегда рассказывал, что больше всего в жизни я боюсь только одного. Что меня достанут из-под земли.

Полнолуние. Лес. Кладбище.

- До сих пор не понимаю, как тебе это удалось? Вероятно, топанье по фанере сыграло большую роль. Это одно из ответвлений voodoo. Они бьют в барабаны, когда воскрешают человека. Это заводит сердце усопшего. Ты не дождался меня. Тебя спугнул дождь. Раунатин просачивался сквозь толщу могильной глины и дошел до меня.

Я вскакиваю с места и пытаюсь пятиться назад. А Антон прёт на меня.

- Я выкарабкался и пошел за тобой. Мокрый. Рваный. Из ушей и ноздрей выползали черви и жуки. Волосы и ногти после смерти не продолжают расти. Это распространенное заблуждение. Тело обезвоживается и высыхает, поэтому визуально может показать, что ногти стали длиннее. Но мне было так одиноко и страшно, что мне хотелось наброситься на бомжей и выпить их кровь. Я не знал, что мне делать и куда идти. Я побежал в лес. Я добежал до шоссе… но я видел лишь, как ты развернулся через две сплошные линии и уехал.

Не может быть… Это невозможно…. Как же это?....

- Ты – не просто воскресил меня. Ты стал моей батарейкой. Я питаюсь твоей энергией. Мне не нужна для выживания вода и пища. Моя еда – это твоё биополе. Биополе хозяина. Я – энергетический вампир, если угодно. Я понял это в тот момент, когда был монстром. А теперь вспомни, что ты чувствовал после ритуала? Ты проиграл бой, потому что у тебя не было сил сражаться. Приближенные предметы дальше, чем казались. Ты уж прости меня, но выбора у меня не было. Я стал питаться тобой. Я избегаю зеркал, потому что не вижу в них своего отражения. Ни в воде, ни в гладкой металлической поверхности. Да, мне и не нужно. Я не бреюсь, потому что ничего не растет. Я труп.

Я поселился в деревушке. Я никогда никому не нравился. Если меня кто-то встречал на дороге, то сразу же переходил на другую сторону. Всегда говорили, что есть во мне что-то отталкивающее в моей внешности, в моей походке, в моей манере одеваться. Даже маленькие дети, на которых я смотрел, вдруг ни с того ни с сего начинали плакать; да и взрослым становилось как-то не по себе. Я же видел.

Я поселился в старом, заброшенном доме на окраине улицы. Дом был в таком ветхом состоянии, что, казалось: ни сегодня-завтра он просто развалится, в нем уже давно никто не жил, да и жить там было невозможно. В доме было всего одно малюсенькое оконце, расположенное почти на уровне земли. Печки не было вообще. Первым меня обнаружила ребятня, которая всегда везде успевает, а этот дом был одним из излюбленных мест для игры в прятки. Подходя сюда, ребята увидели, что горит свет.

Шок парализовал меня. Опорно-двигательный аппарат отказывает. Я пытаюсь что-то говорить, но у меня получаются то ли причитания, то ли молитвы. Про себя. Я не в состоянии произносить какие-либо звуки. А Антон продолжает издеваться:

- Трое особенно смелых и любопытных мальчишек легли на землю и попытались взглянуть в окошко, но к тому времени я уже вставил стекла и повесил занавески. Им не удалось ничего увидеть. Тогда они решили постучать в дверь, спрятаться в кустах и посмотреть, кто откроет. Старший из них подошел к двери и поднял руку… но едва кулак мальчика коснулся двери, как тут же открыл ее я, словно за дверью стояли и ждали этого стука. Я зафиксировал его. «Эй, дедушка, отпустите его. Мы ничего не хотели сделать плохого. Мы просто хотели посмотреть, кто поселился в этой «могиле»?» - в меня даже яблоком швырнули. Я отпустил взглядом мальчишку и повернулся ко второму: « в могилу, говоришь, хочешь заглянуть?» хоть меня и разозлило это, я чувствовал, что мальчик нездоров. В его правую половину живота словно кольнули ножом. Он свернулся в клубок, громко охая от боли. Вскоре его отвезли в больницу. Ему сделали операцию. Лопнул аппендицит. Врачи его буквально вытащили с того света. Все считали, что я в этом виноват. Мне нужно было уйти из деревни. И как раз разразилась гроза с громом, с ливнем, с молниями, раскалывающими небо пополам. Одна из таких молний угодила в домик на окраине улицы. Даже с противоположного конца деревни было видно, как домишко горел, словно свечка. Пламя рвалось в небо. Затем всё около домика накрыл густой черный дым. А когда он рассеялся и гроза кончилась, было видно, что от домика ничегошеньки не осталось: ни золы, ни обгоревших головешек, только голая, ровная земля. Я затерялся в толпе и смотрел на клочок голой земли, на которой до сих пор ничего не растет. Они говорили, что не к добру у нас поселился тут сосед из «могилы». И я не выдержал: « все мы будем в могиле». В течение нескольких дней никто из соседей на улице без надобности не появлялся. Бабули не проводили вечера в разговорах. Вся улица словно погрузилась в сон – тяжелый, долгий, страшный. Я удалился так же незаметно и тихо, как и появился. Затем я поселился в цистерне. Помолодел и продолжал поиски. Я нашел твою иномарку. Но владелец уже был другой. Ты её продал. Но из нее я выкрал те странички, которые ты называешь магическими. Это шикарный, познавательный материал для такого ученого, как я. Я стал искать в них те чудодейственные компоненты, благодаря которым я воскрес из мертвых и стою сейчас перед тобой.

Зубная боль ни с чем не сравнима. Можно всю ночь прыгать на стену. Но она лишь в одном месте. Антон рассказывает мне все это, и я чувствую зубную боль оголенных нервов во всем теле. Видение, галлюцинации или бред сумасшедшего?

- В том ресторане, где мы познакомились, я не сразу узнал тебя. Я понял, что ты мой хозяин лишь тогда, когда ты мне рассказал про обряд, который ты провел. С того момента, когда ты это сделал и до того, как мы встретились, прошло восемь лет. Я искал тебя восемь лет…

- Прекрати!... Хватит!... нет, нет, нет. Ты несёшь чушь! Бред. Нет. Нет. Нет. Этого не может быть…

- Чего же ты боишься, Серёжа?

- Я не знаю. Я не знаю! Ты сошел с ума. Ты спятил. И это все – сон…

- Ах, сон???

Антон бросил мне газету, датированную тем годом, когда мне было семнадцать. В ней напечатана фотография раскопанной могилы. Власти представили это дело, как акт вандализма одной из сатанинских групп. На ограде были нанизаны резиновые перчатки, которые я там оставил. Сопли свечей. Зеркала от пудрениц. Мои…

Но я все равно не верю. Это злой розыгрыш. Это игра на моих предрассудках.

- Почему ты мне раньше не рассказывал?

- Ну, представь, что ты узнал бы обо мне в тот же вечер? Ты бы просто-напросто убежал. А мне энергия твоя нужна. Я выкачиваю у тебя всю твою сущность. Я завтракаю ей. Обедаю и ужинаю. Если умрешь ты, то умру и я. У нас одна аура на двоих.

- Ты хочешь сказать, что ты – живое существо?

- Нет. Потрогай пульс.

- Отвали от меня. Не подходи!

- Да, успокойся ты!

В три прыжка я выбежал из vip зала. Бежал коридорами, врезаясь по пути в посетителей. Я боялся обернуться. Я бежал прочь. Куда я бежал, я не знаю. Ступни онемели, и я снял ботинки. Носки. И босиком побежал дальше. Я бежал всю ночь без остановки. Я бежал не от Антона, а от самого себя. Я не могу жить с этой мыслью. Мне необходимо выработать организм на износ, и умереть. Если я умру, то умрёт и Антон. На меня нахлынула идиотская мания преследования. Мне казалось, что он постоянно где-то рядом. Он не отпускает меня. Он следит за мной, и я не могу оторваться. Я бежал, пока меня не стошнило. Я блевал на ходу. Рвотные массы обливали мостовую плотной, густой струёй. Я наступал в них босыми ногами. Проскальзывал, падал. Чуял утробный запах того, извергал наружу желудок. Вставал. Блевал и снова бежал. Глаза режет солью от пота. Меня, истощенного, бросало из стороны в сторону. Везде мне мерещится пьяная, кашляющая Даша. Вот она мстительно смотрит на меня. Через несколько метров она зовет меня. Еще несколько метров спустя, она стоит передо мной с окровавленным черепом и гниющими паклями волос.

- Прочь! – кричу я, - убирайтесь все вон!

Но крика не получается. Организм садится. Нужно остановиться и отдышаться. Но я двигаюсь дальше. Перебираю ногами. Собираю плечами столбы. Шаг вперед – четыре по кругу. Вспахиваю асфальт носом.


То кладбище, где я проводил ритуал, сильно изменилось с тех пор. Были выделены средства, чтобы огородить территорию кирпичным забором. Облагородить дороги. Нанять сторожа. Было жутко темно, и я искал могилу с зажигалкой. Но я упрямо шел вперед. Ограды. Холмики могил. Кресты. Кресты. Кресты. Сырость. Вся моя жизнь – это одно сплошное кладбище. Вот она – развороченная могила. С фотографии на надгробной плите на меня строго смотрел мужчина – я поднес пламя зажигалки поближе – Антон Абакумов! Дата рождения. Дата смерти…

Антон Абакумов – лицо с могильной фотографии. Какой же я идиот. Даун. Лох. Остолоп. Я пал на четвереньки и судорожно рыл землю ногтями. Я рычал, как тот мальчик из психиатрической больницы, который нечеловечески грыз линолеум. В меня поселился бес глобального помешательства. Я рыл могилу, чтобы закопать в ней эту чертову фотографию. Эту ухмылку. Или закопаться самому. Я опустошен своим бессилием. Вонь стоит ужасная. Я хочу блевать снова. Но блевать уже нечем. Желудочная желчь. Она, как кислота. Она проедает мои внутренности, как тысячи язвенных точек. Внутри все жжет, словно я проглотил свой офисный кактус! Но я не останавливаюсь. Мне нужно изничтожить свой организм, чтобы он не достался Абакумову. Брюки протерты до дыр. Колени избиты в кровь. Я весь в глине и в крови. В поту и в блевонтине. Я рву на голове волосы грязными руками. Мне причудились маленькие, красные черви мотыля, извивающиеся из-под ногтей. Я рычу. Я рыдаю. Я – в бешенстве. Я создал чудовище. Чья-то тяжелая рука пнула меня за плечо… Я, в ужасе, падаю на спину и пячусь назад. Босые ноги вязнут в могиле. Меня словно засасывает трясина кентервильского болота. Тыльной стороной ладони я защищаю свое лицо. Ободранный локоть рвётся вперед. Старый, кривой смотритель со спутавшейся бородой светит мне фонариком в глаза.

- Сынок, я сейчас собак спущу, - кричит он.

Его голос сверлит мое сознание тупым сверлом:

- Уходите отсюда! Я выпустил дьявола! Мне нельзя жить!

- Да, что стряслось-то, сынок?

- Вы, вы, вы, - мой голос дрожит, - вы не понимаете. Это, это, это Антон Абакумов. Господи, господи, господи. Свят, свят, свят. Боже мой, Всемогущий! Да, святится имя твое!

Я тихо брежу скороговоркой. Я судорожно пытаюсь показать на шрам, на фотографию, на себя. О «лазарете» уже знают все, даже насекомые. Я пытаюсь сказать старику, что человек, создавший эту секту – мертвец. Ходячий кошмар, у которого ледяные, разлагающиеся, мышцы. Он манипулировал мной с самого первого момента. Он всегда держал меня рядом, как собачонку на поводке. Он не отпускал меня. Потому что ему нужен я. Моя сущность. Моя жизнедеятельность.

Я задыхаюсь. Я кашляю. Я не могу успокоиться. Да и можно ли успокоиться в моей ситуации? Смотритель помогает мне подняться, но я упираюсь дальше. Я паникую. Я не могу взять себя в руки. Плащ свернулся халатом вокруг моей шеи и душит. Но я не замечаю его. Страх такой, что мне хочется наложить в штаны.

Мне казалось, что вся кровь, текущая по аортам моего организма, стеклась в голову, словно с результате эрекции. Моя голова была там, где изначально должен находиться мужской детородный орган.

Старик хлещет меня по щекам грубыми ладонями, а я сквозь слёзы и грады пота кричу ему:

- Вы не понимаете! Скоро все погибнут! И во всем виноват я!

Он поливает мне лицо из фляжки с самогоном. Он наверняка жалеет, что сейчас рядом под рукой нет смирительной рубашки для психов.

Я цепляюсь своими тощими длинными пальцами в глину могилы.

- Сынок, рано тебе еще в могилу!

- Нет. Нет. Нет. Не может быть. Не может быть.

Не может быть, чёрт побери! По-моему это самая страшная расплата за мое грешное прошлое. Я украл эти чертовы странички из библиотеки. А воровство – тяжкий грех. Вся моя жизнь пошла кувырком из-за них. Из-за этих долбаных страничек, которые не поддавались ксероксу. Будь проклят тот день, когда я пошёл в библиотеку. Будь проклят тот день, когда я вообще научился читать!

Преступление – это миг, о котором будешь жалеть лучшие годы в своей жизни. Это всего лишь миг….

Сырость тумана. Ледяная слякоть глины. Пот и кровь. Слёзы и блевотина. Всё смешалось в одну огромную пиццу. И этой пиццей был я. Безмозговый, жалкий говнюк. Любовь – это человеческий порок, похожий на рак желудка. Насмешка господня. Дружба – это скучное и нелогичное понятие, на которое можно только блевать. Кашлять. Чихать. Уважение – сгусток гноя лести и безжалостного подхалимства. Секс – это лишь глупый набор охов, стонов и гримас в процессе взбивания могильной глины босыми, кровавыми ногами. Предательство… Предательство и ложь. Пот и моча, которая у тебя в трусах. Вонь и брань. Самогон и срань. Подставы и недомолвки.

Я калачу кулаками гранитную плиту с ухмылкой Антона. Я хочу, чтобы он сгинул вместе с этой сучкой Дашей. Кожа на костяшках быстро лопается. Кровь брызжет во все стороны. Кости ломаются. Боль. И я бью локтями. Плита треснула пополам вместе с моей душой. Я встаю и бью коленями. Ступнями. Я словно вколачиваю свою ярость.

Свет от фонарика разрастается, будто под действием увеличение мощности. Всё кладбище окутано одной сплошной пеленой яркого света. Напряжение давит на электрическую лампочку, и она взрывается. Свет выключили…

Света нет…

Мой статус OFF…

Настоящая дружба – это лишь одна сплошная подстава, над которой до поры до времени тешится твой мертвый брат. Он хохочет так, что его мерзкая глотка выбрасывает отхаркивание внутренних органов дыхания. Отбросы органов пищеварения. Это костёр, брошенный тебе за шиворот. Это комбайн для шинковки твоего органа зрения. Это простой велосипедный насос – надувательство.

Отвратная смесь уксуса и нашатыря, взбитая мясорубкой-блендером, отточенной рапирой вонзается в твой мозг. На подсознательном уровне я чувствую, что меня пытаются вытащить из комы. А я не хочу приходить в себя. Я боюсь этого. Я не знаю, что будет дальше, и я боюсь. Меня снова бьют по щекам. На сей раз легонько. Мой рефлекс сработал. Я открыл глаза.

Комната походила на «сторожку» смотрителя. Старик грустно улыбнулся:

- Та могилка - проклятое место. Я видел много разного подле неё. Но, сынок, твой концерт чуть не довел меня до инфаркта.

Всюду мне мерещатся черви и навозные жуки:

- Бать, у тебя есть чё?

- А как же?

Я сел на койку. С меня медленно сползли две старые засаленные телогрейки, пропитанные соляркой. С пятнами чёрной смолы. Видимо в этой телогрейке хозяин когда-то растапливал гудрон на костре.

Стол застелен пожелтевшими газетами. Сверху них – мутная бутыль. Тарелка с картошкой, посыпанная изумрудным укропчиком. От нее теплый пар – она только что с огня. Рядом помидорчики, огурчики, селедочка. Кружку самогона я опустошил быстро. Молча. Даже не чокнувшись.

Немного согрелся.

Черви исчезли. В крохотной «буржуйке» потрескивают сахарные дрова. Я втягиваю сигарету и замечаю, что кончики пальцев не перестают трястись.

- Поешь, сынок, - голос старика настолько теплый, что напоминает мне голос моего настоящего отца.

Я отказываюсь. Я хочу или умереть или, по крайней мере, напиться.

- Поешь, поешь.

Когда мужчину осаживают трудности или приходит беда, а он уходит в запой – это первый признак его слабости. Я никогда не считал себя слабым. И в запое я уже был.

По словам старика, я провел у него в сторожке без сознания около двух недель. Я не поверил ему и вышел на улицу. Лежал снег. Зимой темнеет рано. За это я и не люблю зиму.

Я клевал картошку:

- Бать, а меня искал кто-нибудь?

- Нет, сынок. Никого не было, - протянул он.

- Ну, а в Москве ничего странного не произошло?

- Да, вроде нет. Всё так же, как и было. Откуда мне знать. Ты на хлеб налегай. Хлеб у меня душистый. Бородинский.

Значит, Абакумов еще свой смертоносный газ не выпустил. Чёрт, я теперь не знаю, как и называть-то его. Труп ходячий. С живой тварью внутри. Я знал, что мне необходимо что-то предпринять. Но я не хотел. Честно говоря, я хотел поступить, как трус и уехать в свой город. Начать новую жизнь. Создать там новый «лазарет». Но мне не хватило духу. Духу для подобной трусости.

Я спросил у старика, нет ли у него телефона:

- Родственники волнуются, - я снова лгу.

Я набрал номер Абакумова… Теперь он для меня имел иной смысл.

В трубке долгие, длинные, протяжные гудки. Ему нужен секретарь. Я жутко волнуюсь. Лучше б я никогда не пытался подкопаться к тайнам Абакумова. Уж лучше б я с ним вообще никогда не встречался. Но в семье – не без урода. Кто-то постоянно пытается испортить жизнь себе и другим. Раньше подобные звонки были обычным делом, но теперь это приобретает другой характер. Я не знаю, что я скажу ему. Я еще не готов к этому.

- Алло, - отзывается Абакумов. Все-таки он отзывается.

Я молчу. Сердце ушло в пятки.

- Алло, - повторяется на другом конце провода.

Я подло молчу. Трясутся колени. Пустошь.

- Алло. Это кто это там так шутит?

Я молчу. Я боюсь.

- Алло-О. Серега это ты?

Мне снова мерещатся черви. Я парализован страхом. Он меня не отпускает. Я молчу, словно мне снова пятнадцать и я не знаю, где на карте находится Суматра.

- Как я рад тебя слышать! – язвит Антон, - мы думали, что никогда больше тебя не увидим. Надеялись. Ты был так напуган. Не обосрался? Надеюсь, ты никому не рассказал обо мне? Ведь ты же обещал. Ты помнишь, брат? А еще не забудь, что завтра все станут бессмертными. И прошу тебя: не лезь не в свое дело. В этом нет необходимости.

На что мне хватило мужества, так это лишь на одну фразу:

- Почему-то мне кажется, что завтра все закончится.

- Где ты? Я пришлю за тобой Дашу.

Я бросил трубку. Пока я жив, то буду биться с Абакумовым до последнего вздоха.

Когда старик уснул, я надел его ботинки на босу ногу. Мстительно похитил ружье и побрел по снегу. Когда оружие выдают тебе в боевой части – это в порядке вещей. Ведь это война. А в мирное время, в тихом городе поднять ружьё – это совсем другое. Чуть больше двух килограммов железа, в состав которых входит абсолютное могущество. Это инструмент вершения справедливости. Уравнивание живой силы противника. Денег у меня не было. Всё, что было из наличных я оставил старику, хоть он этого не просил. Поэтому я пошел пешком.

Все твои терзания, творческие порывы и озарения, в конце концов, сводятся к одному лишь месту. Богат ли ты, беден? Добился ли ты чего в своей жизни или нет? Ты в любом случае придешь к последней своей обители. Ровненькая яма два на два. И гроб без системы отопления. Я прохожу мимо разных людей. При жизни они все были разные, как отпечатки пальцев. А сейчас…?

И надо же мне было из тысяч могил выбрать могилу с алхимиком, который боялся лишь одного: что его достанут из-под земли. Нелепица.

Говорят, что биатлонисты – новички, с непривычки, винтовкой набивают себе шишки на затылке и синяки на тазе. А мне ружьё, спрятанное под плащом, отбило все бедро и мешало ходить, как плохому танцору.

Абакумов не уводил у меня девушку. Он не занимал у меня денег. Он не жил у меня, а я не жил у него. Из-за чего ещё можно поругаться с другом? Но я иду к нему, чтобы вернуть на свое законное место. В могилу.

Ночь тихая. Этот участок шоссе не освещается до сих пор. Изредка проносятся машины. Мне видится, что они все одинаковые. Одинакового цвета – черного, как ламинированный котофалк. Одинаковый свет. Совсем еще далеко. Уже близко. Теперь он рядом и слепит. Чуть дальше. Совсем далеко. Одинаковая, тяжелая музыка. Совсем еще далеко. Уже близко. Теперь она рядом и глушит. Чуть дальше. Совсем далеко. Тихо. Умеренно. Громко. Умеренно. Тихо. Ветер треплет мне волосы. Дуло ружья отбивает мне мошонку. Завтра перед моими глазами пронесется вся моя жизнь.

Бабушка – активистка, сдавшая меня в отделение милиции, увидела перед собой не мастеровитого актёра, а самого настоящего сатану. Концентрированная злоба. Это оказалось его реальным лицом. А вот в другое время он был как раз актёром. Он ловко притворялся моим дружбаном и лидером, ведущим за собой толпы незнакомых людей. Все обман. Чтобы питаться мной. И продолжить свое существование. Всё ради меня.

Всё то, что мы создали с ним – это лишь для того, чтобы мне было интересно. Чтобы я жил энергичным, а не чах, как три розы, обработанные химическим раствором. Если бодрый дух будет у меня, то бодрый дух будет и у него. Если я всем доволен, то и он всем доволен. Как странно: а ведь ему наплевать на «лазарет» по большому счету. Ему по хрену природная доброта, этикет, вежливость. Ему насрать на Дашу. Тем более на Алю. Вот для чего он ее нашел. И никакого сюрприза он мне не хотел сделать от души. Алхимия? Да, наверняка ему до колокольни на эту алхимию! Есть лишь такое понятие, как пища. Еда. Ням-ням. И эта пища – я. Я поросенок, которого откармливают, согревают, лелеют, чтобы к осени зарезать.

Мне вот дико интересно – а что было бы, если бы дождь не пошел тогда и я дождался бы его, когда он вылезет из могилы. Уверен, в тот момент я бы так не паниковал. Хотя по его словам он был подвержен беспредельной агрессии. Может, он попросту съел бы меня?

Я вернулся под утро. Сразу к Антону я не поехал. Я знал, что сейчас я слаб. Нужно хотя бы выспаться. Я поднялся на свой этаж к квартире. Но, оказалось, что ключи от входной двери я где-то выронил. Я сел на лестницу. И уснул, крепко сжимая ружьё. Соседи пробегали мимо, думая, что я пьяный. Мне нет на них никакого дела, как и им до меня.


Почему-то мне кажется, что сегодня все закончится.

Оживись, ёптыть.

Я вышел из своего подъезда в спальном районе.

Я не могу надышаться. Может из-за того, что сегодня выходной. Хотя меня немного раздражает яркое отражение света от снега. Я слегка прищуриваюсь. Почему-то такую погоду называют новогодней. На дворе ни ветерка. Ветки деревьев еле выдерживают на своих тонких прутиках громадные массы снега. Детишки резвятся на ледяной горке.

Мне сделалось плохо. В горле какой-то комочек. А прохожие проходят мимо. Мне ужасно плохо.

Я хочу крикнуть о помощи. Но так бывает во сне. Связки напрягаются, а звука никакого не источается. Я напрягаюсь ещё сильнее. Чувствую, как выступили жилы на коже шеи. Лба. Прохожие проходят мимо. Я начинаю их тихо ненавидеть.

Может все-таки не идти к нему? Что если он прав и я вмешиваюсь не в свое дело?

Теперь майка еще и промокла. Мне бы вернуться обратно в этот чертов подъезд. С обшарпанными стенами и горами окурков. Прошуршать по ступенькам с засохшими плевками. Взломать квартиру и уставиться в телевизор с матчем английской премьер лиги. Но в этот выходной день все должно закончится. Я это знаю. И мне нужно идти. Идти и спасать их. Спасать прохожих. Спасать их от собственного бессмертия. Глупость. Какая же это глупость…

Но я не могу пустить всё на самотек. Я заварил всю эту кашу. И «будь, что будет» - не для меня.

Я взглянул на детишек и пошел к магистрали. Ну, надо же, а? вот так вот быстренько и пронеслась вся моя житуха. Всё, что можно было вспомнить, я вспомнил, пока шел к Антону. По дороге меня чуть не сбил рефрижератор. Я стою в нескольких шагах от входа в клуб. Мне кажется, что эти двери поют. Сладкую песню. Манящую. Притягивающую. Я задираю голову вверх. Снежинки осаживают моё лицо. Неужели, я так боюсь зайти в свой родной клуб? Я создал его. Я жертвовал собой. Своей репутацией. Своим здоровьем. Я жертвовал всем, о чем когда-то договаривались с Антоном. И полный провал – все пропало.

Я пошел внутрь, лишь потому, что я замерз. Мне нужно согреться. Я продрог так, что даже соски начали чесаться. Замок на дверях сорван. Вероятно, здесь уже побывал ОМОН. В клубе пусто. Я иду и слышу под ногами хруст мелкого мусора. Это помещение походило на заброшенный дом, предназначавшийся под снос. Надо же как тут все запущено. Без меня. Я пытаюсь хоть кого-то отыскать. Но в зале никого нет. В баре никого нет. Стулья поломаны. Сцена осыпана осколками стаканов и бутылок. Я кое-как отыскал рубильник и включил свет. У меня было предчувствие, что если я открою дверь VIP-зала, то за ней будет стоять толпа моих старых знакомых алхимиков и дружно скандировать: «сюрприз!».

Но ничего подобного не произошло.

Я осторожно зашел в нашу лабораторию. Здесь, как всегда, пахнет кориандром и горелым спиртом. В неосвещенном углу слышится глухой прицельный стук. Это Абакумов, как ни в чем не бывало, метает дротики в мишень «дартс»… Его рукава спущены. Они символично указывали на то, что «лазарет» закрыт. Секта распалась.

- Они все распиханы по больницам, Сережа, - сухо произносит Антон.

Он даже не смотрит в мою сторону. Он говорит будто со стеной, в которую целится. Он даже не приветствует меня. Как мне реагировать на такое отношение? Я останавливаюсь от него в десяти метрах:

- Где твой газ, Абакумов?

За все это время я впервые обратился к нему по фамилии. Его это явно расстроило. Потому, как он развернулся и метнул дротик прямо в меня. Не смертельно, но жутко неприятно.

- Мазила, - проворчал я и стал готовиться к следующему дротику.

Антон выплыл из тьмы. Он нисколько не изменился в отличии от меня. Он – розовощекий. С глубокими морщинами. А я бледный и уставший. Он запрыгнул на сцену, где танцевала Аля, а я проводил ритуал по исцелению однорукой Леры. Над ним горит одна единственная лампочка. Антон бросает мне вызов. Он не сильнее меня. Он – моё подобие. Бой должен быть интересным.

Но я ведь с ружьем.

И вот мы стоим под лампочкой. Смотрим друг на друга. Антон считает, что своей уверенностью он уже меня победил.

- Зачем ты пришел? - спрашивает Антон.

- Сначала ответь на мой вопрос. Где газ?

- Я сожалею, что так вышло. Я решил попробовать его на алхимиках, которые были в клубе. Но все почему-то отравились. Врачи считают, что у них атипичная пневмония.

- И после этого ты смеешь распылить газ над городом?

- А почему – нет? Люди начнут задыхаться и умирать прямо на глазах у всех. Вот будет паника. Арабские террористы отдыхают.

Я не знаю, что ответить на такое заявление.

- Эх, Сережа. Видел бы ты сейчас свое лицо. Я пошутил, придурок. С ребятами все в порядке. Они проходят реабилитационные процедуры. Они стали бессмертными. Правда, они еще об этом не знают. Отходняк оказался тяжелым. Но им не привыкать. Они будто с похмелья.

Антон продолжает пороть чушь. Мне надоедает его слушать. Я пришел сюда с одной – единственной целью – завалить его. Он прекрасно об этом знает. Поэтому, я принимаю решение и достаю ствол.

- О, боже, что это? – Антон явно не ожидал такого сюрприза, - это же ружье. О, боже, что ты собираешься делать? Ты хочешь убить меня? Не вижу логики. То ты меня воскрешаешь, даруя мне жизнь, то ты у меня ее забираешь. Хозяин. Перестань. Или определись.

- Где? Газ? - я демонстративно снимаю ружье с предохранителя.

- Стоп, стоп, стоп, приятель, - Антон пятится назад, - газ будет рассеян сегодня ровно в восемь.

- Где? Отвечай!!!!!

- В подземке. В центре Москвы. Газ сильноконцентрированный, и по моим расчетам он будет распространятся по всему метро. Поднимется на поверхность. И развеется на улице. Народ немножечко попаникует. Но потом все придет в норму. Пойми – это величайшее благо.

- Как он попадет туда?

- Его пронесут.

- Кто пронесет?

- Хм…. Даша.

Проклятье. Все-таки он облапошил ее. Ну да ладно. Теперь я все знаю. И мне нет смысла оставлять его в живых. Я стреляю.

Ударной волной Антона выбило со сцены. Он упал на лабораторные сосуды, охая от боли. Весь мой гнев, всю мою ярость, которую я так и не смог выпустить там, на кладбище, собралась здесь – в единственном выстреле. Раньше я себе не мог и представить, что вся история сведётся к такому нелогичному концу. Я бредил другом. Я мечтал о нем всю свою жизнь. А теперь… А теперь я просто застрелил его. Хладнокровно. Без тени эмоций. Буд-то получаю за это гонорар киллера. У меня даже руки не затряслись. Потому что я убил не живого человека. Я убил монстра. Нелюдя. Он умер уже давно. Поэтому – это не считается преступлением. Вот он лежит. Охает. Вздыхает. Дрыгается в предсмертных конвульсиях. А я подхожу совсем близко. Ствол ружья испускает еле заметный дымок. Я стою над телом Антона и возношу оружие, чтобы произвести контрольный выстрел в голову. Но вздохи Антона плавно переходят в смех. Смех перерастает в хохот. Оглушительный и омерзительный. Я не понимаю, что происходит. Закралась мысль, что его таким образом не убить. А он лежит. Хихикает. Хохочет. Ему весело:

- Сережа, ты что подьебал меня? Что это?

Я абсолютно не понимаю, в чем, собственно, дело? Я пячусь назад. Он уверен в себе. Слишком.

- Черт возьми, Серега. Ты – полный отстой.

- Что смешного?

- Ты туп, как пробка. О, - он постучал костяшками по своему темечку, издавая пустой звук, похожий на бубен шамана, - это соль. Ты вздумал убить меня солью?

- Чего? Соль? Какая соль?

Ну, надо же, а? Действительно – соль. Ружье кладбищенского сторожа заряжено солью. Я протащил это ружье черт знает, откуда, а посмотреть, чем оно заряжено у меня не хватило ума.

Антон гогочет. Антон грузно, медленно, но поднимается. Он смотрит на рваное отверстие от выстрела и хихикает. Его смех такой задиристый, что мне хочется хихикать вместе с ним. Мне хочется смеяться над самим собой. Я вскрою себе вены, если всё закончится этим хихиканьем, и мы помиримся.

Он мечет в меня еще один дротик.

Мира не будет.

Попадает в живот, но не втыкается. А отскакивает, как от стенки горох.

- Почему, ты вдруг стал таким злым? Почему ты хочешь навредить людям, Антон?

- Они не совершенны. Черт. Как же щиплет.

- А ты совершенен.

- А я совершенен. Скажу больше – я гений.

Кто бы сомневался. Такого гениального зомби еще никогда не было. И не будет….

- Да, ты, просто куча дерьма, понял? Антон.

Мы забрались на сцену. Это символично для последнего поединка. Он молчит. Я молчу. Мы не двигаемся. Если он – отображение меня, значит он умеет драться так же, как и я. Если он питается моей аурой, то мы с ним одинаково сильны. Бороться бессмысленно. Он знает искусство ведения боя: тактику, стратегию, нанесение ударов, раскрывание, заманивание, группировка. Он знает всё это, потому что это знаю я. Мне предстоит битва с самим собой. Я это понимаю. Тактически грамотно было бы стоять и не шевелиться. Мы напряжены, но не показываем вида. Мы предельно сконцентрированы, но не показываем вида. Спровоцировать наступление атаки может всё: даже еле заметное движение мизинцем. Наши руки опущены по швам брюк. Мы синхронно отрываем правую ногу от сцены и перемещаем ее в сторону. Мы медленно крадемся по краю. Двигаются только ноги. Стоит мне убрать взгляд от него, то он нападёт. Стоит ему отвлечься, то нападу я. Мы осторожно кружимся. Выжидаем. У кого первым не выдержит терпение? Если бы мы сейчас стояли в центре ринга под пристальным вниманием тысячи пар глаз и миллионов у экранов телевизоров, то нас бы давно уже освистали и забросали тухлыми помидорами. Они пришли, в надежде увидеть зрелище. Шоу. Показуху. Но нам с Антоном не до красоты боя. Мы работаем на результат. Мы оба понимаем, что спор должен закончиться одним ударом. Кто быстрее? Мы всего лишь осторожно перешагиваем по часовой стрелке по периметру круглой сцены. Так проходит три минуты. Стандартное время боксёрского раунда. Но боюсь, что здесь победу по очкам не присвоят. И мы еще ничего не предприняли. Чувствую, как потеют мои ладони. Я незаметно для противника, пытаюсь сделать несколько глубоких вздохов, чтобы утихомирить сердцебиение. Я очень зол, но мне нельзя поддаваться на провокации. Мой гнев Антон вполне сможет использовать против меня. Четыре минуты. Мы кружимся. Но это далеко не танго. Упорно молчим и не подаем вида отчаяния, словно блефуем в карточной игре. Чрезмерное выжидание может привезти к потере концентрации. Кто же из нас перегорит? Я сейчас не выдержу. Эта нагрузка посильнее физической. Это перегрузка. Но если не выдержу я, то не выдержит и Антон. Пять минут. Мы уже намотали не один десяток кругов. Я рефлекторно ожидаю удара гонга. Меня начинает сбивать с толку шуршание подошвы. Я даже боюсь моргать ресницами. Чтобы он не услышал. Шесть минут. Антон устраивает мне ловушку – расплывается в той же наглой ухмылке, которая была на могильной фотографии. Он прекрасно знает, как я её ненавижу. Презираю. Я хочу разбить её плотным хуком справа. Но нельзя. Это замануха. Он это ожидает и припас противоядие. Семь минут. Мышцы бедер одеревенели. Напряжение изометрии. Это все равно, что толкать мертвую бетонную стенку. Толкать ладонью вторую ладонь. Восемь минут. Это словно на учениях по строевой подготовке в армии. Ступня находится параллельно поверхности плаца на расстоянии двадцати сантиметров. И в такой позе нужно простоять не менее пяти минут. Лишь потом можно поменять ногу. Через полчаса заболеют брюшные мышцы. Будут ныть бедра. Стонать колени и икры. Но раз Антон полное подобие меня, значит, он тоже устал. И потихоньку теряет бдительность. Готов ли он к нападению? Вряд ли. Он готов к обороне. А я готов и к тому и к другому. Десять минут. Мы синхронно начинаем двигаться быстрее. Его подбородок вытягивается вперед. Его лицо наполнено угрозами. Он устал бездействовать. Все-таки я вынуждаю его ошибиться. Хоть он и умеет делать все, что умею делать я, но мастерство и опыт не пропьешь и не проебёшь. Он делает два шага вперед. Я делаю два шага вперед. Синхронно. Выпад. Прямой удар левой рукой. Наши кулаки бьют кость в кость. Таким способом каратисты ломают кирпичи. Мне немного больнова-то. Значит ему тоже. Я прошел через армию, а он нет. Я умею терпеть. Переносить все тяготы. Удар справа. Кулаки снова встретились. Двенадцать минут. Если я бью локтем, то и встречаю и его локоть. Если ухожу в блок, то и он уходит в блок. Наши кулаки постоянно встречаются. Невероятным, мистическим образом я чувствовал, что бьюсь со своим отражением в зеркале. Движения корпуса симметричны и абсолютно одинаковы. Тринадцать минут. Я пытаюсь ускорить темп, в надежде, что противник не сможет выдержать такой прессинг. Но он успевает делать точь-в-точь то же самое, что и я. Четырнадцать минут. У меня для него сюрприз. Если он успевает за моими руками, то в бой я пускаю ноги. Кость в кость. Мосол в мосол. Пятнадцать минут. Колено бьет в колено. Стопа в стопу. Если я ему бью подъемом в ухо, то и он мне бьет подъемом в ухо. Шестнадцать минут. Темп не снижается. Мы словно две одинаково запрограммированных машины с электронными мозгами. У меня на подходе вторая волна нервозности. А у Антона на лице безмятежность, как у пастуха на лужайке. Он просчитывает все мои козыри. Он разгадывает все мои хитрости. Я бью головой. Он бьет головой. Лбы трещат! Но никто из нас и не думает сдаваться. Семнадцать минут. Даже самые великие мастера единоборств вряд ли смогут повторить наш бой. Зрелищность ниже среднего. Но продуктивность высока, как Останкинская башня. Мы измотаны. Можно ли будет полноценно существовать после этого поединка, я не знаю. Если погибну я, то погибнет и Антон. Вот что оказалось моим настоящим жизненным предназначением. Вот в чем смысл моей жизни. Она получилась насыщенной и интересной. И если сегодня все закончится; если сегодня мне суждено погибнуть, то мне уже будет не стыдно за бесцельно прожитые годы! Двадцать минут. Как двадцать лет. Это не закончится никогда. Я слабею. И жить мне осталось на одну затяжку. Я не выдерживаю. Мне нужно менять тактику. Чувствую, что я на пороге фиаско…

**************************************************************


«Лазарет» распался. Уже нет таких рвений, как раньше. Даже в той же Америке, которую мы так не любим, существуют отряды бойскаутов. В России таких организаций нет. Были когда-то пионеры. Молодежь гниёт в ночных клубах, глохнут на концертах звезд эстрады, бесится на футбольных матчах. Она неуправляема. В «лазарете» была дисциплина. Порядок. Были игры, которые помогали, как тимуровские. Сейчас этого не происходит. Мне тридцать восемь. Мой организм сразила болезнь Панкирсона. Это профессиональная болезнь бывших боксеров. Ведь каждый пропущенный удар в голову – это микросотрясение мозга. Теперь моя башка непроизвольно дёргается из стороны в сторону. Хотя это нехарактерно для моего возраста. Что бы там не говорили, но временами я жалею, что сейчас нет рядом человека по профессии Антон Абакумов. Он бы вылечил бы этот мой недуг. Я так и не брился с тех пор. У меня длинная борода с проседью, как у Маркса. Я у себя дома. Кушаю сдобную булочку с изюмом и запиваю молоком. У меня остался след от этой странной истории, длящейся много лет. Это шрам на моей руке. Даже татуировку можно вывести, если она тебе надоела. А эти рубцы уже никогда не сотрешь и не забудешь про них. Это смерть Али. В муках. Смерть Пашки Лимона. В сладком сне. Смерть Носфератоса.

По статистике на Земле живет около шести миллиардов человек. Следовательно – это шесть миллиардов судеб, отведенных им свыше. Каждый из нас внес свою лепту в эту статистику. Каждый. Я тоже внёс свою частичку. Это одна миллиардная крохотная частичка. И если уж, ты, дорогой читатель, дочитал эту муть до конца, а не отбросил ее подальше со словами «кого ебёт чужое горе»; если ты проникся моей судьбой – одной из шести миллиардов; если эта нудятина была тебе интересней, чем прочтение свежих газетных новостей в вагоне метро; то только тебе – слышишь? – только тебе, и никому другому – я расскажу: с каких пол я стал верить в мистику. Но прежде ты должен признать одну вещь. Без страха. Без сомнений. Бессмертие существует. Это не сказки. Но ты должен признать, что тебе – лично тебе – оно не нужно. Безусловно, ты думаешь только о себе. Как набить карман и свое пузо. Ты никогда не будешь жить для других. Ты должен признать, что конечная станция твоих терзаний, порывов, творческих озарений – это лишь яма длинною в два метра. Откуда я тебя потом достану. Кем бы ты не хотел стать в жизни. Кем бы ты уже не стал в этой жизни. Сколько бы тебе сейчас ни было бы лет. Признай! – что это когда-нибудь случится. Когда-нибудь тебя похоронят. Так зачем же тебе боятся того, что неизбежно!? Зачем!? Бояться нужно не смерть. Бояться нужно списка того, что ты еще не сделал в этой жизни. Другой жизни не будет. Весь этот бред о жизни после смерти – это не про тебя. Поэтому поклянись! – что ты больше не боишься старухи в черном плаще, и с острой косой.

Я никогда не верил в мистику. Не верю и сейчас. Потому что алхимия – это не мистика. А вполне объяснимая наука. Она появилась раньше, чем химия, которую преподают в общеобразовательных школах. Но почему-то церковь запретила ее.

Но был. Был момент, когда даже видавшие виды фокусники. Не смогли бы объяснить то чудо, которое со мной произошло. Мне пятнадцать. Тренер узрел во мне какой-то там талант. Чушь полная, нет у меня никакого таланта. Мне десять. Отчим ставил меня перед зеркалом и заставлял биться со своим отражением. Он говорил, что если я смогу ударить свое отражение по лицу, то стану великим бойцом. Ведь как бы ты не старался, каким бы быстрым ты не был, и резким, как понос, ты все равно будешь лупить лишь свои же собственные кулаки. Другими словами, отчим тренировал меня для того, чтобы я научился скорости. Я должен был бить с такой скоростью, какая обгонит отражение. И у меня получилось! У меня получилось на полмгновенья остановить время. Как? Я и сам не знаю. И мало того, что я попал по лицу «противника» и зеркало разбилось. Так я ещё и сам в нокаут ушел. Первый нокаут в своей жизни. Когда очнулся, я упорно заставлял себя не верить ни во что сверхъестественное. Именно заставлял. Потом этот трюк с остановкой времени я продемонстрировал на тренировке своему тренеру. Вот тогда-то он и посчитал, что у меня талант.

Но этого было недостаточно для борьбы с Антоном. Знаешь, уважаемый читатель, я на какие-то доли секунды оказался быстрее Антона. Чего и тебе желаю.

Антон мне рассказывал, что не видит своего отражения в зеркале. Этим я и решил воспользоваться. У глубоко верующих медиумов есть такой термин, как «иномир». Потусторонний. Параллельный. Зазеркальный. И вот чтобы попасть в него, надо нарисовать замкнутую кривую. Круг или овал – не важно. И просто с верой – шагнуть в него. И раз Антон уж не видит куда шагает, я, пока он был в нокауте, притащил огромное зеркало из раздевалки. Копотью свечи я нарисовал на нем необходимую геометрическую фигуру. А когда Антон пришёл в себя я крепко схватил его тело и с воплем «господи, благослови!», швырнул навстречу зеркальной поверхности. Надеюсь, Антону было больно. Зеркало не разбилось. Антон растворился. Антон исчез. Сгинул. В тот момент я не знал: радоваться мне или горевать. Получается, что я снова подарил ему жизнь. Но теперь он никак не влияет на ход события истории человечества. Мне хотелось сгинуть вместе с ним, потому как я был абсолютно бессилен перед тем, что Даша с минуты на минуту активирует газ. Она была под гипнозом Антона. Её установкой служило распыление газа на платформе метро. Но она не успела. Пока Антон лежал в нокауте я ещё успел и в милицию позвонить и сообщить о назревающем теракте. Дашу арестовали и приговорили к пожизненному заключению. Самое смешное – сама формулировка приговора. Даша ведь бессмертная.

Иногда по электронной почте мне пишет Бэндикс. Он клянётся, что убьет меня. За то, что я убил Антона и сдал милиции Дашу. Все вернулось к тому моменту, с которого все и началось. Я остался абсолютно один.

Уважаемый читатель, если когда-нибудь встретишь Бэндикса, то объясни ему – что к чему. Я вроде как пообещал Антону, что никому про его тайну не расскажу.

Самое смешное, что я теперь, как и Антон – избегаю зеркал. Я не могу объяснить почему это происходит. Вероятно, в тот момент произошло разделение нашей общей ауры, но теперь, когда я подхожу к зеркалу, то вижу не свое отражение. Я вижу Антона Абакумова. Человеческий глаз – это точный инструмент, созданный когда-либо природой. То, что я вижу – не должно существовать. Но я знаю точно, это не видение. Не галлюцинация. Не плод моего воображения. Человек в зеркале – это профессия. Антон Абакумов. Это мое проклятье. Я подзывал к себе людей и спрашивал у них, кто отражается в зеркале? Они говорили, что видят меня. И только меня. И никого другого здесь нет. Я кричал им от отчаяния: «но ведь это же не я!». Они считают меня сумасшедшим. Но я не спятил. Нет…

Он даже непроизвольно трясет головой, как и я. Чертова болезнь Панкирсона.

Я иногда думаю, почему вся эта история случилась именно со мной, а не с соседом?

Сегодня я иду на кладбище. Я давно этого хотел. Сегодня полнолуние. Я подготовил все для ритуала. Соль. Серебряную пыль. Несколько зеркал от пудрениц. Лист фанеры. И свечи. Сегодня я иду воскрешать Алю. Говорят, что вернуть человека с того света невозможно. Говорят, что пилюли бессмертия еще никто не придумал. Говорят, что нет таких безбашеных кретинов, принимающих решения в доли секунды.

Но ведь у меня это однажды получилось….




Похожие:

Нет, не кажется! iconСверхтекучий гелий газ? (напечатано в журнале "Инженер" №2, 2007)
Эта жидкость кажется невесомой, почти несуществующей. А может, и нет её вовсе – жидкости?
Нет, не кажется! iconСергий Громов старые и новые методы постановки голоса. Правильное дыхание. Речь и пение. Сергиев Посад, 2000 г
Ни в одной области, кажется, нет такого хаоса мнений и разнообразных методов, как в школах пения
Нет, не кажется! iconИспанским республиканцам Нет больше родины. Нет неба, нет земли

Нет, не кажется! iconАвтор: Коготочек
Его окрас было сложно различить,кажется, из-за тусклого света, бьющего сверху. Но нет. Тело кота было покрыто густым слоем грязи,...
Нет, не кажется! iconМ. В. Ломоносова Факультет журналистики Особенности утопического сознания Реферат
Утопическое сознание свойственно человечеству на протяжении почти всей истории его существования. Оно присутствует даже тогда, когда,...
Нет, не кажется! iconРолевые игры, упражнения, тренинги. «Скажи «Нет». Классный
Классный Сейчас мы проверим, можете ли вы говорить «Нет». Для начала, скажите «нет» весело и игриво. Кто хочет попробовать?
Нет, не кажется! iconДвижение «Нет» заявление
Движением «Нет». В газетах и телепередачах опровергают весьма странные идеи, приписывая их нашему Движению. В связи со всем этим,...
Нет, не кажется! iconНикто ничего не узнает…
Кажется, боль с каждой минутой растёт… Она приобретает ужасающие размеры… я больше не могу видеть ничего, не могу ощущать ни вкуса,...
Нет, не кажется! icon1. Смерть из-за любви
Сейлор Мун Ты меня слышишь? Сейлор Мун!!! Нет, неужели тебя больше нет?! Нет!!!
Нет, не кажется! iconШкола 143, г. Омск, 4 класс Зачем гибкость школьнику?
И гибкость ещё нужна, для того чтобы поднять руку, написать мелом на доске. Но иногда гибкость школьнику не нужна, например, когда...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов