Solski, waclaw icon

Solski, waclaw



НазваниеSolski, waclaw
страница1/13
Дата конвертации28.08.2012
Размер3.1 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13

SOLSKI, WACLAW:


  • Дом Герцена”. Гибель Сергея Есенина.

  • Дмитрий Фурманов, Юрий Либединский и Карл Радек: Спор в гостинице «Люкс».

  • Платон и Лев Толстой  Государство, партия и искусство.

  • Приемы у Луначарского: «Время теперь не то».

  • Разговор со Сталиным.

  • Леопольд Авербах, Владимир Киршон, Александр Фадеев.

  • Федор Раскольников и «Напостовская Группа».

  • Жизнь и гибель Бориса Пильняка. Заявление ВАПП.

  • Александр Воронский. Землетрясение в Крыму. Споры о допустимости использования искусства для пропагандистских целей.

  • «Шоколад» А. Тарасова-Родионова и «Цемент» Федора Гладкова. Гладков выходит из ВАПП. Конфликт ВАПП со Сталиным.
  • ^

    Лозунги «За живого человека в литературе» и «Срывание масок». Литературная критика в те годы и позже.


  • «Рождение героя».

  • Дело Альтгаузена. Выступление Демьяна Бедного и статья Андрея Стэна.

  • Вапповская оппозиция в кино. Беседа с Каменевым.

Повествование Вацлава Сольского наполнено живыми портретами людей 1920-х годов. Это и политические деятели от И.В. Сталина до Л.Б. Каменева, и писатели  от В.В. Маяковского до Ф.В. Гладкова. Даже рассказывая об уже достаточно хорошо известных исторических сюжетах, таких как гибель Сергея Есенина или события вокруг выхода «Повести непогашенной луны» Бориса Пильняка, автор мемуаров доносит до нас довольно оригинальные трактовки и немало новых деталей. Поэтому целый ряд явлений культурной и общественно-политической жизни нашей страны 1920-х годов неожиданно предстаёт перед нами в неизвестном ракурсе. Всё это делает воспоминания Вацлава Сольского о культурной жизни 1920-х годов чрезвычайно интересными не только для историков, культурологов, филологов, но и для широкого круга читателей.


Вацлав Сольский


^ «СНИМАНИЕ ПОКРОВОВ»


Воспоминания о советской литературе и

Коммунистической партии в 1920-е годы


Санкт-Петербург

НЕСТОР

2005

Вацлав Сольский. «СНИМАНИЕ ПОКРОВОВ». Воспоминания о советской литературе и Коммунистической партии в 1920-е годы. / Под ред. А. Квакина.  Санкт-Петербург, НЕСТОР: 2005.  294 с.


Повествование Вацлава Сольского наполнено живыми портретами людей 1920-х годов. Это и политические деятели от И.В. Сталина до Л.Б. Каменева, и писатели  от В.В.
Маяковского до Ф.В. Гладкова. Даже повествуя об уже достаточно хорошо известных исторических сюжетах, таких как гибель Сергея Есенина или события вокруг выхода «Повести непогашенной луны» Бориса Пильняка, автор мемуаров доносит до нас довольно оригинальные трактовки и немало новых деталей. Поэтому целый ряд явлений культурной и общественно-политической жизни нашей страны 1920-х годов неожиданно предстаёт перед нами в неизвестном ракурсе. Всё это делает воспоминания Вацлава Сольского о культурной жизни 1920-х годов чрезвычайно интересными не только для историков, культурологов, филологов, но и для широкого круга читателей.


© Составитель, вступительная статья, комментарии  А. Квакин,

2005.

© Документы  Гуверовский институт войны, революции и мира, 2005.

© НЕСТОР, 2005.

ОГЛАВЛЕНИЕ

Неизвестное об известном. (Введение составителя)…….3

ВСТУПЛЕНИЕ……………………………………………………16

Глава 1. “Дом Герцена”. Сергей Есенин и другие………….23

Глава 2. Дмитрий Фурманов, Юрий Либединский и Карл Радек. Спор в гостинице «Люкс»……………………………………….30

Глава 3. Платон и Лев Толстой. Государство, партия и искусство………………………………………………………………….43

Глава 4. Приемы у Луначарского. «Время теперь не то»….49

Глава 5. Разговор со Сталиным………………………………..56

Глава 6. Леопольд Авербах, Владимир Киршон, Александр Фадеев……….………………………………………………………….65

Глава 7. Федор Раскольников и «Напостовская Группа»…..76

Глава 8. Жизнь и гибель Бориса Пильняка. Заявление ВАПП………………………………………………………………..85

Глава 9. Александр Воронский. Землетрясение в Крыму. Споры о допустимости использования искусства для пропагандистских целей………………………………………………………………….90

Глава 10. «Шоколад» А. Тарасова-Родионова и «Цемент» Федора Гладкова. Гладков выходит из ВАПП. Конфликт ВАПП со Сталиным…………….……………………………………………..105

Глава 11. Лозунги «За живого человека в литературе» и «Срывание масок». Литературная критика в те годы и позже…….115


Глава 12. «Рождение героя»……………………………………..121

Глава 13. Дело Альтгаузена. Выступление Демьяна Бедного и статья Андрея Стэна………………………………………………..136


Глава 14. Вапповская оппозиция в кино. Беседа с Каменевым………………………………………………………………….150

КРАТКАЯ БИБЛИОГРАФИЯ………………………………….290

Опубликованные источники…………………………………...290

Литература ………………………………………………………..305


Неизвестное об известном

(Введение составителя)


Данная публикация во многом является неожиданным открытием. Автор настоящих мемуаров  Вацлав Сольский (Waclaw Jan Panski) больше известен на Западе, чем в России. Он родился в 1897 г. в Лодзи (Польша), в 1915 г. в ходе Первой мировой войны оказался в России. Здесь Сольский становится членом большевистской партии и коммунистическим журналистом. Поэтому большинство его публикаций относится к советской истории, России первой трети ХХ века1. Однако все эти работы Вацлава Сольского, как правило, оставались неизвестными, ибо 1925 году он покинул СССР и стал одним из первых «невозвращенцев» на Западе. С 1945 г. он поселяется в США, живет в Нью-Йорке, где и умирает в 1990 г.

В Архиве Гуверовского института войны, революции и мира при Стэнфордском университете (Hoover Institution on War, Revolution and Peaсe) в коллекции Вацлава Сольского хранится четыре машинописных текста его воспоминаний о годах, проведённых в России в первое десятилетие Советской власти. Среди них и данные мемуары, написанные уже в 1963 году, посвященные сюжетам, связанным с взаимоотношениями большевистской партии и творческой интеллигенции в 1920-е годы. Здесь отражены дискуссии в советском обществе по вопросу о свободе творчества, об использовании художественных произведений в идеологической борьбе. Одновременно значительный интерес представляют особенно заметные для нерусского человека, каким является автор мемуаров, наблюдения замены большевистским руководством в 1920-е годы «пролетарского интернационализма» на великорусский, как его называет автор воспоминаний  «квасной» национализм. Безусловное внимание читателей привлечёт обсуждение в советском руководстве того времени вопроса о возможности объединения деятельности коммунистов и фашистов.

Автор мемуаров подчеркивает, что ощутимее всего давление большевиков было на интеллигенцию в сфере культуры. Академик И.П. Павлов2 с возмущением говорил о попытках в 1920-е годы утвердить «преобладание пролетарской культуры» в стране: «Люди вообразили, что они, несмотря на заявления о своем невежестве, могут переделать всё образование нынешнее… То есть, что рабочие отлично сознают, что все так называемые культурные ценности и различные научные отрасли должны быть так скомбинированы, чтобы была система общего мировоззрения вместо анархии. Таков первый принцип пролетарской культуры. Это легко сказать, но трудно выполнимо для людей, которые ничего не знают. Я бы сказал, что это невозможно сделать»3. Однако «пролетарскую культуру» стремились усиленно насаждать.

По мнению известного музыканта Юрия Елагина4, в Советской России произошло насильственное разрушение культуры: «Я убежден, что не революционные потрясения 1917 1920 годов и не эмиграция многих выдающихся деятелей литературы и искусства в эти годы привели к упадку русской культуры наоборот: культура эта выдержала и революционные потрясения и даже потерю многих своих блестящих представителей. Смертельным для нее оказался тот яд, который начали вливать во второй половине двадцатых годов и по сегодняшний день широкой струей. Яд этот насилие над творчеством и лживое, тенденциозное изображение жизни»5. Современный литературный критик верно подметил: «Думаю, что и преждевременная смерть А. Блока6 («Все звуки прекратились… Никаких звуков нет»), а также С. Есенина7 («В этой жизни умирать не ново, но и жить, конечно, не новей…»), и В. Маяковского8 («У меня выходов нет… серьезно ничего не поделаешь») надо рассматривать в контексте всё более ухудшающейся общественной атмосферы»9. В свое время Ф.А. Степун10 писал о том, что «с зимы 1929 1930-го года в Наркомпросе начался период литературного террора. Писатели и поэты подверглись преследованиям и опале за все, так как под категорию контрреволюционности начали подводить не только вредные для пролетарской революции произведения, но и мало для нее полезные»11. К этому периоду относится статья писателя Е. Замятина12 «Я боюсь», в которой автор признается: «Я боюсь, что настоящей литературы у нас не будет, пока не перестанут смотреть на демос российский как на ребенка, невинность которого надо оберегать. Я боюсь, что настоящей литературы у нас не будет, пока мы не излечимся от какого-то нового католицизма, который не менее старого опасается всякого еретического слова»13. Потерю роли и веса литературы отмечали тогда и литераторы, близкие к коммунистическому режиму. Так, Вс. Иванов14 писал М. Горькому15 28 октября 1927 года: «Литература в истории развития теперешней России играет ничтожную роль. Мы уже не учителя жизни мы писатели мы свидетели»16. В угоду политической конъюнктуре, правильной «пролетарской» идеологии «теряется отношение к слову, чувство слова… получается нивелировка стиля, серенький уровень, истребление индивидуальности»17, признавался М.Л. Слонимский18. Кажется, что разные писатели с разными творческими судьбами по-разному должны воспринимать происходящие процессы, однако все они осознали: подчинение литературы авторитарной власти не предполагало идейной и эстетической разноголосицы в художественно-творческой сфере.

Те, кто отстаивал модель независимого, свободного, антисектантского искусства, теряли право голоса. «Действительные носители и продолжатели человеческого опыта были устранены из художественной жизни, либо решительно ограничены в ней, и новая культура создавалась, минуя этот опыт, в принципиальном разрыве с ним. Высокие и вечные ценности гуманизм, нравственность, семь заповедей, свобода духа, права личности стремительно забывались, уходили из круга зрения. В сферу культуры вступали людские силы, ее никогда не знавшие, либо больше знать не желавшие»19. Так, представители литературной группы «На посту»20 считали себя выразителями официальной политики по отношению к художественной интеллигенции в СССР. По их мнению, за пролетариатом признавалась ведущая роль во всех сферах жизни и творчества. Но пока из-за отсутствия достаточных знаний у пролетариата допускается некоторое сотрудничество со «старой» творческой интеллигенцией. «По отношению к буржуазным группам ни о каком сотрудничестве не может быть и речи, тут открытая классовая борьба. По отношению к мелкобуржуазным «попутчикам» возможно известное сотрудничество», записано в платформе Объединения новых видов художественного труда «Октябрь»21. Но данное сотрудничество оговаривается следующими условиями: «…Сотрудничество с ними разумно лишь в форме использования их как вспомогательного отряда, дезорганизующего противника, причем необходимо постоянно вскрывать их путанные мелкобуржуазные взгляды»22. А в «Обращении секретариата Всесоюзной ассоциации пролетарских писателей»23 от 25 апреля 1928 года декларировалось: «Мы рассматриваем всю нашу деятельность в тесной связи с развертывающейся культурной революцией. Культурная революция в области литературы в числе прочего означает: постоянно выдвижение из гущи рабочих и крестьянских масс молодых пролетарских и крестьянских писателей, в частности из ранее угнетенных национальностей; полноценное отражение в пролетарской литературе борьбы рабочего класса и крестьянства нашей социалистической стройки и роста нового социалистического человека»24. Пролетарское и крестьянское происхождение автоматически вело, по мнению авторов документа, к пролетарскому сознанию, которое, в свою очередь, предопределяло наивысший уровень художественного произведения «пролетарский», несравнимый с классово чуждыми «буржуазными» и «идейно-путанными мелкобуржуазными» произведениями. При таком подходе было легче утвердить авторитаризм в художественном творчестве. И если до известного постановления ЦК ВКП (б) 1925 года в художественном творчестве допускался плюрализм, то в дальнейшем развитие творчества художественной интеллигенцией рассматривалось в русле единого процесса, а после постановления 1932 года политизация художественного творчества резко усиливается. В этих условиях советская литература 1920-х годов еще кажется богатой и разнообразной по сравнению с тем, что с ней стало позже.

В письме группы русских писателей к писателям мира, написанном еще в мае 1927 года, указывалось на засилье цензуры: «При таких условиях принимается к печати лишь то, что наверняка придется по душе коммунистической цензуре. Печатается лишь то, что не расходится с обязательным для всех коммунистическим мировоззрением. Всё остальное, даже крупное и талантливое, не только не может быть издано, но должно прятаться в тайниках; найденное при обыске, оно грозит арестом, ссылкою или даже расстрелом. Один из лучших государствоведов России проф. Лазаревский25 был расстрелян единственно за свой проект Российской конституции, найденный у него при обыске»26. Российские литература и искусство, всегда бывшие в России совестью народа, не смогли поставить мощный барьер сталинскому тоталитаризму, ибо барьер успели поставить перед ними27. 31 августа 1931 года писатель Андрей Белый28 в письме к И.В. Сталину29 прямо заявляет: «То, что я переживаю, напоминает разгром…»30.

^ Очевидцы отмечают даже подавленность в эти годы «литературного наркома» А.В. Луначарского31. «…Он становился всё рассеяннее, труднее доступным и боязливым, не желавшим принимать никакой ответственности. Мне кажется,  пишет В.П. Зубов32,  он чувствовал, что его кредит всё больше падал»33. Последовавший вскоре конец относительно мягкой опеки Луначарского означал конец свободы литературы в Советской России и начало состояния «энтропии», которое продолжалось 25 лет.

Государственная власть стала стремиться воздействовать на процесс создания литературных произведений. Целью такого воздействия было, как правило, желание представить государственный строй как оптимальный для народа. Литература, в свою очередь, как проявление творческого потенциала личности стремилась быть максимально независимой. Взаимодействие этих двух тенденций часто порождало в обществе конфликтные ситуации.

Государство в качестве средства влияния использовало как поощрение, так и репрессивные методы. Власть всегда награждала те литературные явления, которые ее прославляли, и применяла довольно жёсткие меры наказания по отношению к тем авторам литературных произведений, которые критиковали существующие порядки или даже просто не поддерживали их. «Эффективная организация … деятельности упирается в выбор между жестким управлением и гибкой самоорганизацией… Следует помнить, что тотальное государственное управление абсолютно всем было одной из главных причин краха социалистической системы»34.

Литератор как гражданин определенного государства мог вполне искренне поддерживать его идеологию и творчески преображать ее в своих произведениях. Это не означало, что данный писатель не является свободной личностью, что государство его «купило» или «запугало». Хотя факты сделки литератора с властью в истории литературы также известны.

Таким образом, можно сказать, что сфера взаимодействия литературы и власти является чрезвычайно многообразной. Нельзя сказать, что какое-то государство угнетает литературу, стремится полностью овладеть содержанием литературного процесса, а какое-то другое государство предоставляет своим писателям полную свободу действий. Нет и не может быть государства, которое было бы не заинтересовано в том, каким оно выглядит в произведениях литературы. Эти произведения будут прочитаны в других странах, по ним будет составляться мнение о власти, о государстве, о стране и ее правителях. Любое государство, демократическое или тоталитарное, всегда будет стремиться к тому, чтобы каким-то образом, прямо или косвенно, управлять литературным процессом. «В сферах … духовной жизни общества в современных условиях ни в одной стране не существует такого общества, которое полностью независимо от государства. “Гражданское общество” — полезная научная абстракция, призванная ограничивать своеволие государства»35.

Литература, изначально, будучи максимальным выражением творчески свободного самосознания личности, в то же время может реализовывать себя как явление общественного сознания в различных формах, в том числе — в форме поддержки существующего политического режима. «Нельзя не увидеть, что и сама культура в этом случае не предстает единым целым. В ней можно вести речь и об определенных позициях, течениях, линиях, группах, вплоть до отдельных ключевых фигур в их несовпадающем отношении к властям и в многоплановости отношений к ним со стороны самой власти»36.

Особый интерес в развитии данной темы представляют материалы, которые касаются взаимодействия литературы и государства в Советском Союзе. С одной стороны, советский строй декларировал максимальную творческую свободу, а с другой стороны, советская литература оказалась одной из наиболее «закрытых» литератур. Воздействие марксистской идеологии на творческий процесс оказывало подчас пагубное влияние на само творческое мышление писателей, которые верили сами и убеждали миллионы своих читателей в правоте советского политического строя. Советское государство создало уникальную государственную структуру руководства литературным творчеством, вообще всей культурой, которой не существовало ни в одной стране. Система творческих союзов, прежде всего — Союза советских писателей37, определяла практически все аспекты творческой жизни, не оставляя личности ни места, ни времени на выражение независимого самосознания.

Правовая процедура создания творческих союзов была практически идентичной с процедурой создания какого-либо министерства. Постановление ЦК партии как импульс к возникновению творческого союза имело вполне государственный характер, практически ничем не отличавшийся от решения по какой-либо отрасли народного хозяйства. Особенностью исполнительной власти в Советском Союзе было то, что компартия являлась неотъемлемой составной частью государства. Союзы советских писателей, как министерства образования или культуры, существовали во всех республиках СССР. Тот факт, что областные отделения Союза советских писателей были не везде, не означал отсутствия критерия универсальности. И здесь возможна аналогия с отраслевыми министерствами: если в области, например, есть полезные ископаемые — то создавалось и соответствующее областное управление.

Принцип «демократического централизма» действовал в иерархической структуре Союза советских писателей с той же последовательностью, как и в любом советском министерстве. Факт исключения литератора из Союза советских писателей, как показывает история, был практически равнозначен отлучению от профессиональной деятельности. То есть, все категориальные признаки системы свидетельствуют о том, что она не была «общественной организацией» в строго общественно-научном смысле, а вполне государственным иерархическим структурным подразделением, включённым в общую систему государственного управления. Мечта В.В. Маяковского «Я хочу, чтоб в дебатах потел Госплан38, мне, давая задания на год» была реализована.

Необходимо обратить внимание читателей на то, как в воспоминаниях Вацлава Сольского отражены изменения в 1920-е годы в массовом сознании, как постепенно, но интенсивно складывается представление о непогрешимости И.В. Сталина. Разные люди в разных ситуациях говорят о вынужденном смирении с позицией И.В. Сталина, о подчинении складывающейся личной диктатуре. Современный исследователь А.С. Ахиезер отмечал: «Всё было бы прекрасно,  но слабость системы заключалась в том, что она постепенно всё чаще сталкивалась с рядовой личностью, которая, казалось бы, и не помышляла о борьбе со сложившимся порядком. Советский человек как будто безропотно на всё соглашался… Творчество во всех его формах неуклонно подавлялось, так как оно нарушало уравнительность, вносило дестабилизирующий элемент в общество. С неслыханной жестокостью ликвидировались сами предпосылки творчества, возможности любой инициативы, разрушались очаги прогресса. Были истреблены и рассеяны люди, склонные к хозяйственной инициативе, к созданию организаций, предприятий, обеспечивающих более высокую производительность, что подрывало и саму государственность. Это никак не компенсировалось «мудростью» верхов.… При всём своём возрастающем цинизме они верили в свою демагогию, в свою идеологию, что свидетельствовало об их совершеннейшем непонимании реальности. Тон здесь задавал сам корифей всех времён и народов, решая проблемы по манихейской39 схеме»40.

Получается, что массы уподоблялись отаре овец, которых «надо резать или стричь», ибо руководитель страны всегда знает необходимый процент выбраковки, как и тайные тропы, ведущие к альпийским лугам с сочными живительными травами. Это снимало ответственность за принятие любого решения с каждого конкретного человека. Суждения масс о своей роли в государстве особенно важны, ибо говорят о наличии основного заблуждения массового сознания. Данное заблуждение коренится в вере в то, что все значимые общественные процессы определяются, регулируются внешней силой, роль которой в обществе может играть первое лицо в государстве, а также начальство. Тем самым в качестве движущей силы истории рассматривается внешний фактор, создаются предпосылки для господства авторитарного нравственного идеала, бюрократизма, минимизации нравственной ответственности личности за общество, за положение в государстве.

Неслучайно в последние десятилетия в отечественном обществоведческом лексиконе появился термин «манкуртизация», заимствованный из романа Чингиза Айтматова. Данный термин употребляется при освещении определяющей роли Коммунистической партии в формировании мировоззрения интеллигенции. Сама постановка вопроса о «манкуртизации» подразумевает пассивную роль интеллигенции, которая безропотно была готова подчиниться любому решению. Наверное, для многих обществоведов, в том числе и тех, кто относит себя к числу «истинной интеллигенции», подобная интерпретация исторических событий кажется единственно верной. В данной схеме важна не только негативная роль интеллигенции, враждебная коммунистической власти, но и навязанная интеллигенции безвыходная позиция. В такой трактовке у интеллигенции не было выбора, чем и воспользовались «узурпаторы-большевики»41.

Из исторических трудов и художественных произведений мы знаем, что после 1917 года в жизни многих представителей интеллигенции России произошли многочисленные изломы. Историки и писатели уже неоднократно показывали «хождение по мукам» хорошо известных и мало известных интеллигентов. При этом «характерно, – по словам современного культуролога Ю.М. Лотмана то, – что только обращение к некоторым литературным образцам позволяет нам в ряде случаев расшифровать загадочные, с иной точки зрения, поступки людей той эпохи»42. Современная стадия изучения истории российской интеллигенции характерна появлением живой истории, подлинно гуманитарной науки, где мыслят и действуют живые люди со своими характерами, потребностями и интересами. И это живое знание по истории интеллигенции России не только обязано разрушить старые догматические схемы борьбы белого и красного партийно-политических лагерей за массы, не только ответить на традиционные вопросы «Что?», «Где?», «Когда?», но и должно позволить представить многочисленные факты и описания, содержащиеся в исторических трудах, в более упорядоченном виде и приблизиться к решению той задачи, которую ставят перед собой современные историки – «постараться понять людей, бывших свидетелями тех или иных фактов, позднее запечатлевшихся в их сознании наряду с прочими идеями, чтобы иметь возможность эти факты истолковать»43, с тем, чтобы ответить на более важные вопросы «Зачем?» и «Почему?» не только прошлого, но и настоящего.

За последнее десятилетие произошли существенные изменения в составе комплекса источников по истории интеллигенции путем отбрасывания одних (их условно можно назвать советско-коммунистическими) и введения в исторический оборот других, из антисоветского лагеря. В действительности во всех частях общего комплекса документов по истории интеллигенции России содержится важная информация, которую необходимо расшифровать. По мнению французского историка Марка Блока, «тексты или археологические находки, внешне даже самые ясные и податливые, говорят лишь тогда, когда умеешь их спрашивать… Всякое историческое изыскание с первых же шагов предполагает, что опрос ведется в определенном направлении. Всегда в начале – пытливый дух. Ни в одной науке пассивное наблюдение никогда не было плодотворным. Если допустить, что оно вообще возможно»44. Наверное, основной причиной, по которой воспоминания Вацлава Сольского до сих пор не увидели свет, является то, что автор не желает занимать чётко обозначенные идеологические позиции. Он с симпатией описывает взгляды и действия отдельных большевиков, но одновременно с иронией отмечает бюрократическое перерождение целого ряда коммунистов.

По словам Ю.М. Лотмана: «В истории знать какие-либо факты и понимать их – вещи совершенно разные. События совершаются людьми. А люди действуют по мотивам, побуждениям своей эпохи. Если не знать этих мотивов, то действия людей часто будут казаться необъяснимыми или бессмысленными»45. Для подтверждения данной мысли и возвращения к обсуждению термина «манкуртизация», на мой взгляд, имеет смысл обратиться к одному из документов той эпохи, которым, безусловно, являются воспоминания Вацлава Сольского. От описываемых событий нас отделяет почти три четверти века, но исторические аналогии делают данный документ чрезвычайно современным. Можем ли мы в начале ХХI века говорить о поголовной «манкуртизации» интеллигенции 1920-х годов? Имеем ли мы право объяснить этим термином поведение всех героев мемуаров? Скорее всего, в данном случае, речь идет о нравственном выборе: под пером Вацлава Сольского примиряются со сталинской диктатурой и большевики с дореволюционным стажем, и молодые литераторы. Хотя в мемуарах есть и такие герои, которые ни при каких обстоятельствах не могут пойти на нравственные компромиссы. Поэтому для них «то, что и как надо делать, задается через определение того, что и как делать не надо»46. Поведение их, возможно, даже сопряжено с угрозой жизни, но они идут на этот риск, ибо всё проанализировали, как положено интеллигенту, и решились на этот поступок. В силу вышеизложенного можно согласиться с современным исследователем В.П. Зинченко, который считает, что поступок вполне может не достигнуть цели, но при этом может считаться успешным, то есть получить положительную оценку, если он был произведен как очевидная попытка47.

Мне кажется, что применение термина «манкуртизация» в обществоведческой литературе сегодня во многом служит цели оправдать собственное поведение через историческую аналогию. Данный термин должен снять ответственность с конкретного человека за совершенные поступки и возложить вину на некую чуждую интеллигенции силу  государство. Это особенно важно сегодня в условиях «демократических» изменений в стране, где каждый пятый гражданин был членом КПСС, а каждый десятый сотрудничал с КГБ. Сегодня они смело могут стать воинствующими «демократами» и призывать к физическому истреблению коммунистов, ибо вчера их «манкуртизировали». Так за красивым термином скрывается личный интерес, который надеются внедрить через исторические знания. Ибо опять мы имеем дело с очередным заблуждением массового сознания. Основное заблуждение массового сознания исходит из того, что государство  это всемогущая сила, которая лепит общество в соответствии с прихотями аморальных и алчных правителей. Оно может всё, если, разумеется, захочет, если присущее ему зло не сделает власть бессильной. Этой древней сказке трудно найти подтверждение хотя бы на каком-нибудь ограниченном этапе истории. Лишь по прошествии определённого времени следует морально-нравственная «подгонка» собственной позиции к тому или иному этапу истории государства. Достаточно вспомнить то, например, как те представители духовной элиты, которые создавали шедевры типа «Есть два солнца на нашей Земле: одно  на небе, другой  в Кремле», после того, как одно из солнц закатилось, написали искренние строки: «Мы так Вам верили, товарищ Сталин», схожие по своей патетической силе с пушкинскими «Я Вас любил так искренно, так нежно, как дай Вам Бог любимым быть другим». И речь идёт не об отдалённом прошлом и не об ушедших исторических персонажах (это не было бы так страшно), а о наблюдаемом сегодня заметном дрейфе вчерашних адептов «демократических» и «либеральных» идей в сторону великодержавности и «укрепления вертикали власти».

Повествование Вацлава Сольского наполнено живыми портретами людей того времени. Это и политические деятели от И.В. Сталина до Л.Б. Каменева48, и писатели от В.В. Маяковского до Ф.В. Гладкова49. Даже повествуя об уже достаточно хорошо известных исторических сюжетах, таких как гибель Сергея Есенина или события вокруг выхода «Повести непогашенной луны» Бориса Пильняка, автор мемуаров доносит до нас довольно оригинальные трактовки и немало новых деталей. Поэтому целый ряд явлений культурной и общественно-политической жизни нашей страны 1920-х годов неожиданно предстаёт перед нами в неизвестном ракурсе. Всё это делает воспоминания Вацлава Сольского о литературной жизни 1920-х годов чрезвычайно интересными не только для историков, культурологов, филологов, но и для широкого круга читателей.

Документ публикуется с архивных подлинников в виде машинописи, находящихся на хранении в Архиве Гуверовского института войны, революции и мира Стэнфордского университета (США). Текст документа публикуется по правилам современной орфографии, с сохранением некоторых особенностей пунктуации и орфографии подлинника. В необходимых случаях составитель в квадратных [ ] и стрелообразных < > скобках предлагает современные варианты прочтения текста.

Материал подготовлен к изданию при содействии Фонда Фулбрайта, предоставившего возможность для 8-месячной стажировки в Стэнфордском университете США. Проведя все эти месяцы в читальном зале архива Гуверовского института войны, революции и мира Стэнфордского университета и его библиотеке, я неизменно убеждался в высоком профессионализме и безграничной доброжелательности сотрудников данного коллектива во главе с директором Архива доктором Еленой Даниелсон, за что выражаю им искреннюю признательность.

^ Профессор МГУ имени М.В. Ломоносова, доктор исторических наук Андрей Квакин.

ВСТУПЛЕНИЕ


Рассматривая развитие советской литературы в период от большевистского переворота до конца двадцатых годов, нельзя не заметить, что оно довольно четко разделяется на две фазы. До 1924 года не только литература, но и все другие виды искусств, развивалась, по сравнению с последующими годами, более или менее свободно. Партия мало вмешивалась в эти дела и творческую работу писателей. Ей было не до того, да и в самом партийном руководстве еще не было твердо установленной линии по этим вопросам. Была борьба между отдельными литературными группировками, такая же борьба шла на фронте театральном, среди живописцев, и так далее, но ни одна из борющихся групп монопольной поддержкой партии не пользовалась, – да и не стремилась к тому, чтобы ею пользоваться – и ни одна из них не представляла партийной линии ни в организационной, ни в творческой работе.

Это положение изменилось только в 1924 году, то есть после смерти Ленина50. Совпадение смерти Ленина с началом определенного партийного руководства в области искусств, и особенно литературы, далеко не случайно. Этим я не хочу сказать, что Ленин, если бы он не умер, не допустил бы вмешательства партии в дела литературы. Такое утверждение было бы гаданием, и к тому же гаданием, относящимся к прошлому. Правда, Ленин высказывался по вопросам искусства гораздо более осторожно – можно даже сказать «либерально» – нежели не только Сталин, но также Бухарин51 и Троцкий52. Не кто другой, как именно Ленин предложил в свое время в напечатанной в «Правде»53 статье переиздание в Москве изданной в Париже книги Аркадия Аверченко54 «Двенадцать ножей в спину революции», книги явно антиреволюционной и высмеивающей, кроме Троцкого и других видных большевиков, самого Ленина. Ленин писал в «Правде», что книга Аверченко, несмотря на всё это, должна быть переиздана, так как она талантлива, а «таланты надо поддерживать».

Но трудно сказать, какую позицию занял бы Ленин в вопросе об отношении партии к литературе в последующие годы. Одно только несомненно: его смерть имела огромное влияние на развитие литературы и на всё то, что происходило в области всех искусств в последующие годы. Почему? Главным образом и прежде всего потому, что литературная политика партии, равным образом, как и все последствия этой политики, были функцией [Наверное, здесь правильнее было бы употребить слова элементом или направлением - Публикатор] начавшейся сразу же после смерти Ленина борьбы за власть.

Тогда, в двадцатые годы, это не было ясно. Были «Серапионовы Братья»55, «Пролеткультовцы»56, «Лефовцы»57, «Рабочая Весна»58, «ВАПП», попутчики, формалисты, группировки писателей пролетарских и крестьянских и много всяких других групп, направлений и течений не только в области художественной литературы, но и в других областях художественного творчества. Между различными течениями шла борьба, но она не была основным процессом этого периода истории. Делом основным и решающим была борьба за власть, точнее говоря, борьба Сталина за власть, и использование Сталиным в его борьбе литературы для своих целей.

Только рассматривая двадцатые годы с этой именно точки зрения можно действительно разобраться в том, что тогда происходило. Громадное большинство историков литературы на Западе – в Советском Союзе подлинная история сталинизма в области литературы еще не написана, – поступает иначе. Они приводят высказывания тех или иных руководящих партийных деятелей, тех или других руководителей литературных течений, а также резолюции Центрального Комитета партии по вопросам искусств, и, на основании всех этих документальных данных, строят предположения или даже выдвигают утверждения, относящиеся к роли тех или иных литературных группировок. Но беда в том, что многие высказывания были совершенно неискренними, являясь тоже функцией внутрипартийной борьбы, точно также как и партийные резолюции. Авторы этих высказываний руководствовались очень часто чисто тактическими соображениями, говорили не то, что думали, а то, что действительно думали, высказывали только между строк или не высказывали вовсе.

Нельзя, конечно, отрицать, что, – не говоря уже о Ленине – у Троцкого, Бухарина и Воронского59 были другие взгляды на искусство и на политику партии в области искусства, нежели у Сталина, и что эти взгляды объяснялись не только тактическими соображениями.

Но один только Ленин никогда и нигде не сказал, что художественная литература является или должна являться орудием в политической борьбе. Надо полагать, что он этого и не думал, так как он в острые периоды борьбы пользовался всеми орудиями, и воспользовался бы, несомненно, и таким могучим орудием, каким является литература и искусство вообще, если бы считал это возможным или нужным. Что касается Троцкого, Бухарина и Воронского – установка которых играла самую большую роль в литературно-политической борьбе, – то они вовсе не отказывались от принципа использования литературы и самого строгого контроля над нею. В «Литературе и революции» Троцкий определенно говорит, что партия обязана остановить всякие течения в искусстве, которые «направлены к разложению», или угрожают революции, или могут вызвать конфликты в революционной среде, то есть в среде пролетариата, крестьянства и революционно настроенной интеллигенции. Он добавляет, что обязанностью партии является уничтожение такого рода тенденции вне зависимости от тех или иных формальных достижений, то есть, другими словами, что партия не может допустить существования даже подлинно художественной литературы, если только она усмотрит в ней эти именно «вредные тенденции». В этой же книге он высказывается за «бдительную революционную цензуру», оговариваясь только, что политика партии в области искусства должна быть гибкой и далекой от мелочного вмешательства. Между такого рода установкой и стремлением использовать литературу в политической борьбе в качестве одного из орудий нет никакой принципиальной разницы. Можно даже сказать, что такая установка не противоречит использованию искусства в межпартийной борьбе, ибо ведь и эта борьба ведется – хотя и не всегда, но, по крайней мере, теоретически – с позиции революционной необходимости, с точки зрения того, что для революции полезно, а что вредно.

Перехожу к Бухарину. Как сейчас уже точно известно, он является автором резолюции Центрального Комитета «О политике партии в области художественной литературы» от 1-го июля 1925 года, основного документа двадцатых годов в этой области.

Надо сказать, что установка Бухарина была гораздо более «либеральной», нежели позиция Троцкого. В поставленной Бухариным резолюции чрезвычайно много говорится о необходимости бережного и осторожного отношения к литературе и к писателям, особенно к попутчикам и к писателям крестьянским. Но в резолюции говорится также и о необходимости перевоспитать их. В самом же начале резолюции, в пункте четвертом, речь идет о том, что в классовом обществе нет, и не может быть нейтрального искусства и что классовое содержание «искусства вообще и литературы в частности» выражается в самых разнообразных формах: этих форм в области искусства больше, нежели в области политической. Резолюция, правда, нигде не говорит об использовании литературы для политически-партийных целей, или вообще о ее использовании в качестве орудия. Резолюция нигде не говорит этого прямо, но весь ее смысл именно таков.

Что касается Александра Воронского, то в одной из своих статей он самым определенным образом высказывался за «классовое искусство». Правда, в той же статье он защищал взгляд Тургенева60, что задача подлинного художника заключается не в пропагандировании каких бы то ни было политических или социальных идей, а в показе жизни такой, как она есть. Но он тут же развивал ходкую в начале двадцатых годов фразу Толстого61, заимствованную из «Анны Карениной». В «Анне Каренине» скульптор Михайлов говорит о «снимании покровов» с действительности: это, как вероятно думал сам Толстой, задача всякого художника. «Снимание покровов», писал Воронский в своей статье, дает художнику возможность видеть мир таким, какой он есть, но всякий художник смотрит на мир сквозь призму того социального класса, к которому он принадлежит, и иначе он смотреть не может. Больше того. Поскольку пролетариату принадлежит будущее, поскольку, по словам Маркса62, мир движется к коммунизму и действительность есть ни что иное, как переходная фаза к нему, то всякий художник, принадлежащий к пролетарскому лагерю, видит действительность лучше и правдивее, нежели художник, внутренне связанный с буржуазной идеологией, то есть с идеологией класса, отходящего в прошлое. «Художник,– писал Воронский, – понимающий классовый характер искусства, отбросит поэтому всякие другие теории, поставит себе вопрос, с каким классом связывают его мысли и чувства, и, если он на стороне пролетариата, подумает о том, каким образом он лучше всего может «снять покровы» в интересах своего класса».

Очень трудно сказать, чем отличается такой взгляд от теории «социалистического реализма», основа которого заключается именно в необходимости рассматривать действительность сквозь призму коммунистического будущего. На практике такая теория привела к полному извращению действительности, к замене подлинной литературы агитками, прославляющими Сталина, к «положительным героям», созданным из бумаги, чернил и передовых статей «Правды», и так далее. Воронский, несомненно, не хотел этого. К «сниманию покровов в интересах своего класса», по всей вероятности, (к этому или к чему-нибудь очень похожему) неминуемо и ведет, и привело бы <политику большевиков> даже в том случае, если бы Сталина не было. Поэтому прав был советский критик П.С. Коган63, который писал в те же годы, что между взглядами ВАПП на литературу и искусство и взглядами А. Воронского никакой существенной, принципиальной разницы нет. Между тем, большинство, даже почти все историки литературы, – я говорю о советской литературе – этого периода полагают, что политическую линию партии в вопросах литературы и искусства, то есть, особенно во второй половине двадцатых годов, линию Сталина, некоторые литературные организации, в частности ВАПП, полностью разделяли и проводили, в то время как другие группы, идеологическими вождями которых можно считать Бухарина и Воронского, эту линию оспаривали и с ней боролись.

Положение, на самом деле, было гораздо более сложным. Все литературные организации и, пожалуй, все советские писатели без единого исключения стояли «официально» на почве «снимания покровов» в «интересах класса», никакие другие позиции были невозможны. Ни один писатель и ни одна писательская организация не выдвинули и не могли выдвинуть простого положения, которое кажется правильным пишущему эти строки и которое подтверждает история всех литератур, особенно советской: что настоящее, подлинное художественное творчество всегда революционно, а плохие, состряпанные по тем или иным политическим рецептам произведения всегда контрреволюционны, всегда глубоко реакционны, совершенно независимо от задач, которые ставили себе их авторы, а также вполне независимо от того, к какому социальному классу они принадлежали – или взгляды какого класса они разделяли. Бальзак64, как Мопассан65, Толстой, Чехов66 создавали революционную, передовую литературу, хотя они никогда не ставили себе такой именно задачи и, хотя он по своим взглядам были весьма далеки от революционных идей. Они создавали эти книги часто бессознательно, часто вопреки своим взглядам. Толстой написал «Анну Каренину» для того, чтобы, как он сам признавал, пропагандировать идею священности брака, но никто, вероятно, и не заметил бы этой «цели» романа, если бы Толстой сам не обратил бы на нее внимание. Бальзак писал очень подленькие прошения царскому правительству, восхваливая так в тексте  Составитель реакционный режим, когда ему было нужно разрешение на поездку на Украину, где он должен был встретиться со своей будущей женой. Он, к тому же, решил жениться на ней еще до встречи, хотя никогда ее не видел, так как заключил из ее писем, что она – очень богатая помещица. Тот же Бальзак написал потрясающие, революционные романы, правдиво показывающие тот класс, тот мир, к которому он принадлежал не только внешне, но и в своих убеждениях. В сталинское время выходили сотни романов, написанных советскими писателями, многие из которых не только искренне и вполне разделяли все положения о партийности в литературе, о необходимости агитации посредством литературы, но и по своему происхождению принадлежали к пролетарскому классу. Подавляющее большинство этих романов, извращающих действительность и отбрасывающих законы подлинного художественного творчества, надо причислить к литературе контрреволюционной, к литературе реакционной, не только потому, что в ней часто проводились реакционные, по существу, идеи («культ личности»), но и потому, что нехудожественность этих книг отталкивала читателя от тех будто бы революционных или даже иногда действительно революционных идей, которые их авторы пытались пропагандировать.

Всё это, конечно, сознавалось многими писателями уже тогда, во время двадцатых годов. Если это не говорилось, открыто или, по крайней мере, не писалось, то только по вполне понятным, тактическим соображениям. Многое, впрочем, писалось, – но особым языком. Семантика уже тогда играла в литературной жизни весьма большую роль.

Единственная задача, которую ставит себе автор этой работы, заключается в том, чтобы представить положение в области художественной литературы таким, каким оно действительно было в двадцатые годы. Для того чтобы это сделать, необходимо не только снять с печатных высказываний их семантическое прикрытие, но и присмотреться к событиям не с точки зрения формальных документов, а изнутри.

_____________________


Еще одно замечание. В моей работе я говорю преимущественно о ВАПП – Всесоюзной Ассоциации Пролетарских Писателей. Читатель, который заключил бы из этого, что я считаю эту литературную группировку самой значительной, а примыкающих к ней писателей – самыми талантливыми, совершил бы ошибку. Моя работа не охватывает всей советской литературы двадцатых годов, а только часть ее. Я пишу о том, что лучше всего знаю, к чему ближе всего прикасался.

Работа написана в 1963 году.


  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13




Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов