Ведомые «Дракона» icon

Ведомые «Дракона»



НазваниеВедомые «Дракона»
страница1/12
Дата конвертации23.06.2012
Размер2.22 Mb.
ТипЛитература
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12
1. /Тищенко А. Т. Ведомые Дракона.docВедомые «Дракона»

Герой Советского Союза полковник

Тищенко Александр Трофимович

Ведомые «Дракона»


- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -

Проект "Военная литература": militera.lib.ru

Издание: Тищенко А. Т. Ведомые «Дракона». — М.: Воениздат, 1966.

OCR, правка: Андрей Мятишкин (amyatishkin@mail.ru)


[1] Так обозначены страницы. Номер страницы предшествует странице.


Тищенко А. Т. Ведомые «Дракона». — М.: Воениздат, 1966. — 200 с. Тираж 90000 экз. / Литературная запись М. С. Леонова


Аннотация издательства: К аэродрому приближалась необычная процессия. Два советских «яка», возвращаясь с боевого задания, вели под дулами пушек «мессершмитта». Перед заходом на посадку «мессер» в последний раз попытался вырваться из «клещей», но трассы пушечных очередей моментально отрезали ему путь. Он вынужден был сесть на наш аэродром.

В книге Героя Советского Союза А. Т. Тищенко немало подобных эпизодов. Автор прошел большой и славный боевой путь. Он дрался с фашистами в небе Кубани, Украины, Белоруссии, Польши, штурмовал Берлин. Бесстрашный воздушный боец, один из ведомых «Дракона» (такой позывной был тогда у командира авиационного корпуса дважды Героя Советского Союза ныне маршала авиации Е. Я. Савицкого), сбил двадцать один вражеский самолет лично и три — в групповых боях. Глубокие раздумья автора, простота и доходчивость изложения делают его воспоминания интересными для всех.



Ведомые «Дракона»

В таежной глуши

Над Голубой линией

Здравствуй, родная Украина!

Звезды над Крымом

Впереди граница

На главном направлении

Последние старты



В таежной глуши

1


Осень на Дальнем Востоке начинается рано. Уже в августе в зелень деревьев вкрапливается бронза, и ветер с океана начинает безжалостно гонять по земле опавшие листья. Все чаще хмурится небо, надоедливее становятся дожди. А по утрам иногда серебрится инеем трава и отполированными ледяными стеклами поблескивают лужи.

В один из осенних дней 1941 года наша эскадрилья на «чайках» — так называли истребитель И-153 — перелетела на таежную площадку Сита. Название она позаимствовала у крохотного железнодорожного разъезда, через который один раз в сутки проходил товаро-пассажирский поезд из пяти-семи вагонов. Неторопливая «кукушка» доставляла пассажиров и лес на магистраль Хабаровск — Владивосток.


Двум другим эскадрильям нашего полка и его штабу, прямо скажем, повезло с размещением. Они обосновались около бойкой железнодорожной станции, что на Транссибирской магистрали. Но нам некогда было сетовать на военную судьбу, забросившую нас в медвежий угол. Предстояла большая работа по оборудованию аэродрома.

— Сита теперь наша хата, и в ней нужно навести авиационный порядок, — сказал командир эскадрильи старший лейтенант Иван Батычко, едва мы успели вылезти из самолетов после посадки и собраться вокруг него. [4]

Батычко сравнительно недавно пришел в эскадрилью, но уже сумел завоевать авторитет у летчиков, техников, механиков и мотористов. Выше среднего роста, с открытым скуластым лицом, спокойным, но твердым голосом, он даже своим внешним видом олицетворял образец командира. Если к этому еще прибавить его неиссякаемую жизнерадостность, заботливое отношение к людям и отличные летные качества, то можно понять, за что мы уважали Батычко, почему стремились ему подражать.

Несмотря на то что ему было всего двадцать пять лет, он хорошо знал жизнь. Мы охотно шли к нему со своими радостями и невзгодами и всегда получали дружеский совет или помощь.

Назвав Ситу хатой, Батычко улыбнулся и развел руки в стороны, словно приглашая нас войти. Но входить было некуда. Аэродром представлял собой большую поляну, окруженную хмурой тайгой. Ни одного домика, ни одной землянки. Лишь на опушке леса кое-где чернели шалаши, которые сейчас, осенью, никого не интересовали.

— Все построим сами, — Батычко погасил улыбку, и в его голосе послышались командирские нотки. — Три дня в неделю летаем, остальные — работаем. На сегодня задача — рассредоточить и замаскировать самолеты. Помните: в пятидесяти километрах граница, Маньчжурия...

Да, соседство у нас тревожное. В Маньчжурии хозяйничает отборная Квантунская армия. Мы знали о существовании разбойничьей оси Рим — Берлин — Токио и не сомневались в агрессивных намерениях японских самураев, зарившихся на советский Дальний Восток. Но никто не мог сказать, когда они раскроют свои карты и попытаются бросить через наши границы вооруженные до зубов дивизии. Может, уже сейчас поднимаются стволы артиллерийских орудий, запускаются моторы самолетов и танков, занимает исходные позиции пехота для нанесения внезапного удара. Обстановка для этого самая благоприятная. На советско-германском фронте наши войска, несмотря на их невиданное мужество и героизм, оставляют врагу город за городом. Фашистские полчища оскверняют Украину, Белоруссию, Прибалтику. Немецкое командование уже нацеливает свои танковые клинья на столицу нашей Родины... [5]

На следующий день на аэродроме закипела работа. Нам нужно было построить капониры для самолетов, склады боеприпасов и горючего, землянки для жилья, столовую, клуб. На работу вышли все. Обязанности прораба взял на себя командир батальона аэродромного обслуживания, его главным советником стал инженер эскадрильи Макарищев. Они разбили нас на бригады, основу которых составили пять эскадрильских звеньев. Люди трудились на совесть, до минимума сокращая минуты отдыха.

К вечеру в Ситу прилетел комиссар полка Тимофей Евстафьевич Пасынок. Он привез газеты, журналы, письма и внушительный кисет махорки: с куревом было неважно. Махорку комиссар «зарабатывал» докладами в колхозах. Мы радовались этим дарам, но еще больше — появлению Пасынка. Он, пожалуй, был самым уважаемым человеком в полку. Смелый летчик, справедливый и отзывчивый политработник, Пасынок любил и хорошо знал людей, всегда находился среди них. С ним можно было и полечить душу, если нападет хандра, и поделиться сокровенными мыслями. К нему не постесняешься обратиться с вопросом, который не задашь другому. Но если уж провинился, то пеняй на себя.

Страдал, на наш взгляд, Пасынок одним недостатком: чрезмерным увлечением стихами и стремлением обратить нас в «поэтическую веру». Но мы из этого извлекали пользу, угадывая хорошее настроение комиссара по употреблению в разговоре стихотворных цитат. Вот и сейчас, когда мы вдоволь наглотались самосадного дыма, он сказал:

— А теперь показывайте, как планету оборудуете. — И пошел вместе с Батычко вдоль аэродрома.

Все ясно: если Маяковский пришел на помощь, то настроение у комиссара хорошее, и с ним можно потолковать обо всем, что нас в последнее время волнует. Но на этот раз мы ошиблись в прогнозах. Вчера Пасынок был в штабе дивизии на совещании. Там он узнал много такого, о чем не сообщалось в газетах: о больших потерях наших войск, тяжелом положении на советско-германском фронте, нехватке оружия и боеприпасов. Где тут до хорошего настроения! Просто он виду не показывал, что расстроен...

Вечером мы собрались у костра. Разговор, как всегда, [6] шел о войне. На душе было тревожно. Ждали комиссара полка, который что-то обсуждал наедине с командиром эскадрильи.

Наконец в отблесках костра появилась невысокая худощавая фигура Пасынка. Ему освободили видное место. Он сел, закурил и негромко сказал:

— Ну, други, выкладывайте новости.

— Какие у нас могут быть новости, товарищ комиссар. Роем и строим. Всех волнует одно: что нового там, на фронте, — ответил старшина Патраков. Чернявый, курносый, с хитроватыми глазами, он любил захватывать инициативу в разговоре.

— Новости неважные. Фашисты продолжают наступать, — задумчиво произнес Пасынок, сдвинув фуражку на лоб. Ямочки на его щеках стали заметнее. — Но близок день, когда они покатятся обратно.

— В этом мы не сомневаемся, — Патраков обвел взглядом собравшихся, словно заручаясь их поддержкой. — Вот только не ясно, почему немцы до сих пор наступают? Ведь в каждой сводке Совинформбюро указываются тысячи убитых фрицев, сотни сожженных танков и сбитых самолетов противника. А он уже к Москве подбирается...

— Со сводками, товарищ Патраков, вы перегнули. В них сообщается и горькая правда. Наши войска ведут тяжелые бои, оставляют города... Что же касается причин временных успехов фашистов, то вы их знаете: внезапность нападения, превосходство в танках и самолетах... — Комиссар, видимо, хотел что-то еще добавить, но замолчал, вспомнив указание, полученное на вчерашнем совещании: «Не доводить до всего личного состава». Об этом совещании он рассказал нам лишь несколько месяцев спустя.

— А откуда взялось это превосходство? — не унимался Патраков. — Куда же делась наша Красная Армия, про которую даже в песнях пелось, что она всех сильней? И почему мы не бьем фашистов на их территории, малой кровью, могучим ударом? Это тоже из песни...

— И с внезапностью нападения тоже непонятно, — высказался командир звена лейтенант Тюгаев, самый спокойный и самый смелый человек в эскадрилье. — Трудно поверить, что можно проглядеть сосредоточение [7] на границах многомиллионной армии. А почему ТАСС за неделю до войны выступило с заявлением, что фашисты не собираются на нас нападать?

Вопросы, вопросы, вопросы... Мы любили свою Родину, ее и наши судьбы были нераздельны, а потому хотели знать о ней все. В тот вечер нас впервые не удовлетворил разговор с комиссаром. Но мы были благодарны ему хотя бы за то, что он не мешал людям откровенно говорить о том, что их волновало и тревожило.

Шли дни, недели, месяцы... Наша Сита постепенно превращалась в благоустроенный авиационный городок. Правда, забот еще было много, особенно хозяйственных. Одна из них — организация питания. Тыловой паек не отличался разнообразием и калорийностью, случались и перебои в снабжении. Командование вынуждено было использовать местные резервы. Регулярно в тайгу снаряжались группы охотников, рыболовов, и наша столовая не испытывала недостатка в медвежатине, оленине, рыбе и в других деликатесах обильного природного царства. После завершения основных работ по оборудованию аэродрома боевая учеба пошла планомернее, но о ней следует поговорить особо.

Эскадрилья была на отшибе. Однако мы не ощущали одиночества и оторванности от полка и других вышестоящих инстанций. В Ситу регулярно наведывались командир полка, его заместители и особенно часто комиссар Пасынок. Нередко прилетал к нам командир дивизии Е. Я. Савицкий, строгий тридцатилетний майор. Он не любил сидеть в штабе. Почти все время находился в частях, лично знал почти каждого летчика. Мы уважали его за нетерпимость к недостаткам, за справедливость и отеческую заботу о подчиненных. Что касается летного дела, комдив знал его до тонкостей. Для нас он во всех вопросах являлся непререкаемым авторитетом.

Находясь вдалеке от фронта, где решалась судьба Родины, мы сердцами и помыслами были с теми, кто непосредственно участвовал в боях. Но всем хотелось другого, большего — самим сразиться с заклятым врагом. Особенно сильно это стремление стало проявляться, когда нависла смертельная угроза над Москвой. Снова посыпались рапорты с настойчивыми просьбами направить в действующую армию. Нелегко отклонять [8] патриотические требования. Командование вынуждено было даже издать специальный приказ.

Вскоре радио и газеты принесли в Ситу долгожданную весть о контрнаступлении советских войск под Москвой. Радости нашей не было предела. Казалось, небо над тайгой посветлело, а от улыбок людей попятилась декабрьская стужа. Только за Амуром и Уссури по-прежнему хмурились тучи. Маньчжурия, прищурясь, смотрела в японские бинокли на наши границы.

2


В первые месяцы войны учеба наших летчиков по содержанию напоминала довоенную. Фронтовой опыт, доходивший до Дальнего Востока в виде служебных информации, газетных и журнальных заметок, робко заглядывал в учебные планы. Новым было только то, что мы занимались в условиях повышенной боевой готовности. Это проявлялось в круглосуточном дежурстве определенного количества летчиков, в напряженной работе технического состава, который старался содержать самолеты в постоянной готовности к вылету, в максимальной интенсивности полетов, проходивших днем и ночью. Мы шлифовали технику пилотирования, стреляли по наземным и воздушным целям, бомбили, вели воздушные бои, наносили штурмовые удары по удаленным объектам.

Больше внимания стало уделяться изучению немецкой авиации. Знание тактико-технических данных вражеских самолетов позволяло нашим летчикам предметнее строить свою учебу, анализировать ошибки, делать выводы.

Наиболее видное место в боевой учебе занимали стрельбы по наземным и воздушным целям, особенно по конусу. Оценки выставлялись в зависимости от количества пробоин в нем. Поэтому каждый стремился открывать огонь с короткой дистанции, когда рассеивание пуль минимальное. Это, конечно, требовало виртуозной техники пилотирования, точного расчета, смелости и выдержки. И надо сказать, что летчики нашей эскадрильи в большинстве своем были мастерами этого вида стрельбы. Они одинаково успешно вели огонь и днем, и ночью. [9]

До войны и в самом начале ее мы не сомневались в правильности методики обучения летчиков огневому мастерству. Но вот однажды старшина Сергей Крысов, будучи в командировке, встретился в Хабаровске со знакомым летчиком-фронтовиком. Разговорились. Тот рассказал о своем первом бое с «юнкерсом». Привыкший стрелять с коротких дистанций, наш летчик долго сближался с бомбардировщиком. За это время вражеский стрелок успел пристреляться и сбил его.

Возвратившись в эскадрилью, Крысов рассказал об этом случае товарищам. Возник оживленный спор.

— Слабаком был твой друг, — язвительно заметил Патраков. — Он не в атаку шел, а к теще в гости. Ногами и ручкой шуровать нужно было.

— Не горячитесь, Патраков, — прервал его командир эскадрильи Батычко. — Случай серьезнее, чем вам кажется, и обмозговать его надо без тещиных блинов. Кому слово? Вам, Тюгаев? Пожалуйста.

— Возможно, Патраков кое в чем и прав, — как всегда, спокойно начал Дмитрий Тюгаев. — Но он не уловил главного из рассказа Крысова. А ведь этот бой с «юнкерсом» действительно — камушек в наш огород...

— Непонятно, товарищ лейтенант, — недоуменно развел руками Патраков.

— Сейчас объясню. Камушек потому, что бросает тень на методику обучения наших летчиков стрельбе. Давайте подумаем: всегда ли мы учитываем возможность противодействия противника, когда ведем огонь по конусу? — Тюгаев обвел взглядом летчиков и после небольшой паузы заключил: — На мой взгляд, не всегда.

— Я согласен с вами, товарищ лейтенант, — поддержал его сержант Василий Луговой. — Ведь как мы стреляем? Подходим к конусу на пятьдесят — шестьдесят метров, когда на нем даже швы видны, и режем очередью. А если вместо него будет самолет противника? Ведь он тоже врезать может... Так, наверное, случилось и с тем летчиком, о котором рассказал Крысов.

— Да и стреляем мы только на попутном курсе и на малой скорости, — включился в разговор старшина Павел Заспин, самый молчаливый летчик в эскадрилье. — Какая же здесь внезапность атаки? [10]

Молодец Сергей Крысов! Интересный вопрос затронул. Правда, мы и раньше иногда говорили на эту тему, но не так конкретно и не в такой тесной связи с нашей учебой. Какое же решение примет командир эскадрильи? Ведь это же замах на установленные в полку порядки... Батычко не заставил себя ждать:

— Сделаем гак, товарищи. Завтра я буду у командира полка и доложу об этом разговоре. Я согласен, что в нашу учебу надо внести изменения. И чем раньше, тем лучше.

Но командир полка не спешил с принятием решения, несмотря на энергичный нажим комиссара Пасынка, поддержавшего нас. Лишь после того как этот вопрос был утрясен с инспектором из Москвы, проверявшим дивизию, наши предложения начали претворяться в жизнь. Но довести дело до конца мы не успели, с тем и уехали на фронт.

А фронтовой опыт требовал внести и другие коррективы в боевую подготовку летчиков. Взять хотя бы учебные воздушные бои. После Халхин-Гола, как известно, начали широко практиковаться поединки между большими группами истребителей. Эскадрилья мерялась силами с эскадрильей, полк с полком. Результаты этих боев занимали важное место в оценке боеготовности части и подразделения. И если мне не изменяет память, только в начале 1942 года летчики-дальневосточники прекратили вести учебные бои такими большими группами. С этого времени стали чаще практиковаться поединки между звеньями и отдельными самолетами. Летчики оттачивали групповую слетанность, согласованность в действиях, учились вести борьбу с противником в широком диапазоне скоростей и высот.

Помнится, в ту пору возникали жаркие споры и о боевых порядках истребителей. До нас уже доходили слухи, что на фронте истребители довольно часто действуют в составе пар. У нас же узаконенной тактической единицей было звено, состоящее из трех самолетов. Сравнивая его с парой, мы находили в том и другом боевом порядке как положительные стороны, так и недостатки. Звено нам казалось мощнее, пара — маневреннее, а предпочтение все-таки отдавалось первому. Лишь в конце 1942 года пара стала чаще и смелее использоваться в учебных воздушных боях. Окончательно [11] в ее преимуществах мы убедились уже на фронте.

Таким образом, боевая подготовка летчиков под влиянием фронтового опыта становилась все более целеустремленной: учиться тому, что необходимо на войне. Но в целом она, пожалуй, не отвечала предъявляемым требованиям.

Вести с фронта вызывали оживленные разговоры и о боевых качествах наших самолетов. Особенно запомнился мне спор об истребителях И-153, которыми была вооружена наша эскадрилья. Мы привыкли к «чайке», считали ее приличной боевой машиной. Но до поры, до времени...

Поводом для разговора послужил учебный воздушный бой между истребителями И-16 и И-153, который нам довелось наблюдать. Для «чайки» он сложился неудачно. Как только она где-то на вираже приближалась к «ишаку», тот или круто уходил вверх, или пикировал. Когда же атаковал И-16, то «чайке» не всегда удавалось использовать свои высокие маневренные качества.

— Я думаю, не случайно «ишак» победил, — начал Луговой. — Превосходство в скорости — великая вещь.

— — На одной скорости далеко не уедешь, — возразил ему Патраков, горячий поклонник «чайки». — Маневренный истребитель всегда увернется от огня противника.

— А почему тогда немцы отказались от малоскоростных, но маневренных бипланов? — отпарировал Луговой. — Бесперспективными, наверное, считают эти самолеты...

— Немцы мне не указ, — сверкнул глазами Патраков. — А ты читал, как на Халхин-Голе «чайки» лупили самураев?

— Читал, конечно. Только, говорят, там было и по-другому...

— Тогда давай спросим Новикова, он сейчас у комэска. — Этим предложением Патраков как бы заключил перемирие.

Старший лейтенант Тимофей Новиков, заместитель командира третьей эскадрильи нашего полка, участвовал в воздушных боях в районе Халхин-Гола, был награжден орденом Красного Знамени. Когда он вышел [12] из землянки Батычко, мы забросали его вопросами. Новиков рассказал, как действовали «чайки» в Монголии. К месту боя они подходили с выпущенными шасси, на небольшой скорости. Японцы, конечно, скептически посматривали на «тихоходов». Но в решающий момент наши летчики убирали шасси, давали полный газ двигателям и устремлялись на врага. Внезапность атаки, шквал огня (И-153 был вооружен четырьмя скорострельными пулеметами) вносили замешательство в ряды японцев, и они, неся потери, покидали поле боя.

— Но так продолжалось недолго, — заключил Новиков. — Японцы раскусили нашу тактику, пообвыклись и стали вступать в бой с «чайками» охотнее, чем со старенькими И-16.

Рассказ Новикова заставил нас призадуматься. Обычно каждый новый самолет обладает гораздо лучшими качествами по сравнению с предшествующими. А вот истребитель И-153 почему-то не подчинился этой закономерности. Поступив на вооружение в 1939 году, он оказался не лучше существовавшего до него «ишака». Невольно возникали вопросы: почему наши конструкторы создали такой самолет, не является ли биплан И-153 шагом назад по сравнению с монопланом И-16? Более того, не затормозила ли «чайка» оснащение нашей авиации лучшими истребителями?

Разговор, как говорится, начал переходить на крутые виражи. Но нам не удалось довести его до конца. Над аэродромом появился самолет, который мы еще не видели. Остроносый, с тонким удлиненным фюзеляжем, он стремительно сделал круг и пошел на посадку.

— Неужели комдив на новом? — высказал догадку Батычко и поспешил к самолету.

Так оно и оказалось. Подполковник Савицкий, всегда первым в дивизии осваивавший новые машины, на этот раз прилетел на истребителе Як-1. Мы, конечно, окружили самолет, с нетерпением ожидая окончания разговора между командиром дивизии и Батычко. Вот Савицкий подошел к нам и, похлопав рукой по крылу «яка»,сказал:

— Хорошая машина. Скорость около шестисот. Исключительно легка в пилотировании. Вооружение — пушка и крупнокалиберный пулемет. Смотрите, а то времени у меня в обрез. [13]

Мы удивленно переглянулись. Обычно командир дивизии, беседуя с летчиками, не ссылался на недостаток времени. Он всегда доводил разговор до конца, отвечал на все наши вопросы. Особенно когда речь шла о чем-то новом. А тут... Видимо заметив наше недоумение, Савицкий внес ясность:

— Прощаться прилетел. Уезжаю на фронт.

Вот оно что! И сразу же мелькнула мысль: а может, всей дивизии приказано подняться с места? Но Савицкий погасил нашу робкую надежду.

— А когда же мы на фронт, товарищ подполковник? — спросил командир эскадрильи.

— И ваше время придет, товарищ Батычко. Непременно! Война оказалась тяжелой. Всем дела хватит, — ответил Савицкий, садясь в самолет.

Провожая взглядом удаляющийся истребитель, мы не переставали любоваться им. Куда «чайке» и «ишаку» до него! Вот бы нам такие! Мы понимали, что новые самолеты нужнее там, на фронте, но все же не теряли надежды, что и нам скоро доведется полететь на «яке», а может быть, и повоевать на нем.

3


И наше время, правда спустя несколько месяцев после прощального разговора с командиром дивизии, все же пришло. В конце 1942 года летчики полка, передав «чаек» новым хозяевам, пололи руки своим боевым друзьям — техникам, механикам, мотористам — и сели в скорый поезд Владивосток — Москва.

Незадолго до отъезда в руководстве полка произошли изменения. Командиром был назначен майор Еремин. Осанистый, спокойный, с требовательным баском и волевым подбородком, он производил впечатление человека командирского склада. И все же мы без особого воодушевления восприняли его приход. Еремин был новым человеком в полку, людей не знал, да и мы не успели как следует присмотреться к нему. А ведь нас отправляли на фронт...

Заместителем командира полка по летной подготовке назначили капитана Николаенкова, который раньше возглавлял третью эскадрилью. Невысокого роста, подтянутый, [14] он был хорошим летчиком и пользовался авторитетом у подчиненных.

Как только мы проехали Байкал, майор Еремин собрал руководящий состав и сообщил!

— Едем в запасной полк. Будем переучиваться на новые самолеты.

Наконец-то! Неважная эта вещь — неизвестность, даже на фоне радостного сознания, что с каждым днем приближаемся к фронту. Но какие самолеты нам дадут? «Яки», «лагги», «миги»? Хорошо бы получить «яки». В оставшиеся дни пути нас не покидала надежда, что наши мечты сбудутся.

И они сбылись. Прибыв на новое место, мы начали переучиваться на истребителе Як-1. Все трудились старательно, с огоньком, стремясь до винтика изучить боевую машину. К удивлению инструкторов, все наши летчики уже после двух-трех провозных полетов вылетели самостоятельно. Забегая вперед, отмечу, что после окончания переучивания командир запасного полка издал специальный приказ. В нем наш сколоченный, дисциплинированный и настойчивый коллектив ставился в пример другим подразделениям, осваивавшим новую технику.

Эскадрилью Батычко переучивал опытный летчик-инструктор старшина Алексей Машенкин. В запасном полку, пожалуй, никто не знал «як» так хорошо, как он, никто не мог соперничать с ним в технике пилотирования.

— Художник полета, — сказал о нем Пасынок, и это была заслуженная характеристика.

Понравился Машенкин всем и как человек. Скромный, общительный, с обаятельной улыбкой, он охотно делился с летчиками всем, что имел: знаниями, опытом, добротой. Алексей, как и мы, рвался на фронт. Но его не отпускали: тыл нуждался в опытных инструкторах.

— Замучил рапортами командира, — жаловался Машенкин, — но он все отказывает. А вчера пообещал посадить на гауптвахту, если снова буду надоедать.

— Не горюй, Леша, — успокаивали мы его. — Закончим переучивание, заберем с собой. Украдем...

Осторожные люди предупреждали Машенкина и нас, что такая «кража» в военное время может квалифицироваться [15] кое-кем, как дезертирство и пособничество ему. Тогда наверняка не избежишь трибунала. Но большинство считало, что побег на фронт — поступок патриотический. Тем более такого хорошего парня, как Машенкина. Кто-кто, а он принесет больше пользы на фронте, чем в тылу.

Но как все это сделать? Пошли к Пасынку посоветоваться. А он сидит хмурый, недовольный. Таким мы впервые видели Тимофея Евстафьевича. Наверняка у него что-то случилось. Поинтересовались, в чем дело.

— В полк нового замполита назначили, — ответил Пасынок. — Мне предлагают остаться здесь.

— Как это нового? — возмутились мы. — Вместе ехали, переучивались...

— Бывают такие чудеса, — Тимофей Евстафьевич невесело улыбнулся. — Но не все потеряно. Есть последний шанс восстановить справедливость. И с Машенкиным что-нибудь придумаем. Я давно его взял на заметку. Только никому ни слова...

Через несколько дней Алексей Машенкин исчез из запасного полка. Кто-то нам сказал, что его послали перегнать под Москву тренировочный самолет для генерала Савицкого. Только впоследствии мы узнали, что все это подстроил Пасынок. Оказывается, он снабдил Машенкина письмами в ЦК партии и к генералу Савицкому, в которых просил изменить решение о назначении нового замполита и направить его, Пасынка, на фронт со своим полком. Одновременно Тимофей Евстафьевич рекомендовал генералу задержать Машенкина, с тем чтобы он в дальнейшем служил в нашем полку. Вскоре была получена телеграмма, в которой удовлетворялась просьба Тимофея Евстафьевича. А Машенкин так и не вернулся в учебный центр.

Как только мы закончили программу переучивания, нам приказали перегнать боевые самолеты на фронт, в район, где завершалось великое сражение на Волге. Посадку произвели около Миллерова, только что освобожденного от фашистов. Сдав самолеты, поспешили в город. Места отгремевших боев раскрылись перед нами неожиданной суровостью: подбитые танки, исковерканные машины, застывшие в неестественных позах трупы людей, разрушенные дома. Тяжелое безмолвие смерти. Но рядом кипела жизнь. Она шла на запад серыми колоннами [16] войск, а на восток — торопливыми группками женщин, детей, стариков. И город, словно очнувшись от кошмарного сна, засуетился в радостной деловитости. Подумалось: вот она жизнь, торжествующая над смертью, ничто не помешает ей победно шествовать по земле.

В марте 1943 года наш полк, пополнившись боевыми самолетами, перелетел на один из подмосковных аэродромов. Здесь мы узнали, что он включен в состав только что сформированного 3-го истребительного авиационного корпуса, командиром которого назначен генерал Е. Я. Савицкий. Корпус находился в распоряжении Ставки Верховного Главнокомандования и состоял из двух дивизий, по три полка в каждой.

На новом месте сразу же началась интенсивная подготовка к боям. Мы изучали немецкие самолеты, тактику истребительной авиации противника, совершенствовали свои летные навыки, вели учебные воздушные бои. Об одном из них хочется рассказать подробнее.

Весенний воздух был наполнен рокотом авиационных моторов. Два истребителя: Як-1, с эмблемой в виде птичьего крыла на капоте, и желтоносый «мессершмитт» — вели «бой». То снижаясь почти до крыш домов, то свечой взмывая вверх, они виртуозно маневрировали, пытаясь зайти друг другу в хвост.

Вот «мессершмитт», набрав высоту, стремительно свалился на «яка» сверху, пронесся рядом с ним и, заложив глубокий крен, начал разворот. Вскоре «як» догнал его на вираже. Расстояние между самолетами стало неумолимо сокращаться. Но в этот момент «мессершмитт» резко ушел вверх. Так повторялось несколько раз. Чувствовалось, что «бой» ведут опытные летчики. У всех, кто зачарованно наблюдал за ними с земли, не было единого мнения о победителе.

Наконец из репродуктора донесся спокойный голос:

— Сто двадцать первый! Я «Дракон», захожу на посадку!

Мы увидели, как «мессершмитт» быстро снизился, сделал небольшой круг над аэродромом и с ходу произвел посадку на мокрую от талого снега кирпичную полосу. Вслед за ним сел и «як». Истребители зарулили на стоянку, где собралась группа летчиков. Из кабины [17] «мессершмитта» вышел генерал Савицкий, из кабины «яка» — командир нашего полка майор Еремин.

— Вот мы и встретились, товарищи дальневосточники! — сказал командир корпуса, здороваясь с нами. — А теперь скажите, какое впечатление оставил у вас этот «бой»? Кто победил?

Летчики не спешили высказываться. И не потому, что у них не было своего мнения. Просто они побаивались запросто толковать с генералом. Но Савицкий сразу же разрушил этот ледок скованности:

— Что же молчите? Батычко, Свеженцев, Николаенков!

— Я думаю, товарищ генерал, что в этом «бою» не было победителя, — сказал Батычко.

— Почему?

— Чтобы сбить истребитель, нужно по крайней мере секунд пять — десять держать его в прицеле. А такого в «бою» не было.

— А ваше мнение, товарищ Свеженцев?

Старший лейтенант Федор Свеженцев, командир третьей эскадрильи нашего полка, после небольшого раздумья ответил:

— Мне думается, что вы побеждены, товарищ генерал. «Як» чаще заходил в хвост «мессершмитту».

Савицкий улыбнулся и не стал опровергать ни того, ни другого мнения. Он дал разговору иное направление:

— Определить исход боя трудно, когда не применяется оружие. Но, надеюсь, вы убедились, что наш истребитель не уступает немецкому. Более того, он имеет ряд преимуществ, особенно при бое на горизонталях. Время виража у «яка» на несколько секунд меньше, чем у «мессершмитта». Помните об этом и стремитесь навязывать врагу бой на виражах.

Затем генерал познакомил летчиков с «мессершмиттом», который мы видели впервые, рассказал о его сильных и слабых сторонах. Нам никогда не доводилось присутствовать на таких занятиях, слушать такою умного преподавателя.

Чтобы быстрее и лучше подготовить нас к боевым действиям, командование корпуса и дивизии направляло в полк летчиков, имеющих фронтовой опыт. Они проводили занятия в классе, летали вместе с нами, анализировали [18] наши действия при ведении учебных воздушных боев. Неоднократно бывал в нашем полку Герой Советского Союза капитан А. И. Новиков — помощник командира корпуса по воздушнострелковой службе. Его фронтовая биография, начавшаяся в первые дни войны, была на редкость богата поучительными боевыми эпизодами. Сам он неохотно рассказывал о себе. Но от его фронтового товарища нам удалось кое-что выведать.

Мы, например, узнали, как летом 1942 года под Воронежем три летчика во главе с Новиковым вступила в неравный бой с двадцатью четырьмя немецкими истребителями. Сбив пять вражеских самолетов, они обратили остальных в бегство. Высокое мастерство и смелость проявили летчики звена под командованием Новикова и при штурмовке крупного железнодорожного узла, расположенного в тылу у врага. Истребители прошли за облаками сто пятьдесят километров и внезапно атаковали станцию. В результате точного удара два эшелона с боеприпасами взлетели на воздух. Железнодорожный узел был надолго выведен из строя. Пожалуй, и бомбардировщики могли бы позавидовать такому успеху.

Естественно, что каждое слово капитана Новикова мы, как говорится, ловили на лету. Да и всем своим внешним видом — широкоплечий, коренастый, с большими сильными руками — он олицетворял собой летчика волевого, смелого, на которого нельзя не равняться.

Разбирая учебный бой, только что проведенный лейтенантом Тюгаевым и мной, Новиков заметил:

— Пилотировали хорошо, а дрались плохо. На серебряном блюде подносили друг другу хвосты. Поэт сказал бы про ваш бой: стихотворение без концовки. А летчик — бой без победы.

Обидно было слушать такие слова, но и опровергнуть их мы не могли. Не станешь же говорить, что летчики нашей эскадрильи по своей подготовке держали первенство в дивизии, что Тюгаев и я получили ценные подарки. Мы, конечно, чувствовали себя неловко. Новиков рассмеялся и постарался поправить наше настроение:

— Не горюйте, хлопцы, научитесь. Запомните: бой — это ум, мастерство, злость летчика. Умно вести бой — [19] значит добиваться преимущества над врагом в скорости, высоте, маневре. И смотреть в оба, действовать внезапно и молниеносно. А теперь расшифруем это...

И Новиков подробно разобрал наши действия на всех этапах воздушного боя, посоветовал, как нужно было его вести. Мы были благодарны ему за науку, но, пожалуй, не смогли до конца осознать важность его слов. Нам все еще казалось, что летчики полка имеют вполне достаточную подготовку для успешной борьбы с фашистами. Конечно, есть в ней отдельные недоработки, но это же мелочи. В настоящем бою они не сыграют решающей роли. Чего греха таить, некоторая самоуверенность всегда присуща молодости. Ведь каждому из нас было тогда немногим больше двадцати лет. И только первые бои заставили нас по-настоящему оценить свои возможности.

Около месяца пробыл наш полк под Москвой. Здесь были окончательно улажены организационные, хозяйственные и прочие вопросы. А в середине апреля 1943 года мы поэскадрильно, пристроившись к «лидерам» — бомбардировщикам Пе-2, взяли курс на юг. Туда, где клокотало огнем небо Кубани. [20]
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12




Похожие:

Ведомые «Дракона» iconОбраз дракона в произведениях западноевропейского изобразительного искусства в эпоху Средневековья и раннего Возрождения Проект ученицы 8 класса Красильниковой Екатерины Руководитель Гудкевич Е. С. Кто такие драконы? Дракон
Образ дракона в произведениях западноевропейского изобразительного искусства в эпоху Средневековья и раннего Возрождения
Ведомые «Дракона» iconСоздайте изображение дракона из автофигур с градиентной заливкой

Ведомые «Дракона» iconСоздайте изображение дракона из автофигур с градиентной заливкой

Ведомые «Дракона» iconДокументы
1. /Зубы дракона.txt
Ведомые «Дракона» iconДокументы
1. /Валерий Демин - Ущелье печального дракона.txt
Ведомые «Дракона» iconДокументы
1. /Склеп сумеречного дракона (сценарий).doc
Ведомые «Дракона» iconДокументы
1. /14 Ник Вест - Тайна простуженного дракона 1970.doc
Ведомые «Дракона» iconАвтор: Angel Neptune
Здания рушились под огромной силой великолепного Дракона Земли. Сильнейшего в своём роде
Ведомые «Дракона» iconДокументы
1. /Встретить дракона толкование изначального смысла Лао Цзыя А АяМаслов.doc
Ведомые «Дракона» iconПьеса для детских театров. С. Астраханцев. Отважная Мулан. Почти китайская сказка
Занавес закрыт. Зритель рассаживается на места. Из зала появляются 1Китаец и 2 Китаец. ( Далее они будут водить куклы Кота и Дракона...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов