Живописи icon

Живописи



НазваниеЖивописи
страница1/2
Дата конвертации26.06.2012
Размер487.87 Kb.
ТипСтатья
  1   2



ЕЖИ ФАРИНО – СЕМИОТИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ПОЭЗИИ О ЖИВОПИСИ.

[статья опубликована в журнале:

„Russian Literature” VII-1 (1979), pp. 65-94 (North-Holland Publishing Company, Amsterdam)]

_____________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________



с. 65:


Russian Literature VII-1 (1979) 65-94


© North-Holland Publishing Company, Amsterdam


СЕМИОТИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ПОЭЗИИ О ЖИВОПИСИ*


ЕЖИ ФАРИНО


Несомненно, предмет исследования – поэзия о живописи – является частным во­просом более общей проблемы: поэзии об искусстве вообще, включающей также и поэзию о поэзии. Соглашаясь же с господствующим в последнее время взглядом на искусство как на особый вид коммуникации, приходится предположить и такой факт, что как раз в художественных текстах об искусстве должна затрагиваться фундаменталь­ная (с точки зрения семиотики) проблема если не знака вообще, то по крайней мере отношения к существующим типам коммуникации и постулированного средства связи.

Более того: уже самый поверхностный просмотр поэтических текстов за XIX и XX век заставляет выдвинуть следующий тезис: в отдельные периоды (а осторожнее говоря – у отдельных авторов) доминирует заинтересованность только некоторыми видами ис­кусства. В связи с этим наблюдением напрашивается и соответствующий вопрос: чем объясняется такое предпочтение, каков механизм (либо критерий) выбора именно этого вида искусства и периферийности (часто: безразличия, умолчания) другого?

Так, например, если у романтиков преобладает интерес к живописи и скульптуре, то к концу XIX века возрастает интерес к музыке и театру, а в XX веке снова растет привлекательность живописи, театра и, кроме того, не сложно составить антологию стихотворений об экране. И еще одно замечание: значительно реже встречаются тексты об архитектуре, зато у любого автора нетрудно отыскать хотя бы одно стихотворение о поэзии, музе либо поэте. Дальше: если повнимательнее присмотреться к текстам, напри­мер, о театре и о живописи, то и на этом уровне обнаруживаются некоторые закономер­ности. У романтиков преобладает предпочтение портрета, в двадцатом же веке – пейза­жа, натюрморта, бытовой живописи; у символистов на первое место выдвигается бала­ганный


с. 66:


условный театр, у наших же современников – профессиональный драматический театр реалистического типа и в некотором смысле родственные ему кинофильмы. Конечно, все эти замечания подсказаны интуицией, и поэтому нуждаются в тщательной проверке – вполне объективную картину можно составить лишь располагая строгими статистичес­кими данными (и по периодам и по авторам).
Но если даже изложенная интуитивная картина основательно изменится, то и в этом случае поставленный выше вопрос сохра­нит определенный методологический интерес.

Безусловно, наиболее удовлетворительный ответ мы получим прослеживая по воз­можности наибольшее количество текстов разных авторов о разных видах искусства и сопоставляя полученные результаты. При одном условии: все эти наблюдения должны быть описаны с одних и тех же исследовательских позиций (на одном языке описания) – в противном случае мы потеряем возможность сопоставления и авторитетных выво­дов.

По этой причине предлагаемая статья задумана не как замкнутое самостоятельное целое, а как одно из звеньев предполагаемого более крупного исследования1. С другой стороны, объем статьи заставляет привлечь лишь самый необходимый фактический ма­териал, такой, однако, который был бы в состоянии проиллюстрировать и индивидуаль­ную авторскую установку и ее семиотический аспект.

^ 1.0. ИННОКЕНТИЙ АННЕНСКИЙ: «ОФОРТ»


Гул печальный и дрожащий

Не разлился – и застыл ...

Над серебряною чащей

Алый дым и темный пыл.


А вдали рисунок четкий

Леса синие верхи,

Как на меди крепкой водкой

Проведенные штрихи.


Ясен путь, да страшен жребий,

Застывая, онеметь, –

И по мертвом солнце в небе

Стонет раненая медь.


Неподвижно в кольца дыма

Черной думы врезан дым ...

И она была язвима –

Только ядом долгих зим.2


1.1. Руководствуясь заглавием текста, можно ожидать, что миром изображенным в стихотворении будет мир изображенный на гравюре, т.е. мир другого художественного текста. Тогда естественно было бы спросить: как и


с. 67:


из каких категорий построен предмет высказывания – этот иной художественный текст и его иной художественный мир.

Читая же текст без заглавия, а вернее – читая заглавие уже после ознакомления с текстом, мы включаем механизм другого рода: мир стихотворения отображает некий ре­альный пейзаж, о котором естественно теперь спросить: почему этот пейзаж назван офор­том, т.е. миром аналогичным миру какого-то другого художественного текста, к тому же – несловесного. Более того: перечитывая стихотворение, нетрудно отметить в нем ряд сигналов отсылающих к технике свойственной иному типу искусства, в данном случае – графике. Эту технику можно определить как иной, несловесный, язык (либо несколько уже: код) описания некоторого пейзажа и спросить затем: почему избранный пейзаж стро­ится (моделируется) из категорий изобразительного искусства (графики) и как эти кате­гории здесь функционируют, какую роль они выполняют.

Несмотря на высокую степень сходства обоих вопросов, предмет этих вопросов не­одинаков. В ответ на первый вопрос мы узнаем, как здесь понимается изобразительное искусство. В ответ же на второй вопрос мы узнаем другое – каким языком пользуется данный поэт и каково его отношение к использованному другому языку (если он задан наперед, т.е. если в текст вписано условие знания этого другого языка).

Поэтому, прежде чем перейти к анализу данного стихотворения, необходимо пред­варительно установить, какая из указанных точек зрения предполагается в этом тексте.

1.1.1. В первом четверостишии, несомненно, имеется в виду некий реальный пей­заж3. Такое впечатление возникает благодаря таким компонентам текста как гул и дрожа­щий: первый предполагает наличие ‘звука’, второй же – ‘движения’, т.е. таких форм со­стояния мира, которые неподвластны графическому изображению.

Правда, из-за наличия.заглавного ^ Офорт и ‘остановленного движения’ во втором стихе, можно было бы возразить, что гул и дрожащий принадлежат авторской интерпре­тации рассматриваемого графического мира. Но, с другой стороны, если снять заглавие, то все первое четверостишие получит вид именно описания реального пейзажа.

1.1.2. Возможные колебания в толковании первого четверостишия (с учетом загла­вия) окончательно снимаются во втором, поскольку здесь вводится сравнение:


А вдали рисунок четкий –

(...) как на меди (...)

Проведенные штрихи,


где то, что сравнивают, – реальный пейзаж, а то, с чем сравнивают, – именно графический мир, а точнее: техника изготовления офорта. Отметим, что в данном случае не изменит положения вещей даже исключе­


с. 68:


ние заглавия, его же присутствие только уточняет, какой тип графики здесь предполага­ется.

1.1.3. Итак, в данном случае мы имеем дело не с описанием мира иного художест­венного текста, а с описанием некоторого реального пейзажа при помощи категорий иного искусства. Офорт – не предмет изображения, а язык изображения (описания).

1.1.4. И еще одно существенное наблюдение: язык описания, который условно мож­но назвать для данного текста «языком офорта», вводится здесь как нечто известное чи­тателю (ср. 1.1.). На это обстоятельство указывает и сравнение Как на меди крепкой вод­кой и т.д. (ибо всякое сравнение отсылает обычно к чему-то известному), и ряд сигналов предполагающих знание техники изготовления офорта (ибо без такого знания многое в тексте останется непонятным).

1.2. После всех этих необходимых предварительных разъяснений возникает оче­редная задача: необходимо вычленить «язык офорта» и определить его функцию.

1.2.1. Наиболее очевидными единицами «языка офорта» являются следующие ком-поненты текста: рисунок четкий; на меди (...) Проведенные штрихи; раненая медь; вре­зан дым.

1.2.2. Менее очевидна принадлежность к «языку офорта» таких компонентов, как: не разлился и застыл; серебряною чащей; Алый дым и темный пыл; застывая, онеметь; по мертвом солнце; неподвижно в кольца дыма; она была язвима (...) ядом (...) зим. Все эти элементы без труда опознаются как единицы «языка офорта» благодаря наличию единиц указанных в 1.2.1. и благодаря сигналам рассмотренным в 1.1.2. и 1.1.4., а также благодаря за главию текста.

Так, например, дым должен читаться теперь как разно видность ‘сажи’; то же самое относится и к сочетанию темный пыл; солнце и алый (дым) – как оттенки цвета ‘меди’; раненая (медь) и врезан (дым) – как техника ‘гравировки’; язвима (...) ядом и как соответствие техники ‘гравировки’, и как техники ‘травления’; а застыл, заставая, онеметь, по мертвом, неподвижно и долгих зим – реализуют смысл ‘неподвижности’ либо ‘отсутствия движения’, которое считается характерной чертой всякого изобразительного искусства (тут – офорта). Если теперь учесть, что сажа, медь,гравировка, травление и крепкая водка (= азотная кислота) – необходимые орудия и процедуры изготовления офорта, то станет совершенно ясно, что все эти компоненты текста употреблены автором в их «офортном» смысле, а некоторая неопределенность для читателя возникает за счет незнания техники изготовления


с. 69:


офортов и за счет омонимии с другим («не-офортным») языком.

1.2.3. Функция и идея «языка офорта» раскрывается в дополнительной оценочной системе вписанной в единицы этого языка.

Сажа получает здесь вид дыма и черной думы;

Гравировка – ‘ранения’ и ‘ранимости, уязвимости’ : ^ Стонет раненая медь; она была язвима; а также ‘боли’: стонет, Черной думы врезан дым;

Травление– ‘отравления, убийства, смерти’: по мертвом солнце (...) Стонет раненая медь; она была язвима ядом;

Неподвижность интерпретируется здесь как ‘застывание’ и ‘умерщвление’: застыл (= ‘стал неподвижным’); онеметь (= ‘стать неподвижным и потерять голос’ – ср. в первом стихе: Гул (...) дрожащий); по мертвом солнце; ядом долгих зим4.

Как видно из этого сопоставления, «язык офорта» моделирует мир в категориях ‘смерти, безжизненности’ с явной отрицательной оценкой этой категории: печальный, дрожащий, страшен жребий, яд.

1.3. Вывод напрашивается сам собой: язык живописи (а может быть, что и всякие иконические знаковые системы) должен исключаться поэтикой Анненского и исполь­зоваться лишь при моделировании отрицаемого мира. Для приемлемого же мира необхо­дим иной язык. На основании анализа Офорта можно лишь заключить, что этот язык дол­жен выполнять по крайней мере такое условие, как моделирование движения. Более точ­ное определение постулированного языка требует разбора иных текстов Анненского5.

^ 2.0. АННА АХМАТОВА: «ХУДОЖНИКУ»


Мне все твоя мерещится работа,

Твои благословенные труды:

Лип, навсегда осенних, позолота

И синь сегодня созданной воды.


Подумай, и тончайшая дремота

Уже ведет меня в твои сады,

Где, каждого пугаясь поворота,

В беспамятстве ищу твои следы.


Войду ли я под свод преображенный,

Твоей рукою в небо превращенный,

Чтоб остудился мой постылый жар?..


Там стану я блаженною навеки

И, раскаленные смежая веки,

Там снова обрету я слезный дар.6


с. 70:


2.1. В отличие от предыдущего текста, где реальный пейзаж изображается при помо­щи средств «языка офорта», здесь мы имеем дело с изображением произведения живопи­си, с описанием мира этого произведения. Отсюда и несколько иная задача исследовате­ля. Прежде всего необходимо ответить на следующие вопросы: как (либо: из чего, из каких категорий) строится данная картина и как здесь понимается живопись.

2.2. Первое, что бросается в глаза, это то, что здесь строится лишь один аспект кар­тины: ее предметный мир, тематика. В данном случае – это пейзаж, который, собствен­но, ничем как будто не примечателен, состоит из обычных, казалось бы, элементов: по­золоты лип, синевы воды, садов и неба.

Зная, однако, что описанная в стихотворении картина вне этого стихотворения не существует и что она создана его автором, естественно предположить следующее: вы­бор соответствующих компонентов построенной картины не случаен – он значим7. Зна­чимость же этого выбора проще всего установить прослеживая употребление соответ­ствующих элементов в других текстах этого же автора.

2.2.1. Смысл позолоты лип легко раскрывается в контексте стихотворений Бежецк (199; 1921):


Там белые церкви и звонкий, светящийся лед,

Там милого сына цветут васильковые очи.

Над городом древним алмазные русские ночи

И серп поднебесный желтее, чем липовый мед.


и «^ Широко распахнуты ворота...» (243; 1921):

)|

Широко распахнуты ворота,

Липы нищенски обнажены,

И темна сухая позолота

Нерушимой вогнутой стены.8


В первом примере строится некий ‘небывалый, необыкновенный’ мир в его наивы­сшем, наиболее интенсивном бытии. В ряду предельных положительных ценностей светящийся (лед), васильковые очи, алмазные (ночи) и древний (город) определение ли­повый (мед) получает ста тус одной из самых высоких ценностей, тем более, что как раз этот элемент употреблен здесь как «эталон» сравнения.

Во втором примере наоборот. Здесь мир строится в предельной стадии разруше­ния. Трагизм же разрушения за ключается в отсутствии и искажении высоких ценностей: Липы нищенски обнажены; темна (...) позо­


с. 71:


лота. Кроме того: нетрудно представить себе положительный ‘антитезис’ этого мира – «облаченные липы» и «светлую позолоту».

Возвращаясь теперь к тексту Художнику, становится очевидным, что Лип (...) по­золота является здесь признаком положительного ‘интенсивного’ бытия изображаемого мира. Уточняющее же навсегда в этом контексте можно читать также и как признак ‘не­тленности’ данного мира9.

Единственное, что может нас смущать в рассматриваемом стихе – это слово осен­них, так как в большинстве ахматовских текстов осень попадает во «внетекстовый, тя­готеющий к смерти» мир10. Но, если внимательнее присмотреться к построению 3-го и 4-го стихов, нетрудно заметить в нем намеренное противоречие: вода, которая обычно считается одним из первоэлементов мироздания и чаще всего получает смысл ‘жизни’11, на картине создана сегодня; а осенние липы, понимаемые обычно как знак ’умирания’, – на картине осенние навсегда.

Прочесть это противоречие несложно: ‘мир картины таков, что в состоянии при­остановить отмирание (отменить 'смерть') и создать непреходящее, вечное (‘жизнь’)’12.

Попутно, однако, отметим, что один из смыслов ахматовской осени все же сохра­няется в данном стихотворении, а именно – смысл ‘разлуки, не-встречи’ лирических героев («я» и «ты»), и выражается в стихах 8-9: каждого пугаясь поворота, | В беспа­мятстве ищу твои следы.

2.2.2. Рассмотрим теперь примеры, в которых встречается синева воды, хотя, разу­меется, для полноты картины следовало бы привлечь и другие контексты со словом си­

ний13.

Голос памяти (70; 1913):


Что ты видишь, тускло на стену смотря,

(...)

Чайку ли на синей скатерти воды.

Или флорентийские сады?

(...)

Нет, я вижу стену только – и на ней

Отсветы небесных гаснущих огней.


«^ Пустых небес...» (132; Новгород 1914):


Пустых небес прозрачное стекло

Большой тюрьмы белесое строенье

И хода крестного торжественное пенье

Над Волховом, синеющим светло.

(...) Здесь Марфа правила и правил Аракчеев.


«^ Еще весна ...» (163; Весна 1917):


Еще весна таинственная млела,

Блуждал прозрачный ветер по горам,


с. 72:


И озеро глубокое синело –

Крестителя нерукотворный храм.

Ты был испуган нашей первой встречей,

А я уже молилась о второй,

(...)


В первом случае синяя скатерть воды попадает в ту партию текста, которая моде­лирует ‘пространство мечты’ либо ‘необычный мир’. Противоположностью этого мира является стена и гаснущие огни, т.е. мир ‘бесперспективный’ и ‘угасающий’.

Мир второго стихотворения строится на оппозиции ‘свободы’ и ‘насилия’; ‘сакраль­ного, священного’ и ‘пошлого’; ‘светлого’ и ‘темного, мрачного’; ‘легкого’ и ‘тяжелого’. Заметим: Волхов, синеющий светло вписан в мир с положительной оценкой.

В последнем примере моделируется исключительно ‘необычный, положительный’ мир в его первозданной (наша первая встреча) интенсивной (весна (. . .) млела) форме. Бо­лее того: описание синеющего озера как нерукотворного храма Крестителя переносит весь этот мир в некое ‘неземное’ измерение.

И если на основании рассмотренных примеров заключить, что синева воды является у Ахматовой компонентом особого и особо ценного мира (либо пространства), то отсю­да следовало бы сделать вывод, что мир картины в стихотворении Художнику (по край­ней мере в первом четверостишии ) построен как желаемый, постулированный ахматов­ский мир вообще.

2.2.3. Очередной компонент мира картины – сады. Как правило, ахматовский сад –не обыденный пейзажный компонент, а нечто более существенное: это некое ‘иное’ из­мерение, некая иная форма ‘подлинного’ и ‘интенсивного’ бытия. Например:


«^ Вновь подарен мне...» (126; Севастополь 1916):


Вновь подарен мне дремотой

Наш последний звездный рай -

(...)

Там, за пестрою оградой,

У задумчивой воды,

Вспоминали мы с отрадой

Царскосельские сады,

(...)


Ночью (191; 1918):

(...)

Что мне до них? Семь дней тому назад,

Вздохнувши, я прости сказала миру.

Но душно там, и я пробралась в сад

Взглянуть на звезды и потрогать лиру.


с. 73:


«^ Заболеть бы как следует...» (209; 1922):


Заболеть бы как следует, в жгучем бреду

Повстречаться со всеми опять,

В полном солнца и ветра приморском саду

По широким аллеям гулять.

(...)

«^ Пусть голоса органа снова грянут...» (234; 1921):


(...)

Прощай, прощай, будь счастлив, друг прекрасный,

(...)

А я иду владеть чудесным садом,

Где шелест трав и восклицанье муз.


Как видно, во всех процитированных текстах сад располагается вне эмпирическо­го пространства и противостоит ему. В некоторых случаях он является аналогом «сна, мечтаний, воспоминаний». И поэтому лирическое «я» попадает в сад не обычным эмпи­рическим путем, а посредством дремоты, бреда, ‘ухода’ из обыденного мира. Сады картины из стихотворения Художнику совершенно аналогичны: в них «я» попадает че­рез дремоту (и тончайшая дремота | Уже ведет меня в твои сады), с одной стороны, а с другой – находится в ‘бредовом’ состоянии и стремится к ‘воскрешению’ утраченного (В беспамятстве ищу твои следы). Попутно отметим, что в реальном мире (грубо го­воря – «эмпирическом») садам соответствует парк, у которого есть и свой антитезис – ‘мир за оградой’ как ‘житейское’ и часто ‘губительное’ пространство.

2.2.4. И последний, интересующий нас компонент мира картины – небо. Для выс­шей формы существования мира в коде Ахматовой имеется также и небо, но тогда это обязательно небо ‘прозрачное’ (не затемненное облаками14), а иногда изображаемое в виде стеклянного купола либо свода:


«Жарко веет ветер душный...» (28; 1910):


Жарко веет ветер душный,

Солнце руки обожгло,

Надо мною свод воздушный,

Словно синее стекло;

(...)


«Пустых небес...» (см. 2.2.2.):


Пустых небес прозрачное стекло,

(...)

Над Волховом, синеющим светло.

(...)


«Небывалая осень...» (223; 1922):


Небывалая осень построила купол высокий,

Был приказ облакам этот купол собой не темнить.

(...)


с. 74:


Для моделирования же конфликтного мира Ахматова использует сочетание неба со сводом облаками, а часто и без облаков):


Прогулка (49; 1913):


Безветрен вечер и грустью скован

Под сводом облачных небес,

(...)


«^ Эта встреча никем не воспета...» (186; 1916):

(...)

Сводом каменным кажется небо,

Уязвленное желтым огнем,

И нужнее насущного хлеба

Мне единое слово о нем.

(...)


В приведенном контексте смысл стихов 9-10 (^ Войду ли я под свод преображенный, | Твоей рукою в небо превращенный) становится совершенно понятным: в мире картины нет места для свода, этот мир предполагает лишь небо – ‘то, что соответствует своду, мир картины (либо художник) в состоянии превратить в небо, в нечто непреходящее’. На­помним, что с аналогичным явлением мы уже встречались в случае стихов 3-4 (см. 2.2.1.).

2.2.5. Итак, мир описанной в стихотворении картины построен по законам кода автора стихотворения и по своему смыслу и структуре совпадает с постулируемым ми­ром того же автора в других его текстах, притом таких, в которых этот постулируемый мир самостоятелен (т. е., не является миром какого либо другого художественного тек­ста). Отсюда легко сделать следующий вывод: поэтика Ахматовой постулирует свой особый язык, который, однако, не исключает языка живописи. Поэтому остается только ответить на наш второй вопрос (см. 2.1.): как здесь понимается живопись.

2.3. Установить искомое понимание живописи в случае данного текста можно на основании двух аспектов: отношения живописного текста к внетекстовому миру и отно­шения «я» к живописному тексту.

2.3.1. Строение стихов 3-4 и 9-10 и их семантика (см. 2.2.1. и 2.2.4.) подсказывают следующее: внешний мир, попадая в сферу живописи, подвергается преображению в бо­лее высокую ценность и получает свойство ‘непреходящего мира’.

2.3.2. Поведение же «я» по отношению к картине таково: мир картины мыслится этим «я» как особое простран­


с. 75:


ство. Особое и в смысле его высокой ценности, и в смысле наивысшей формы бытия – как «объектов» туда попавших, так и самого «я»: Там стану я блаженною навеки (...) Там снова обрету я слезный дар, где слово навеки (соответствующее предыдущему на­всегда – см. стих 3) вводит еще дополнительный смысл данного пространства –‘сопри­частность вечности’.

Кроме того мир картины мыслится здесь не изолированно от внешнего мира – это мир, в который можно попасть извне. Лирическое «я» текста, будучи внешним явлени­ем по отношению к миру картины, без труда проникает в изображенный на картине мир: ведет меня в твои сады, Где (...) ищу твои следы; Войду ли я под свод; Там стану я блаженною навеки (...) Там снова обрету я слезный дар.

Однако необходимо подчеркнуть особенность «пути сообщения» между внешним миром и миром изображенным на картине: переход совершается через дремоту, т.е., не путем простого эмпирического «перешагивания» рамки картины. Отсюда следует оче­редной вывод: внетекстовый и внутритекстовый миры понимаются здесь как неодно­родные измерения; разница между ними сохраняется здесь совершенно категорически. Более того: внутритекстовый мир – мир желательный для «я», внетекстовый же – не­желательный: Войду ли я (...) Чтоб остудился мой постылый жар?.. А это обозна­чает, что постулированный мир поэтики Ахматовой должен отличаться текстовым характером, а этим самым должен быть миром семиотическим15.

2.3.3. Открытым остается лишь вопрос о том, какие из семиотических систем дол­жны здесь отвергаться. А, может быть, в свете пункта 2.3.2. следовало бы спросить не­сколько иначе: мир какого типа текстов отвергается поэтикой Ахматовой16.


^ 3.0. ОСИП МАНДЕЛЬШТАМ: «ИМПРЕССИОНИЗМ»


Художник нам изобразил

Глубокий обморок сирени

И красок звучные ступени

На холст как струпья наложил.


Он понял масла густоту, –

Его запекшееся лето

Лиловым мозгом разогрето,

Расширенное в духоту.


А тень-то, тень всё лиловей,

Свисток иль хлыст как спичка тухнет.

Ты скажешь: повара на кухне

Готовят жирных голубей.


с. 76:


Угадывается качель,

Нсдомалеваны вуали,

И в этом сумрачном развале

Уже хозяйничает шмель.


3.1. Как и в случае стихотворения Ахматовой, предметом данного поэтического вы­сказывания является уже готовое произведение живописи. Естественно поэтому, что основные вопросы остаются те же: как (либо: из чего, из каких категорий) строится здесь произведение живописи и каково здесь отношение к живописи (см. 2.1.).

3.2. В отличие от ахматовского текста, в котором строится лишь один аспект кар­тины – ее мир, в Импрессионизме мы имеем дело с двумя аспектами картины: она «описана» и с точки зрения изображенного на ней мира, и с точки зрения техники ее ис­полнения, т.е., как физический объект. Пользуясь терминами семиотики, можно было бы сказать, что у Мандельштама картина трактуется как знак либо текст с его расчле­нением на план выражения и план содержания. Небезынтересно поэтому предыдущие вопросы дополнить третьим: как здесь понимается связь плана выражения и плана со­держания.

3.2.1. Первых два стиха знакомят нас с предметом сообщения художника: ^ Глубокий обморок сирени. Как видно, на картине изображается не сирень, а ее состояние (об­морок). Следовательно: не конкретный предмет, а абстрактное понятие. Поэтому глу­бокий обморок сирени следует понимать как план содержания данной картины (будь подлежащим сирень, она могла бы быть планом выражения какого-то иного содержания – как все компоненты мира картины Ахматовой).

Слово изобразил относится к абстрактному обморок. Поскольку в данном случае изобразил (благодаря наличию слова художник) следует понимать как ‘написал краска­ми’, то естественно ожидать, что на описываемой картине представлено лишь содержа­ние и что план выражения может здесь отсутствовать.

3.2.2. Следующих два стиуа вводят, однако, план выражения, который, в отличие от абстрактного плана содержания, получает вид максимально конкретного, материального закрепителя. Он состоит из красок, наложенных как струпья, и холста.

3.2.3. В связи с отмеченными особенностями строения мандельштамовской кар­тины намечается следующая систематика всего первого четверостишия:


с. 77:


План содержания: ? План выражения:

глубокий обморок сирени ? краски, струпья, холст

изобразил ? наложил

|| ||

абстрактное ? конкретное, материальное

цель, эффект ? средство, материал

поэтическое ? анти-поэтическое

прекрасное ? безобразное

И все-таки, несмотря на явную противоречивость плана содержания и плана выражения, в некотором смысле они эквивалентны (если вообще не тождественны):

глубокий обморок === струпья

\\ //

‘состояние болезни’

глубокий (обморок) === звучные ступени

\\ //

‘одинаковая интенсивность’

‘глубина’


Наличие слова глубокий придает ступеням направленность ‘в низ, в глубь’, а слову звуч­ные нисхождение вниз, в какое-то замкнутое и находящееся «под» пространство’. Лю­бопытно отметить и следующую деталь: предложенное прочтение звучных ступеней про­тиворечит следующей за ними конструкции н а холст (...) на ложил:


глубина, направление ? поверхность, направление

вниз ? вверх

внутрь ? наружу


Учитывая уже указанную эквиваленцию между планом содержания и планом выраже­ния, данное противоречие следовало бы истолковать так: ‘глубина’ строится здесь не под некоторым уровнем, а как раз над этим уровнем. С точки зрения ‘мира картины’ это бы означало его «перевернутость» наизнанку, а с точки зрения строения знака – выведение на­ружу его содержания, и, может быть, за-прятанность ‘в глубине’ его плана выражения, т.е., строение знака понималось бы здесь в обратном порядке, чем это понимается обычно. Но это была бы явная антиномия, так как знак в незакрепленной форме существовать не мо­жет. И все-таки решить данную антиномию не так уж трудно, если предположить, что план содержания и план выражения здесь тождественны. Тогда, собственно, безразлично, какая из сторон знака будет акцентироваться: в обоих случаях речь будет идти об одном и том же.

3.2.4. Второе четверостишие начинается стихом ^ Он понял масла густоту аналогич­ным первому стиху текста: Художник нам изобразил | Глубокий обморок сирени. Связь между этими двумя стихами можно читать и так: ‘Художник изобразил обморок, потому что понял масла густоту’,


с. 78:


и так: ‘говорящий оценивает соответствие плана содержания и плана выражения и при­ходит к заключению о их непротиворечивости: он понял.

Слово понял относится к свойству (физическому – густоте) использованного матери­ала (масла). Если после этого замечания учесть, что масло относится к «фактуре», к плану выражения, то выражение понял масла густоту получит смысл ‘густоту масла принял за содержание’ либо ‘отождествил с содержанием’.

Очередной стих ^ Его запекшееся лето интересен в следующих отношениях.

Во-первых, он возвращает читателя к миру изображенному на картине, т.е., к плану содержания картины.

Во-вторых и здесь предмет изображения – абстракция: лето.

В-третьих же, абстрактное содержание реализовано здесь в максимальной материа­лизованной форме: запекшееся лето. Иначе говоря, становится планом выражения и с ним идентифицируется.

Кроме того строение стихов 5-6 позволяет читать лето как результат понятой густо­ты масла, в связи с чем устанавливается очередная эквиваленция:


масла густота = запекшееся лето


и продолжается предыдущая (см. 3.2.3.) :


глубокий обморок = струпья = запекшееся лето,


благодаря чему окончательно устанавливается тождественность плана выражения и пла­на содержания.

3.2.5. Весь дальнейший текст стихотворения направлен уже на материализацию ос­тальных (с обычной точки зрения – нематериальных) компонентов мира картины: про­странства, воздуха и тени.

Из сочетания лето (...) Расширенное в духоту, следует, что ‘расширение’ здесь понимается не как ’пространственное увеличение’, а как ‘насыщение, сгущение’ имею­щегося пространства. В свою очередь слово в духоту указывает на ‘материализацию и насыщенность’ воздуха. В обоих случаях пространство уплотняется, становится cверх­материальным18.

Сгущению подлежит также и тень (третье четверостишие) . И опять же это не тень чем-либо отбрасываемая, а нечто самостоятельное и материализованное, аналогичное воздуху либо пространству. Она настолько густа, что в ней не распространяется ни звук, ни движение, ни даже свет: Свисток иль хлыст как спичка тухнет. Сравнение с кухней вводит дополнительное свойство тени: влажность, густоту масла (Готовят жи­рных голубей) и жару (см. также предыдущее тень всё лиловей и лиловым мозгом разо­грето, где из лилового цвета извлекается его принадлежность к горячим, теплым цветам).


с. 79:


3.2.6. Заключительная строфа подчеркивает ‘неразборчивость’ изображенного мира (^ Угадывается качелъ; в этом сумрачном развале) и ‘недовершенность’ (в плане выражения (Не домалеваны вуали). Знаменательно, однако, то, что обе эти категории относятся к таким предметам, которые вводят в мир ассоциации с ‘зыбкостью’ и ‘легкостью’ (качель и вуали). В контексте предыдущего описания картины это было бы явное отклонение от категории ‘уплотненности, сверхматериальности’. Не исключено поэтому, что ‘неразбор­чивость’ и ‘недовершенность’ должны здесь читаться иначе – как признаки ‘лености’ (а со стороны художника – как признак безразличия либо даже пренебрежения по отноше­нию к ‘легкому, полуматериальному’ миру).

Два последних стиха, несомненно, подтверждают именно последнее: слово сумрач­ный сохраняет связь с ‘густотой’ и ‘утяжелением’; слово развал вводит как раз смысл ‘лености’ и ‘замедленности’ (и, может быть, ‘заброшенности‘ – см. недомалеваны и местоимение в этом (...) развале относящееся прежде всего к первым двум стихам раз­бираемой строфы, так как она построена как отдельная синтаксическая единица – как отдельное предложение); слово хозяйничает относится к шмелю – и это неспроста. Во-первых шмель ассоциируется с ‘трудолюбием’, а во-вторых – со знойным ‘распаренным’ полднем, т.е., с моментом, когда все остальное приостанавливает свою деятельность, когда мир ‘замедляется’.

3.3. После предложенного разбора нетрудно ответить на поставленные в пункте 3.1. вопросы:

3.3.1. Произведение живописи строится здесь из физически осязаемого материала, и прежде всего из своего же материального физического закрепителя: холст, масло. В этом смысле оно у Мандельштама тавтологично. В отличие от обычного подхода к жи­вописи, согласно которому картина распадается на три плана: носитель (рама, холст, краски), обычно опускаемый, изображенный мир и сообщаемый этим миром смысл, здесь живопись двупланова – учитываются носитель и мир, и в этом смысле она значи­тельно ближе обычному пониманию слова, которое естественно членить на план выра-жения (графика либо звучание) и план содержания (смысл, значение). Но, отметим, не повторяет этого понимания слова, так как носитель и значение здесь отождествляются, в результате чего значимым становится именно носитель. Если продолжать сравнение со словом, то по этой концепции невозможна ни синонимия ни омонимия – одному плану выражения должен соответствовать единственно ему свойственный смысл, иной план выражения обладает и иным смыслом19.


с. 80:


Поэтому в поле зрения Мандельштама может попадать лишь мир обладающий четко выраженным планом выражения (заинтересованность импрессионизмом с этой точки зрения закономерна – грубый мазок и несглаженное наслоение краски вполне вы­полняют требование поэтики Мандельштама; ср. отказ от описания ‘полуматериального’ в стихах 13-14 – пункт 3.2.6. ). И наоборот – нематериальное должно в этой поэтике полу­чить свою «фактуру» (ср. превращение тени, обморока и лета, а также пространства, в физически осязаемое20).

3.3.2. Согласно сказанному выше (3.3.1.), отношение к живописи не может быть здесь отрицательным. Хотя бы потому,что живопись дает изображаемому план выраже­ния (физическое существование). Но это отнюдь не означает, что язык Мандельштама непременно должен быть языком живописи.


4.0. ^ ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЙ МАТЕРИАЛ


4.1. Даже не располагая статистическими данными, не рискованно сказать, что искусство второй половины XX века характеризуется исключительным вниманием к самому себе. Правда, дальше будут рассматриваться только некоторые особенности современной русской и польской лирики, поэтому хотелось бы избежать возможного недоразумения, будто рассматриваемое явление носит локальный характер. Подтверж­дением сказанному лучше всего может послужить кино, и прежде всего такие фильмы как Persona Бергмана, Otto e mezzo Феллини, Blow Up Антониони и Wszystko na sprzedaż Вай­ды, с одной стороны, а с другой – возникновение теории информации и активизация (либо возрождение21) семиотики.

О причинно-следственной связи между двумя названными явлениями говорить не приходится – по всей вероятности одно и другое вызваны, метафорически говоря, по­требностью эпохи, новым типом культуры.

Безусловно, предложенная точка зрения не исключает локальных особенностей. Так, например, факт, что тема искусства либо поэзии затрагивается в большинстве поэ­тических текстов отдельных польских (Кубяк, Хэрбэрт, Шимборска и др.) и русских (Ахмадулина, Винокуров, Вознесенский, Матвеева, Мартынов и др.) поэтов, может чи­таться и в социологическом аспекте: как спор с устаревшим пониманием искусства. И в данном случае исследователь будет, конечно, прав. Однако же, придется сделать и оче­редной шаг – спросить о том, что именно вызвало спор на эту именно тему и вскрыть в ответе механизм культуры данного периода.

Настоящая статья не ставит перед собой отмеченной задачи, ее цель гораздо скром­нее: показать на разных


с. 81:


текстах разное понимание искусства (тут – только живописи) и этим самым наметить хотя бы интуитивно пути исследования такого рода текстов.

4.2. В стихотворении Евгения Винокурова ^ Я рисую солнце22 есть следующий фраг­мент:


(...)

Я малюю. Лучи во все стороны бьют.

Солнце я начертал выше дома и сада.

Пусть ломается грифель. Я дальше скребу.

Нажимаю сильней. Сколько наглости надо,

Чтобы так рисовать! Оттопырил губу.

Я рисую лучи, что красны и разлапы,

Что прокалывать станут осеннюю мглу.

Пусть окончится лист, я чертить буду солнце, хотя бы

Мне прямые пришлось проводить по столу.


Он примечателен тем, что изображаемый мир поставлен здесь в одном ряду с внетексто­вой реальностью: изображаемое на рисунке не только пересекает пределы (рамки, грани­цы) листа (я чертить буду солнце (...) по столу), но и границы фикции и реальности (Я рисую лучи (...) Что прокалывать станут осеннюю мглу).

Отсюда можно было бы заключить следующее: согласно поэтике (концепции) Ви­нокурова нет разницы между миром искусства и внетекстовой действительностью – мир искусства является самой настоящей действительностью, а действительность является одной из форм искусства.

Если предложенное заключение правильно, то на сюжетном уровне должно здесь допускаться «перешагивание» черты отделяющей реальность от изображенного. Это яв­ление лучше всего манифестируется в другом тексте Винокурова:


Мы все той ночью крепко спали.

И кто не ел. И тот, кто сыт.

Проснулись: а его распяли!

Глядим: а он уже висит...

И будто бы на карусели –

Вдруг завертелось все вдали...

И мимо окон фарисеи,

Жестикулируя, прошли.

Шли саддукеи группой чинной,

Заспорив о добре, о зле...

А был всему тому причиной

Тот, что приехал на осле.


Как видно, достаточно снять заглавие, и весь текст превращается в описание опре­деленного реального события, участником которого является и лирический герой стихо­творения – «мы». Тем временем стихотворение озаглавлено следующим образом: В Дрезденской галерее (У картины «Голгофа»)22.


с. 82:


Опознать же, что речь идет о мире изображенном на картине, если мы не знаем заглавия текста, мешает «обычность» пути сообщения между внутритекстовым и внетекстовым миром: в первом стихе вводится ‘сон’: Мы все той ночью крепко спали, который у многих авторов и является искомым путем сообщения. Здесь же сон (дополнительно под­черкнутый словом крепко) вводится затем, чтобы в третьем стихе его снять: Проснулись: а его распяли!, и слову проснулись дать смысл ‘возвращения к действительности, реальнос­ти’24.

После этих замечаний становится вполне очевидным, что в данном случае мы име­ем дело с семиотической концепцией мира.

4.3. Полной аналогией и одновременно полной противоположностью Винокурова является современный польский поэт Тадэуш Кубяк. Аналогия заключается в том, что и здесь мы встречаемся с двусторонним «перешагиванием» границы между миром изобра­женным на картине и миром находящимся вне картины. Например:


Ktуż to ucztował przy stole pod drzewem,

w cieniu przepysznej, zielonej korony?

Legli na ziemi

jak nażarte zwierzęta.


Udało im sie przeżyfi jeszcze jeden dzień.

Niech śpią. Do jutra nic się nie zmieni.

(...)

Nie zrywaj ich na nogi, obłudny moczymordo,

ktуryś im stуł zastawił i żądasz zapłaty.

Cicho tam, ptaki hałaśliwe, głupie.

(...)

Dokąd leci ta świnia, psiakrew?

Z tupotem racic, z chrząkaniem i kwikiem.

Przed kim ucieka?

Ciszej .


Bo się obudzą i zaczną dzień od nowa,

po czterech wiekach.

W tysiąc dziewięćset pięćdziesiątym szуstym

roku.

(^ Pod pewnym obrazem Breughela)25


Tu kobiety na głowach gniazda z włosуw wiją,

splatają warkocz jak powrуz, spętane

stoją pod słońcem z obnażoną szyją.

(...)

To może być Sevilla. To mogę być ja.

Słońce, ktуre malował, pieści moją skуrę.

Po trzvstu latach owoc smakuje tak samo.

(...)


с. 83:

Bękarty

smakujemy owoce, wybaczamy matce.


Ona pierwsza sięgnęła po dojrzałe jabłko.

(^ Murilla chłopcy jedzący owoce)26


4.3.1. В первом случае мир картины понимается как под линная действительность. Этот эффект достигается здесь несколькими путями: снимается «рама» картины, в ре­зультате чего мир картины является единственным миром стихотворения, а о том, что речь идет о готовом мире произведения живописи, говорит лишь заглавие текста У одной картины Питера Брейгеля и предпоследние стихи: Иначе проснутся (...) четыре века спустя; в мир произведения живописи вписывается ‘звук’ и ‘движение’, т.е., такие свойства, которые миру картины не присущи по обычным представлениям: Куда же не­сет эту свинью (...) с топотом копыт, хрюком и визгом; между внутритекстовым миром и миром внетекстовым предполагается сообщение: Тише там, глупые птицы; Иначе про­снутся (...) В тысяча девятьсот пятьдесят шестом году.


4.3.2. Во втором случае граница пересекается в обратном направлении: «я» попадает в мир картины: Это может быть Севилья. Это могу быть я. Написанное им солнце лас­кает мою кожу. Плод вкусен так же, как и триста лет тому назад.

4.3.3. Противоположность же сопоставляемых поэтов заключается в том, что если Винокуров постулирует семиотичность мира и поэтому мир живописи у него всегда положителен27, то Кубяк понимает мир асемиотически либо даже анти-семиотически и поэтому в мире описываемых им картин всегда содержится отрицательная оценочная система. В первом примере явно манифестируется ‘опасность’ застывшего на картине мира; во втором же –‘греховность, изгнание из рая, смерть’: внебрачные; говорим все о рае, откуда изгнал нас ревнивый Бог Отец; как веревку (удавку) косы свивают; зрелое яблоко (Зрелый плод это ухе умерший плод).

Причем, если учесть остальные тексты Кубяка, то станет очевидным, что у него ис-ключается всякая знаковая система (а не только живопись), у Винокурова же наоборот – все знаковые системы получают высокую положительную оценку28.

4.4. Среди современных русских поэтов антисемиотическая установка свойственна Леониду Мартынову:


Я понял!

(...)

Увидел то, чего не видит


с. 84:


Иной вооруженный глаз

Я видел Время, что бежало

От вздумавших убить его.


Я видел очертанья ветра,

Я видел, как обманчив штиль,

Я видел тело километра

Через тропическую пыль.


О вы, что в золоченой раме

Природы видите красу,

(...)

Вглядитесь в землю, в воздух, в воду

И убедитесь: я не лгу

(...)

Не золото лесная опаль,

В парчу не превратиться мху,

Нельзя пальто надеть на тополь,

Ольху не кутайте в доху,


Березки не рядите в ряски,

Чтоб девичью хранить их честь. Оставьте! Надо без опаски Увидеть мир, каков он есть! 29


Живопись (это следует из слов в золоченой раме) здесь понимается как «язык» опи­сания мира, как моделирующее средство. Причем это средство истолковывает Мартынов в терминах ‘облачения, покрова’: парча, пальто, доха, ряски, которому свойственно ‘пышное, богатое декоративное’ оформление (золото, парча, доха) с одной стороны, а с другой – функция ‘упаковки, укрытия’ (надеть, кутать, рядить, хранить).

Рассматриваемый текст удобен тем, что оценочная система автора проявляется не только в свойствах ‘компрометируемого’ языка, аив явно сформулированном отноше­нии к этому языку самого «я» и в положительно расцениваемой альтернативе отвергае­мого языка.

Согласно системе оценок – «язык живописи» ‘фальсифицирует мир’ (ср. функцию ‘упаковки’, а также двойной смысл слова рядить) и превращает его в нечто декоративное, искусственное: В парчу не превратиться мху.

Альтернативой же является ‘обнаженный мир’ – ср. хотя бы стих ^ Я видел тело кило­метра – его ‘глубинная суть’ – ср. повелительное: Вглядитесь в землю, в воздух, в воду.

На основании предложенного разбора приходится заключить, что Мартынов посту-лирует вместо языка искусства язык самого мира. Но в таком случае некоторыми семио­тическими свойствами должен обладать сам этот мир. А если


с. 85:


так, то в данной концепции должен отвергаться не любой язык, а лишь определенные его разновидности. Иначе говоря, располагаемые семиотические системы должны по этой концепции классифицироваться как ложные и истинные, как моделирующие мир фаль­шиво и как моделирующие мир истинно, соответственно какому-то предполагаемому ‘действительному’ положению вещей. Сказанное легко проверить обратись к другому тексту Мартынова – озаглавленному Море 30:


Я преклоняюсь перед мастерами

Былых эпох.

Но вот он, неподвижен,

Висит на стенке, мухами усижен,

«Девятый вал» в приморском ресторане.

О копиистов жалкие старанья!

А за стеной

Действительное море,

Каких еще на свете не бывало.

(...)

И воет море:

– Ты, владея словом,

Знай, что не я в приморском ресторане,

(...)

Не я застыло, на стене повиснув

И перекиснув в золоченой раме,

(...)

Так вынь меня из золоченой рамы,

Каким я есть, таким меня и выставь

В кипенье этом и вот в этой пене,

И всех течений ты нарушь программы –

Натуралистов и сюрреалистов,

И копиистов всяких направлений;

Идя на приступ каменистых мнений,

Смой эпигонов жалкие маранья,

Достойные глубокого презренья,

И, не смущен художнической бранью,

Мне посвяти

Свое стихотворенье!


Как видно, «компрометируемый» язык оказывается здесь не любым языком, а лишь язы­ком определенного типа, который условно можно было бы назвать ‘ложным, фальши­вым языком’. Постулированным же – ‘истинным’ – языком является здесь «язык поэзии» и «язык мастеров былых эпох». Определение же этого языка – задача отдельного исследо­вания. Тут хотелось бы только отметить, что Мартынов одновременно «антисемиотичен» и «семиотичен»31.

4.5. Стихотворение польского современного поэта Збигнева Хэрбэрта ^ Три этюда на тему реализма32 интересно тем, что мир живописи трактуется в нем как не­


с. 86:


кая постулированная модель жизни, как «мир программный». А вот некоторые выдерж­ки из этого произведения:


1


Ci ktуrzy malują małe lusterka jezior

obłoki i łabędzie sceny przy strumieniu

ci ktуrzy jak nikt potrafią oddać słodycz snu

nagie ramię pod głową otwarty liść i niebo

(...)

oni noszą nas w małych koszykach z wikliny

i składają na piersi z ktуrej piliśmy ongi

(...)

oni myśleli że znajdziemy szczęście

w zacisznym sercu krajobrazu z tęczą


2


ci ktуrzy malują wnętrza golarni

niechlujne staruszki osły i warzywa

sceny pijackie brutalnych żołdakуw

wszystko to ciężkim i brązowym ugrem

(...)

dziewczynę pohańbioną bitych oszukanych

ciemny płacz nisko i sznury na strychu

O jasną wodę potopуw

uprasza pędzel


3


na koniec oni

autorzy płуcien podzielonych na prawą i lewą stronę

ktуrzy znają tylko dwa kolory

kolor tak i kolor nie

(...)

ktуrzy mуwią

potem kiedy zamieszkamy w owocach

będziemy używali subtelnego koloru «może»

i «pod pewnym warunkiem» o perłowym połysku

ale teraz ćwiczymy dwa chуry

i na pustą scenę

pod oślepiające światło

rzucamy ciebie

z okrzykiem: wybieraj pуki czas

wybieraj na co czekasz

wybieraj


I aby ci pomуc nieznacznie popychamy języczek wagi


«Программа» первого типа живописи (см. этюд 1) предлагает некий идеал мира и идеал счастья; ей противостоит «программа» этюда 2 – этот тип живописи, наоборот, на­правлен на манифестацию жестокостей действительной жизни и отрицание этой жизни (см. заключительные строки: светлой воды потопов требует кисть); третья же


с. 87:


«программа» (см. этюд 3) строится на альтернативе да или нет, с возможностью только одного категорического ответа, более того: она уже не изображает мир, а становится «предписанием» для мира и требует от него определенного прагматического поведения: выбирай пока не поздно, чего же ты ждешь выбирай | И чтобы помочь тебе легонько под­талкиваем стрелку весов.

Заключительные стихи каждого из этюдов построены так, что ни один из описан­ных вариантов не может здесь считаться постулированным вариантом поэтики данного стихотворения. Поэтому на основании данного текста можно сделать только один, нема­ловажный для нас, вывод: живопись понимается здесь семиотически, как система, как концепция мира, как идеология; язык живописи не универсален (в отличие от концеп­ций у многих других авторов усматривающих в живописи непреходящие ценности), язык живописи меняется и меняется его содержание; языком же и содержанием живописи яв­ляется структура отображаемого (либо вернее– воздвигаемого, строенного ей) мира, а принципом – принцип отбора деталей и конвенционального (с постоянным смыслом) употребления цвета и света (розовый, солнце, радуга в 1; коричневая охра, мрачное ры­дание – в 2; цвет да. и нет, т.е. традиционное понимание черного и белого, ослепитель­ный либо ослепляющий свет), оппозиций ‘легкий – тяжелый’, ‘открытое пространство (пейзаж) – закрытое и тесное пространство (интерьер)’ и т.п.

О том, что поэтикой Хэрбэрта отвергается язык живописи вообще, свидетельству­ет другой текст – ^ Меблированная комната33, в котором миру картин в комнате (экзоти­ческий вид дымящего Везувия и уютный интерьер голландского домика с расположен­ным за ним садиком) противостоит сама эта комната: три чемодана, не моя кровать, за­плесневелые подслеповатые зеркала, бессонница, облезлые обои. Первый определяется как неправдивый и неправдоподобный (ср. не верю в действующие вулканы; вторая кар­тина – это голландский интерьер (...) неправдивый мир теплый как хлеб золотой как яблоко), второй – наоборот, как действительный и правдивый мир (ср. облезлые обои неосвоенная мебель бельма зеркал на стенахвот настоящие интерьеры).

Итак, в данном случае постулируется действительность лишенная всякого языка, т.е. асемиотический подход к миру. Вопрос же, как по этой концепции понимается сам мир и в каких категориях он строится в конкретных текстах оговариваемого поэта, - вопрос особого исследования.

4.6. И еще один пример из польской поэзии – на этот раз Виславы Шимборской, которой тоже свойственно видеть в живописи конвенциональный язык, но иначе, чем в случае Хэрбэрта. Приведем выдержки из стихотворения Женщины Рубенса34:


с. 88:

Waligуrzanki, żeńska fauna,

jak łoskot beczek nagie.

(...)

Cуry baroku. Tyje ciasto w dzieży,

parują łaźnie, rumienią się wina,

cwałują niebem prosięta obłokуw,

rżą trąby na fizyczny alarm.

(...)

Ich chude siostry wstały wcześniej,

zanim się rozwidniło na obrazie.

I nikt nie widział, jak gęsiego szły

po nie zamalowanej stronie płуtna.

Wygnanki stylu. Żebra przeliczone,

ptasia natura stуp i dłoni.

Na sterczących łopatkach prуbują ulecieć.


Trzynasty wiek dałby im złote tło.

Dwudziesty – dałby ekran srebrny.

Ten siedemnasty nic dla płaskich nie ma.


Albowiem nawet niebo jest wypukłe, wypukli aniołowie i wypukły bуg – Febus wąsaty, ktуry na spoconym rumaku wjeżdża do wrzącej alkowy.


В процитированном тексте, как и в случае ^ Трех этюдов Хэрбэрта (см. 4.5.), имеется в виду не конкретная отдельная картина, а живопись определенного направления (готи­ки, барокко и XX века), иначе говоря – не картина, а стиль либо язык. В отличие от Хэр-бэрта, у которого доминирует идеологическая и моделирующая функция живописи, у Шимборской акцентируется структура языка живописи, а моделирующая занимает пе­риферийную позицию. В чем же заключается структура языка живописи (либо избран­ного стиля живописи)?

Из сопоставления записанной стороны холста и его стороны незаписанной следу­ет, что в данном случае произведение живописи (либо художественный язык вообще) мыслится как реляция тезиса и антитезиса. Язык состоит не только из постулируемых категорий (терминов), но и из отрицаемых: постулируемое значимо потому, что нечто определенное отрицается. Для языка (либо стиля) важны и возможное и невозможное (исключаемое). Понять стиль (язык) – понять, что он отрицает, чему противостоит, что им принципиально исключается. Так стиль барокко принципиально противостоит ‘аскетической трактовке тела’: Дщери барокко. Преет тесто в квашне (...) Их сухопарые сестры встали пораныие, прекде чем рассвело на картине. (...) Изгнанницы стиля. (...) Тринадцатый век предложил бы им фон золоченый. Двадцатый бы дал серебристый экран. В семнадцатом же для плоских нет ничего.


с. 89:


Так, независимо от развития семиотики искусства вообще, здесь наблюдается один из важнейших ее тезисов: отсутствие значимо. И по этому тезису, и по концепции Шим-борской, некоторый текст можно читать двояко: либо отмечая, чтб в нем есть, либо же отмечая, чтб он отбросил (исключил); полное понимание текста требует по крайней мере двойного прочтения одновременно.

Отсюда в поэтике Шимборской возникает возможность говорить и описывать мир неосуществленный, нереализованный. Отсюда же вытекает и другое важное свойство поэтики Шимборской: мир реализованный, осуществленный, закрепленный в какой-ни­будь форме считается деформированным миром (так нарочито в Женщинах Рубенса ут­рируются телесность и физиология) либо застывшим раз навсегда вариантом. Запись мира (на любом языке) останавливает его, но и обедняет – в нем уже невозможны ка­кие-либо события, в него нельзя «проникнуть», а «проникнув» – нельзя вести себя по своему усмотрению. Так, например, в стихотворении Пейзаж35 «я» находится внутри картины, но – в отличие от поведения героев («я») рассмотренных уже текстов Ахмато­вой, Винокурова и Кубяка (см. 2.0., 4.2. и 4.3.) – лишено всякой возможности самостоя­тельного поведения и всякого знания не запечатленного на картине: И если б ты даже позвfл меня, я не услышу, а если и услышу, не обернусь (...) Я не знаю сердечной игры. Нагота отца детей моих мне неведома. Я и не подозреваю да;е, что у Песни Песней есть черновик.

5.0. ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Рассмотренный здесь материал вполне убедительно показывает, что для иссле­дования поэтики избранного автора первостепенное значение имеют именно тексты об искусстве (любом) – именно они позволяют проникнуть к семиотическим законам дан­ной поэтики, причем поэтики не сформулированной, а имманентной. Со следующей оговоркой: имманентная поэтика понимается здесь в виде некоторых выполняемых требований на уровне плана выражения (словесного оформления, сюжетосложения и выбора предмета высказывания), хотя сами эти требования в большинстве текстов во­обще не формулируются и в наиболее наглядном виде манифестируются в случае тек­стов об искусстве, так как в них всегда должно проявиться отношение автора к привле­ченному искусству.

Наиболее полный ответ на вопрос о фундаментальных принципах имманентной поэтики мы сможем получить, естественно, исследуя все тексты избранного автора по­священные искусству (а вернее: всем встречаемым у


с. 90:


него видам искусства). Дело в том, что рассматривая только один вид искусства (напри­мер, живопись), мы не в состоянии объяснить самого элементарного факта: интерес дан­ного автора (либо: эпохи) к этому именно виду искусства закономерен или же произво­лен. В таких случаях мы в состоянии лишь сказать отрицается ли язык данного искусст­ва или же постулируется, но не в состоянии сказать, почему один из них отрицается, а другой наоборот – постулируется. И в этом смысле предложенная статья являет собой лишь предварительные попытки осознания поставленных вопросов.


с. 91:

  1   2




Похожие:

Живописи iconУрок №10 Тема урока: Золотые пропорции в природе, живописи, скульптуре. Цель урока: Познакомиться с проявлением закона золотого сечения в живой природе, живописи, скульптуре
Урок проходит в форме беседы с учащимися. На протяжении всего урока идёт обращение к презентации «Золотые пропорции в природе, живописи,...
Живописи iconУроку в 5 классе Тема урока: Музыка живописи

Живописи iconКонкурс «Музыкальный калейдоскоп» Вступительное слово учителя. Музыка один из видов искусства. Подобно литературе, живописи и театру, она является образным отражением мира
Вступительное слово учителя. Музыка – один из видов искусства. Подобно литературе, живописи и театру, она является образным отражением...
Живописи iconБеседа по картине В. М. Васнецова «Алёнушка». Цели
Продолжить знакомство учащихся с ещё одним выдающимся мастером русской живописи 19 века В. М. Васнецовым
Живописи iconТест «Изобразительное искусство 18 века» фио
Перечислите известные вам направления (стили) в живописи 18 века (не меньше трёх)
Живописи iconЛевитан Исаак Ильич (1860 1900)
Художник-живописец, пейзажист, мастер лирического пейзажа. Преподаватель Московского училища живописи, ваяния и зодчества. Представитель...
Живописи iconМифы и легенды Древнего Египта
Древними мастерами созданы бессмертные шедевры архитектуры, скульптуры, живописи, которые и сегодня, спустя тысячелетия, восхищают...
Живописи iconМифы и легенды Древнего Египта
Древними мастерами созданы бессмертные шедевры архитектуры, скульптуры, живописи, которые и сегодня, спустя тысячелетия, восхищают...
Живописи iconУрок внеклассного чтения по литературе в 6 классе. Тема: «Кистью, музыкой и словом»
Цель: Прививать любовь к русской поэзии, музыке, живописи. Учиться понимать смысл стихотворений, уметь их анализировать
Живописи icon13 апреля 2012 г пос. Коноша
Церемония открытия межмуниципального фестиваля пейзажной живописи «Приобщение к Северу», вернисаж детских живописных работ, посвященных...
Живописи iconУрок №7 Тема урока: Перспектива геометрия живописи
Цель урока: познакомить учащихся с основными идеями перспективы и объяснить правила построения перспективных проекций пространственных...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов