Советский «культурный ландшафт» Сейчас, когда прошло уже столько лет, имеет смысл напомнить читателям, что представлял собой со­ветский «культурный ландшафт» icon

Советский «культурный ландшафт» Сейчас, когда прошло уже столько лет, имеет смысл напомнить читателям, что представлял собой со­ветский «культурный ландшафт»



НазваниеСоветский «культурный ландшафт» Сейчас, когда прошло уже столько лет, имеет смысл напомнить читателям, что представлял собой со­ветский «культурный ландшафт»
Дата конвертации27.06.2012
Размер247.52 Kb.
ТипДокументы

«Песняры» до меня

Советский «культурный ландшафт»

Сейчас, когда прошло уже столько лет, имеет смысл напомнить читателям, что представлял собой со­ветский «культурный ландшафт» конца -шестидеся­тых — начала семидесятых... Только что разгромле­на «Пражская весна», идет «закручивание гаек» в области идеологии, а искусство — составная часть этой идеологии.

Исчез КВН — единственный живой росток на советском телевидении. Прекращено проведение джазовых фестивалей, в течение нескольких лет до этого проходивших ежегодно. Разогнан кол­лектив мирового класса — Концертный эстрад­ный оркестр телевидения и радио под управлени­ем Вадима Людвиковского, вместо него организо­ван Ансамбль советской песни. Из страны начали уезжать музыканты и певцы не только академиче­ские, но и эстрадные: Эмиль Горовец, Лариса Мондрус, Аида Ведищева, Леонид Бергер, Вилли Токарев, Михаил Шуфутинский. Очень актуаль­ным и отражающим обстановку был популярный анекдот тех лет: «— Что такое малый камерный


оркестр? — Это большой симфонический оркестр после гастролей на Западе».

На эстраде царили несколько исполнителей, певших, в зависимости от типа голоса и амплуа, «гражданские» либо «лирические» песни совет­ских композиторов. Идейная выверенность и тех и других песен обеспечивалась целым арсе­налом средств, от комиссий Союзов композито­ров и концертных организаций до государствен­ного цензурного органа — Главлита. Существова­ли уже несколько вокально-инструментальных ансамблей, с которыми власти вынуждены были мириться из-за *их популярности среди молоде­жи, но «проверенность» их репертуара контро­лировалась самым жестким образом. Исполне­ние песен зарубежных авторов допускалось, но изредка и только в переводе на русский язык.

Творчество молодых талантливых исполните­лей и авторов подвергалось унизительным разно­сам: Юрия Антонова тогдашние газеты обличали в «незрелости и безыдейности», а Валерия Обод-зинского — в «манерности и подражании Западу». Эти обвинения, в особенности насчет подража­ния Западу, автоматически отодвигали исполни­телей на задворки. И если Антонов оказался бо­лее склонным к компромиссам и одновременно более целеустремленным и уже к середине семи­десятых прочно завоевал место на эстраде, то судьба Ободзинского, как личная, так и творче­ская, оказалась трагичной.

Регулярно доставалось и ВИА — выступать они могли, только включив в свой репертуар поло­женную долю песен членов Союза композиторов. Надзор был пристальным, а наказания — быстры-


ми и жесткими. По недосмотру на фирме «Мело­дия» записали и выпустили пластинки ансамбля «Веселые ребята» с песней «Битлз» «ОЫасИ-ОЫас1а» на английском языке — какой поднялся скандал! Виновные тут же получили взыскания по партийной линии.


Впрочем, что говорить о вокально-инструмен­тальных ансамблях и молодых исполнителях — даже всесоюзного кумира Муслима Магомаева за мелкую провинность на год лишали права вы­ступать в Москве! А на телевидении и радио по понятным причинам нравы царили еще кру­че, чем в звукозаписи и в концертных организа­циях.

И вот на этом фоне вспыхнула и засияла звезда белорусского ВИА с «фольклорным» названием «Песняры». Надо ли говорить, что этот фон ока­зывал влияние на творчество ансамбля на протя­жении многих лет!

^ Еще «Лявоны»

Я недавно прочитал в одной газетной статье, что подлинная история музыки шестидесятых—семи­десятых, подлинная история тех групп не написа­на и уже вряд ли когда-нибудь будет написана. По­тому что от тех времен не осталось ничего — ни ме­муаров музыкантов, ни записей, только названия групп: «Сокол», «Ветер перемен»... Те группы игра­ли на самодельной аппаратуре и пели на дурном английском. А потом автор статьи с некоторым Удивлением замечает, что лауреат премии Ленин­ского комсомола государственный ансамбль Бело-


руссии «Песняры», как ни странно, достоин сто­ять в героическом ряду первопроходцев — осно­ванная Владимиром Мулявиным группа входила в число первых рок-н-ролльных команд в СССР. Они возникли раньше «Машины времени», рань­ше «Аквариума».

Звезда «Песняров» вспыхнула после победного выступления на IV Всесоюзном конкурсе артис­тов эстрады в 1970 году. Там же родилось назва­ние «Песняры».

А началось все в 1967 году. Именно тогда со­брались вместе те, кто потом станет «Песняра-ми», но тогда они еще никак не назывались, просто аккомпанировали певице Нелли Богу­славской. Проработали аккомпанирующим со­ставом год и поняли — хочется большего, гораз­до большего. По всему миру гремела слава «Битлз», именно пример «Битлз» показал, что музыканты могут быть еще и вокалистами. Ес­ли есть талант, овладеть вокальным мастерст­вом не так уж сложно. И еще — нужно, пробуя себя в пении, брать не только горлом, но и ду­шой.

Так образовался коллектив под названием «Ля-воны».

«Лявоны» стали аккомпанировать заслуженно­му артисту Эдуарду Мицулю, одному из немногих белорусских эстрадных певцов, более-менее изве­стных в Советском Союзе. Характер у Мицуля был мягкий, и он позволял аккомпаниаторам петь самостоятельно. Ребята попробовали раз, дру­гой... И самим интересно, и публике понрави­лось. Они позаимствовали некоторые песни у «Битлз»... Публика в восторге!

Репертуар у «Лявонов» был смешанный —


и «Битлз», и наша военная песня «Темная ночь», и шлягер «Ты мне весной приснилась» — на бело­русском языке.

Как у настоящих групп, на барабанах написали «Лявоны». И вот однажды эта надпись на бараба­не попала в кадр телесъемки. Чиновники соответ­ствующего ведомства заинтересовались и устрои­ли ансамблю прослушивание.

Но ничего страшного не произошло. Наоборот. Дали право называться вокально-инструменталь­ным ансамблем и зарплату прибавили на рубль. Правда, попросили сменить репертуар; «Чтобы ни­какого английского языка!»

И вот «Лявонны» — уже профессиональный ВИА — стали петь белорусские народные песни, а еще песни «Ореры» и «Гайи». Так было до 1970 года.

За все время советской власти конкурсы артис­тов эстрады проводились четыре раза с огромны­ми перерывами в соответствии с очередными волнами гонений на эстраду. Музыкальных пере­дач тогда было очень мало, по радио транслиро­вали только признанных певцов, так что победа в конкурсе — фактически один из немногих спосо­бов выдвинуться, сделать так, чтобы тебя замети­ли. Победа в конкурсе обеспечивала музыканту сольные концерты и повышение зарплаты. В 1970 году должен был состояться IV Всероссий­ский конкурс артистов эстрады, тогда со времени проведения предыдущего конкурса прошло че­тырнадцать лет.

Первая жена Владимира Мулявина Лида Кар-мальская была профессиональной артисткой. Она работала в редком сейчас жанре художест­венного свиста, имела свою ставку в филармонии


и большой стаж. Лида, естественно, захотела уча­ствовать в конкурсе.

Первый тур — отборочный — лроходил в Мин­ске. Кармальскую «отобрали» сразу, а ее мужу Мулявину и «Лявонам» кисло сказали: «Ну поез­жайте как аккомпаниаторы». Потому что песни у «Лявонов» были какие-то подозрительные, не советские, да и внешний вид стиляжий: длинные волосы, длинные усы... В общем, те, кто отбирал участников, понадеялись на мос­ковское начальство: дескать, глядишь, в Москве «Лявонлв» и окоротят. А может, и сам жанр вокально-инструментальных ансамблей похоро­нят.

На IV Всесоюзном конкурсе артистов эстрады «Лявоны» заняли второе место, подели? его со Львом Лещенко (первое место жюри решило не присуждать). В жюри входили Леонид Утесов и другие мэтры эстрады. Член жюри конкурса, на­родная артистка РСФСР Ирма Петровна Яунзем потом писала: «Этот ансамбль остался в памяти как яркая творческая индивидуальность...» А Ос­кар Борисович Фельцман, тоже член жюри, по­дошел к Мулявину и сказал: «Владимир, если они (то есть жюри), не дадут вам премии, они будут на­стоящими дураками».

Мулявин тогда сказал своим ребятам: «Друзья мои, смотрите отныне на себя со стороны, чтобы слава не выбросила вас в кювет на крутых поворо­тах судьбы. Что греха таить, многие такой славы не вынесли...»

Пели ребята на конкурсе «Хатынь», «Темную ночь» по-русски и «Ой, рано на Ивана» по-бело­русски.

Все хорошо, но вот название ансамбля не по-


нравилось. Пробовали варианты «Полесские зуб­ры», «Молодые голоса». Наконец Леонид Тышко предложил удивительно точное белорусское на­родное определение людей истинно творчес­ких — «Песняры». (Это слово взяли у Янки Купа-лы, белорусского классика.) И все сразу согласи­лись.

В общем, в Москву приехали «Лявоны», а из Москвы уехали уже знаменитые «Песняры». И как мне потом рассказывали, в одном вагоне с «Песнярами» в Минск возвращались совершен­но обескураженные чиновники министерства . культуры БССР: они никак не ожидали такого ус­пеха ВИА. Не могли понять, как теперь действо­вать. Что же, этим длинноволосым шить костю­мы, покупать аппаратуру?..

Я так же, как и многие другие, увидел «Песня-ров» благодаря этому конкурсу. Накануне мы с ма­мой купили новый телевизор. Совершенно слу­чайно я смотрел концерт лауреатов и был потря­сен. Почему-то почувствовал, что буду у них петь. До этого мне очень нравились «Орера», «Гайя» — великолепные были ансамбли, но «Песняры» ме­ня сразу покорили.

В состав «Песняров» тогда входили Владимир Мулявин — руководитель ансамбля, человек, кото­рый играл практически на всех инструментах; Ва­лерий Мулявин, его брат — вокал, гитара, труба; Владислав Мисевич — вокал, саксофон и флейта; Леонид Тышко — вокал, бас-гитара; Александр Де-мешко — вокал, барабаны.

В самом названии «Песняры» было заложено не только предощущение фолк-рока, но и ясное по­нимание характера Мулявина, которого мы лю­бовно звали Мулей.


^ Владимир Мулявин


Если бы меня спросили, есть ли в нашей эстрадной музыке человек, которого можно назвать гениаль­ным, то я бы назвал только одно имя. И назвал бы его, не задумываясь, и двадцать пять лет назад, и сейчас: Владимир Мулявин, руководитель ансамб­ля «Песняры».

Вообще, гений на эстраде — событие не из рядо­вых. Талант такого масштаба, который можно на­звать гениальным, обычно проявляется в более серьезных и авторитетных сферах. В джазе — это Армстронг, Гершвин, Эллингтон и Паркер, в рок-музыке — «Битлз».

Подняться над общепринятым, побороть ба­нальное и стандартное, видеть то, мимо чего все проходят не оглянувшись, — веские приметы ге­ниальности. Это талант, которому нельзя на­учиться ни в каких консерваториях и академиях. Там обычно учат профессионализму, профессио­нализм не связан с размером дарования и всегда — результат обучения. Даже самые лучшие профес­сионалы — это еще не гении, хотя без профессио­нализма и самое большое дарование не сможет реализовать себя.

Гения возможно выявить исключительно по ко­личеству и качеству того нового, что он привнес в искусство: насколько много этого нового и на­сколько оно новое, насколько оторвалось от стан­дартов своего времени и открыло новые горизон­ты.

Гениальность Мулявина не в том, что он приду­мал объединить фольклор с элементами рок-му­зыки


пытался соединять фольклор самых разных наро­дов с роком. Кое-что получалось. Но не более то­го. По-моему, талант гения — не столько в том, что делается, а в том, как делается.

Кто раньше слушал белорусскую народную му­зыку, все эти хоры, ансамбли песни и танца, даже в самой Беларуси? И особенно среди молодежи? Да никто! И вдруг известные песни начинают зву­чать совершенно по-новому. Только истинный та­лант мог увидеть в этом материале вероятность подобного перевоплощения. А ведь в русской эст­радной музыке, во многом схожей с белорусской, нет и не было ничего, что можно было бы поста­вить рядом с «Песнярами». Русский фольклор ни­чуть не хуже белорусского, но у Беларуси был рус­ский Мулявин, а в России белоруса Мулявина не случилось. Мулявин был один на все славянские народы.

О детстве и юности Мулявина я знаю по его рас­сказам. Шутка судьбы — Владимир Мулявин, рус­ский человек, вернувший популярность белорус­ской народной песне, родился не в Белоруссии, а очень далеко от нее, в Свердловске, в 1941 году. В двенадцать лет он начал играть на гитаре и этим зарабатывать себе на хлеб. Играл дома, на улице, около подъездов, в лесу у костра. И не только на гитаре — играл на самых разных инстру­ментах... В Свердловске же в детстве Мулявин в первый раз услышал оперу — «Травиату» Верди. Тогда его, маленького, очень долго после спектак­ля не отпускала одна-единственная мысль: где же такая страна, где так живут люди?

Может быть, в поисках той далекой страны, а может быть, повинуясь присущей всем детям тя­ге к путешествиям, еще совсем юным Володя Му-


лявин уехал из Свердловска. Уехал поездом, в нижнем ящике вагона, потому что денег на би­лет не было. И судьба забросила его в Калинин­град, в Военно-морской флот, где он стал «воспи-тоном» в училище...

Потом — снова Свердловск. Мулявин всегда го­ворил, как ему повезло с первым настоящим учи­телем. Это был Александр Иванович Навроцкий, выпускник Харьковского института культуры, за­мечательный музыкант-педагог. Он открыл та­лант юного Мулявина и занимался с ним по шесть—семь часов в сутки. Благодаря ему в 1956 году Мулявин поступил в Свердловское му­зыкальное училище. Но уже тогда он безумно ув­лекся джазом и вскоре «за преклонение перед за­падной музыкой» был с треском выставлен из «храма музыки».

Но он был очень талантлив. Это понимали и пе­дагоги училища — вскоре Владимира Мулявина в училище восстановили... В восемнадцать лет он стал профессиональным музыкантом.

Именно тогда он получил приглашение от Бело­русской филармонии. Приехал в Минск. Первое, что его потрясло на вокзале, это слово «М1НСК». Второе потрясение — он оставил свой чемодан на остановке такси, но, вернувшись, нашел его на том же месте!

Мулявин немного поработал в филармонии, а потом его призвали на службу в армию. Служил под Минском, создал в роте вокальный квартет. Потом вместе с Юрой Веденеевым и Мишей Зда-новичем принял участие в организации ансамбля Белорусского военного округа. Но по своей при­роде он всегда был поклонником фольклора, лю­бил народную музыку, в особенности славянскую.


Начал собирать фольклорные мелодии Беларуси, Украины, России, Болгарии...

Позже в биографии Володи Мулявина был му­зыкальный взвод в Уручье Белорусского военного округа, где он играл в оркестре. И там же, в орке­стре, познакомился с будущими «Песнярами» — Яшкиным, Тышко, Демешко и Мисевичем.

Кумиром Мулявина был Джо Кокер. Он считал его профессионалом экстра-класса, владеющим космической энергией. Володе как-то случилось быть на его концерте в Дортмунде, и он рассказы­вал, как двадцать тысяч зрителей, и он в том чис­ле, полностью были во власти Кокера, во власти музыки!

Он любил Стравинского, Скрябина, Рахманино­ва, Моцарта. Еще Паркера и Гершвина. Любил Утесова, Ланца, Сметанкину — и жалел, что так быстро мы забыли эту замечательную певицу.

Сам Мулявин был музыкантом, что называет­ся, от Бога. Помню такой случай. «Песняры» принимали участие в сборном концерте, в кото­ром участвовал и симфонический оркестр. На сцене стояла арфа, Мулявин подошел к ней. Я никогда не видел, чтобы он где-нибудь играл на арфе. Володя провел пальцем по всем стру­нам. Сказал сам себе: «Здесь так, тут так». По­пробовал пару нот и прямо с ходу начал играть какую-то мелодию. Стоящая рядом арфистка удивленно спросила:

— А почему вы именно здесь извлекаете звук,
а не в другом месте?

— Просто здесь лучше звучит, — сказал Володя.
Еще больше меня поразил другой случай. Я уже

писал, что окончил музыкальную школу по классу трубы. Мой преподаватель мне подарил флюгель-


горн. И как-то на репетиции Володя Мулявин под­ходит ко мне:

  • Дай-ка мне, Леня, трубу. Какая тут пальцовка, какие ноты?

  • Вот ре — первый и третий палец, — говорю я, — вот соль.

Володя взял трубу сразу начал играть, причем отличным звуком. А чтобы звук был хорошим, нужно много заниматься и иметь, грубо говоря, мозоль на губах. Не зная трубы, играть на ней хо­рошим звуком просто нельзя. А Мулявин «вы­учил» инструмент за пару минут.

Музыкальное чутье у него было безусловным, а вот в людях Мулявин мог ошибаться. И не раз ошибался, и сам это признавал. Он оправдывался тем, что даже такой большой знаток психологии людей, как Бальзак, тоже часто ошибался в людях (об этом Мулявин прочел в дневнике братьев Гон­кур). И если уж Бальзак, который работал за пись­менным столом и имел возможность сосредото­читься, разобраться, не всегда мог понять натуру человека и поддавался первому впечатлению, то что же спрашивать с него, с музыканта! Ведь музыкант сосредоточен на поисках нужной мело­дии, ноты, ритма и абсолютно не воспринимает мелочи... А люди проявляются как раз в мелочах.

В женщинах Володя ценил щедрость и откры­тость. Он не выносил обмана, обман доводил его до бешенства, независимо от того, от кого он ис­ходил, от женщины ли, от мужчины. Его слишком часто обманывали в жизни, и он знал, что это та­кое...

Лучшее Володино время — утренний рассвет. Еще день впереди, а ты не спишь, думаешь, вгля­дываешься в недоступное, загадочное. Подчас му-


чительно и тревожно, но чаще — с надеждой. Воз­можно, в глубине утреннего одиночества он бо­лее остро чувствовал силу жизни. И сам говорил, что лучше всего ему работается с пяти до девяти часов утра. Именно в это время лучше всего пи­шется музыка. А дорабатывать, исправлять, пере­делывать — это он делал уже потом, в любое вре­мя.

Володя и в шумных компаниях, и в застольях иногда как бы уходил в себя, словно хотел побыть наедине со своими мыслями. Это понимали дале­ко не все.

В отличие от многих деятелей искусства, под­давшихся магии власти, Мулявин никогда не хо­тел и не собирался заниматься политикой. Он считал, что политика, в отличие от музыки, — де­ло недолговечное. Суетливое. Только музыка — вечная! Он говаривал, что видел вокруг себя не­мало политиков, но честных людей среди них встречал мало. И еще. Политики, дорвавшись до власти, на глазах меняются. Не в лучшую сторону, к сожалению, и исключений практически нет. Там столько злобы, корысти, политиканства, не­нависти к более талантливым и успешным... А Му­лявин этого не переносил. В творческой среде он этого тоже не терпел. Как-то Володя припомнил в этом смысле картину художника Сальвадора Да­ли «Осеннее каннибальство»: там два персонажа с удовольствием пожирают друг друга...

Мулявин, кстати, очень любил Дали — за зага­дочность его полотен, за своеобразную поэзию и точность...

Мулявин, не белорус по рождению, боготворил белорусского классика Янку Купалу и сделал не­сколько программ на основе его творчества. И во-


обще, когда ему становилось тоскливо и грустно, он брал томик Купалы и искал в его стихах отве­ты на тревожащие вопросы.

А еще помню, как он цитировал строки Макси­милиана Волошина:

Дверь отперта.

Переступи порог.

Мой дом открыт навстречу всех дорог.

Мулявин хорошо вписывался в предлагаемые ему советской властью обстоятельства — участво­вал со своей группой во всевозможных комсо­мольских песенных конкурсах, пел песни совет­ских композиторов и ездил на гастроли за рубеж в те годы, когда другие рок-группы в лучшем слу­чае ездили играть на танцы в соседнюю школу. Го­ворили, что Мулявин вполне лояльно играл по со­ветским правилам. Но если бы в нем — да и во всех нас, в «Песнярах», — было только это, то гово­рить было бы не о чем.

Людей, деливших музыку на подпольный и по­этому подлинный рок-н-ролл и на разрешенный и поэтому фальшивый, песни Мулявина в те годы часто ставили в тупик. А те, кто просто любил и понимал музыку, не связывая ее с политикой (и поклонники рок-н-ролла тоже), слушали и «Led Zeppelin», и «Uriah Heep» и... «Песняров». И та­ких людей было достаточно много. Кстати, наш Толя Кашепаров тоже любил «Led Zeppelin».

Уже после смерти Володи я прочитал в «Новой газете»: «Владимир Мулявин каким-то образом умел оказаться шире рамок, которые доброволь­но принимал, выше потолка, под которым добро­душно соглашался существовать. Более того — те­перь, когда Советского Союза уже нет и можно


оценивать не героизм рок-н-ролльного подполья, а просто музыку, — теперь уже всем ясно, что в композициях Мулявина было больше музыки, чем во многих немудреных творениях подполь­ных рок-н-ролльщиков, которые плохо играли на гитарах и писали наивно-патетические тексты к своим неумелым песням.

Мулявин четко знал, что делал. Он был профес­сионалом — это становилось понятно каждому, кто хоть раз побывал на его репетиции. Он власт­но руководил своей командой, добиваясь чисто­ты и прозрачности звука, столь присущих «Песнярам». Он очень хорошо слышал плавную, мяг­кую мелодику русской и белорусской речи, очень тонко чувствовал здешний ритм и звук, не совпа­давший с ритмом и звуком всемирного музыкаль­ного потока. В электрический звук группы он вплетал лиру, найденную им в одном из музеев. Он пытался привить к западному рок-н-роллу сла­вянский побег».

А вот еще одна оценка жизни и творчества Му­лявина — оценка профессионала, главного редак­тора журнала «Звукорежиссер» Анатолия Вейцен-фельда: «Невозможно выяснить тип творческого дарования Владимира Мулявина. Я все больше склоняюсь к мысли, что единственным аналогом для него в музыке XX столетия являлся Дюк Эл­лингтон. И для одного, и для другого инструмен­том для творчества являлись не рояль, не гитара, даже не лист нотной бумаги, а реальные живые люди, коллектив исполнителей: джаз-оркестр — Для Эллингтона, вокально-инструментальный ан­самбль — для Мулявина. Именно через коллектив конкретных исполнителей они реализовали свои творческие идеи.


У Эллингтона и у Мулявина менялись участники коллектива — процесс непростой и болезненный. Это всегда отражалось на звучании, но звук Эл­лингтона не спутать со звучанием любого другого оркестра. Тем более спутать «Песняров» с кем-то просто невозможно!

В результате оба музыканта создали уникаль­ные коллективы, своеобразные живые организ­мы. Но есть и принципиальное различие между Эллингтоном и Мулявиным и их типами творче­ства. Эллингтон — не только бэнд-лидер, но и композитор в обычном значении этого сло­ва, автор песен, которые исполняют сотни пев­цов и музыкантов всего мира. Мулявин — также композитор, но своеобразный, который пишет исключительно для себя и своего коллектива. Не­возможно представить репертуар «Песняров» в исполнении любого другого, пусть даже самого талантливого коллектива. Разница в классе и в профессиональных требованиях очевидна. Это подтвердило и время: в телевизионном шоу о лучших песнях двадцатого столетия никто не исполнил песни «Песняров». Слава богу, что со­временные безголосые и глухие поп-звезды не попытались изувечить «Александрину» или «Бе­ловежскую пущу».

Володя Мулявин был не только гениальным му­зыкантом, он еще и человеком был великолеп­ным и очень хорошим другом. Я всегда старался походить на него. Можно сказать, что Володя — мой кумир. У меня было два кумира: Мулявин и Сергей Яковлевич Лемешев. Я очень любил пе­ние Лемешева и абсолютно согласен с его позици­ей: нужно любить песню в себе, а не себя в песне. Этого же правила всю жизнь придерживался


и Мулявин — он не терпел, если кто-либо из соли­стов задирал нос.

Кстати, Мулявин называл Лемешева богом рус­ского вокала.

Мулявин всегда удачно шутил. Его шутки — это что-то потрясающее. Вот одна из них: «Если они думают, что они нам платят деньги, то пусть дума­ют, что мы работаем».

Чувство юмора у Володи проявлялось в любых ситуациях. К примеру, на съемках песни «Заболе­ла ты, моя головонька» какой-то телевизионщик, желая выпендриться, с умным видом спросил у Мулявина, сколько квадратов своего соло на ба­рабанах сыграет Шура Демешко (квадратом назы­вается ритмически законченная музыкальная фраза). «Да он не квадратами, он у нас кругами иг­рает», — не моргнув глазом, ответил Мулявин. Или, корчась от боли в почках, Володя выжимал из себя: «Это Лученок про меня написал песню «Если б камни могли говорить...»

Как-то под Новый год мы работали в Ташкенте. Концерты уже закончились, и мы на автобусе по­ехали в аэропорт. Директором у нас в то время был Леонид Знак, любивший повторять, если кто-нибудь ему надоедал: «Купите гуся и трахайте ему мозги, но только не мне!» И вот по дороге в аэро­порт мы остановились на базаре — каждому хоте­лось что-то привезти домой к Новому году. По­мню, что купили большущие дыни и, когда шли к автобусу, Мулявин неожиданно предложил ку­пить нашему директору гуся. Сказано — сделано. Купив за пять рублей живого гуся, мы завернули его в мою шубу. Приходим. Директор аж красный от злости — потому что мы опоздали — и уже соби­рался ругать нас, но в этот момент я разворачи-


ваю шубу и преподношу ему гуся. Директор начи­нает хохотать, инцидент исчерпан.

Володя Мулявин запрещал объявлять свои зва­ния и регалии на концертах, а когда их все-таки объявляли, он кривился и настроение у него пор­тилось. Он говорил, что Песняр — высшее зва­ние, Песняр — это поэт, музыкант, это Янко Купа­ла. И что сам еще не достоин быть Песняром, только учится.

Когда человек умирает, понимаешь, каким он был значительным при жизни. Как водится, толь­ко после смерти его начинают ценить. И я ут­верждаю: Владимир Мулявин — Песняр.

^ Валерий Яшкин

Яркой фигурой в ансамбле «Песняры» был Вале­рий Яшкин, очень талантливый баянист и клавиш-ник. Родом он из Речицы, приехал в Минск и по­ступил на композиторское отделение. Он был, конечно, личностью неординарной: красавец-брюнет с пышными усами и черными глазами, разбившими не одно женское сердце. Яшкин по­знакомился с Мулявиным, когда тот еще служил в Уручье. Валера — ровесник Володи Мулявина, тоже 1941 года рождения, может быть, поэтому они очень быстро нашли общий язык. Они вмес­те ходили играть в футбол на озеро, вместе игра­ли на всевозможных вечеринках, танцах и «огоньках». Именно по примеру Валеры Яшкина Мулявин отрастил себе усы, которые потом стали так знамениты и были чуть ли не визитной карточкой ансамбля.


На мой взгляд, настоящим другом у Володи был только один человек — Валера Яшкин. Их называ­ли «не разлей вода». А ведь дружить с Мулявиным было достаточно тяжело из-за его одержимости музыкой. Мулявин, как мне сказали, к сожалению, был единственным из «Песняров», кто приехал на похороны Яшкина в Москву.

Валера был самым раскрепощенным среди нас. Он рано уехал из дому. Работал баянистом в цир­ке лилипутов, с цыганкой Лялей Чёрной и уже ус­пел поездить по стране. Потом окончил Гомель­ский пединститут, получил диплом преподавате­ля физкультуры, но по специальности никогда не работал.

С весельчаком и балагуром Яшкиным всегда бы­ло весело.

Володя Мулявин — гитарист от Бога. Он мог сы­грать все что угодно, начиная от классики Крам­ского и заканчивая модным тогда твистом. Таким же замечательным музыкантом был и Валера Яш­кин. Об их дуэте слагались легенды. Они брали любую тему и очень здорово из нее делали танце­вальную музыку, импровизируя по очереди. На Камвольном комбинате, в новом Дворце куль­туры они часто играли на танцах, и люди на тан­цы приходили скорее, как на концерт, — не танце­вать, а слушать музыку.

Миша Сиязов и Даник Демин рассказывали, как однажды они играли на школьном вечере. Школа находилась на проспекте Ленина (теперь это про­спект Франциска Скорины — главная артерия го­рода, а в здании школы сейчас находится магазин «Антиквар»). Ребята играли свою обычную про­грамму из популярных в то время шлягеров. У Ми­ши Сиязова была очень хорошая гитара «Эл Ги-


та», для Минска большая редкость. Она досталась Мише благодаря знакомым отца-генерала — ее за­везли в минский ЦУМ в единственном экземпля­ре. Миша своей «Эл Гита» очень гордился. Для сравнения, у Яши Левина, с которым Миша играл, гитара была самодельная, с виолончель­ным грифом и струнами, а сбоку к ней приделали ручку от двери.

В общем, Даник тогда попросил Володю и Вале­ру прийти посмотреть на Мишин «диковинный инструмент». Те пришли к середине вечера. Воло­дя взял гитару, Валера — баян... И полилась снача­ла одна джазовая мелодия, потом вторая... Танцы приостановились, все повернулись к сцене. Ле­том окна актового зала на первом этаже были от­крыты настежь, в них заглядывали молодые лю­ди. Народ все прибывал, и скоро образовалась та­кая толпа, что приехала милиция — разбираться, кто устроил несанкционированный митинг возле школы.

Аскольд Сухин (наш известный бас, он был зна­ком с Мулявиным еще в армии, а я с ним подру­жился, когда мы работали солистами Гостелерадио БССР) любил вспоминать время, когда они вместе с Яшкиным и Мулявиным играли на вече­ринках. Это были так называемые «халтуры», репертуар для них подбирался в основном из твистов, от предложений «поиграть» не было отбоя — по Минску ходила молва о чудо-музыкан­тах. Зарабатывали они тогда неплохо, хорошая вечеринка могла стоить пятьдесят—шестьдесят рублей (для сравнения — средние минские «хал­турщики» получали пятнадцать—двадцать руб­лей). Однако деньги расходились так же быстро, как и приходили: шампанское девчонкам и через


два-три дня в меню уже снова только картошка «в мундире».

А вот еще история, рассказанная мне Даником о Валере Яшкине. Когда кончались деньги, Вале­ра садился за фортепьяно и сочинял песню. Дву­мя пальцами наигрывая разные темы, он что-то записывал. После того как у него все склеивалось, он тут же бежал к автомату и звонил Валере При-щепёнку. Тот был солистом эстрадно-симфоничес­кого оркестра под управлением Райского на радио и телевидении. Договорившись, Валера и Володя хватали инструменты и отправлялись на запись. Таким образом можно было получить двадцать пять—тридцать рублей за запись. Негусто, но ка. хлеб хватало.

Так зарабатывались деньги на жизнь и рожда­лись первые музыкальные проекты, которые лег­ли в основу легендарного ансамбля «Песняры».

^ Валера, Бэдя и другие

Но настоящими Песнярами стали далеко не все.

За двадцать лет через ансамбль «Песняры» про­шло много людей.

Настоящим Песняром был Валера Мулявин.

Валера — старший брат Володи — очень справед­ливый и малоразговорчивый парень — тем не ме­нее казался более простым и доступным, чем Во­лодя. С Валерой было легко говорить «по душам».

Валера был очень талантлив. Он обладал пре­красным тенором, и еще до «Песняров» ему пред­лагали петь в Уральском хоре. Валера играл на трубе, но по настоянию Володи стал углубленно


заниматься гитарой — она стала его вторым инст­рументом. Хотя Валера и был старше Володи, но тем не менее во всем, что касалось творчест­ва, слушал его. Володя вызвал брата из Читы, ког­да ансамбль «Лявоны» стал уже достаточно изве­стным. Валера приехал не один, а с молодой же­ной.

Валерка очень любил париться и как-то раз в Москве чуть не насильно затащил меня в «Санду-ны». До этого я в бане никогда не был...

Со слов Валеры я знаю, что они с Володей круп­но поссорились всего раз в жизни, да и то в ран­нем детстве. Володя полез на антресоль и случай­но разбил последнюю литровую банку варенья, тогда Валерка его поколотил. Но на улице братья всегда были горой друг за друга, а во дворе бо­роться за авторитет приходилось чуть ли не каж­дый день.

Валера был очень спортивным, любил футбол и занимался акробатикой.

Еще один настоящий Песняр — Валентин Бадья-ров, или Бэдя, музыкант от Бога, музыкант-холе­рик. Он все время играл на каком-то инструменте. Если заканчивал играть на скрипке, то немедлен­но хватал гитару.

Валентин, как и Володя Мулявин, жил музыкой. Он окончил консерваторию по классу скрипки и владел почти всеми пластинками западных групп. Не знаю, откуда он их брал, в то время ку­пить пластинки было практически невозможно.

У Бадьярова был друг Прокл, они вместе когда-то учились в музыкальной школе имени Германа при консерватории. Прокл считался ярым анти­советчиком, Бэдя тоже слыл у нас в коллективе главным диссидентом.


Валентин познакомился с какой-то девчонкой из Канады, эмигранткой из Западной Украины. То ли их разговоры подслушали, то ли попала в руки КГБ переписка, но Мулявина перед оче­редными наклевывавшимися гастролями «вызва­ли на ковер» и строго спросили:

— О каких поездках может идти речь, если в ва­шем коллективе есть такие музыканты, как Бадья-ров!

И Бэде пришлось увольняться. Он уехал в Ле­нинград, проработал какое-то время с «Поющими гитарами», с Понаровской и Асадулиным, участво­вал в создании одной из первых рок-опер «Орфей и Эвридика». Где-то на гастролях его творческий путь пересекся с тогда еще никому не известным гомельским ансамблем «Сябры». Ему предложили стать художественным руководителем этого кол­лектива. Именно с Бадьярова и началась популяр­ность «Сябров».

Валик не любил хамства, был обидчивым чело­веком и всегда хотел уехать за границу, что в кон­це концов и сделал. Теперь он живет в Германии, в Аахене у него свой дом. Прекрасный скрипач, он дает концерты с симфоническим оркестром Франкфурта и Кёльна, ездит по Европе со своим камерным составом.

Толя Кашепаров — знаменитый солист «Песня-ров». Анатолий пришел в ансамбль уже после ме­ня. Он певец с уникальным голосом и очень харак­терным, своеобразным тембром. До «Песняров» Толя работал солистом в ресторане гостиницы «Юбилейная», а параллельно учился в Молодечен-ском музыкальном училище. В этом ресторане мы его впервые услышали, сразу пригласили к себе в ансамбль — и не ошиблись.


В профессиональном плане Толя был просто бе­зупречен. Запомнился он по таким «знаковым» песням, как «Спадчына», «Я не могу иначе» и «Во­логда». Красавцем Толю назвать нельзя, и по нату­ре он был довольно застенчив, — но все равно де­вушки его очень любили.

Толя обожал автомобили. Автомобили были его коньком. Великолепный водитель, он проводил с автомобилем массу времени (в ущерб, разумеет­ся, семье).

А еще у Толи было очень много родственников. И когда случались заграничные гастроли, Толя экономил, чтобы привозить родственникам по­дарки. Помню, во время первой поездки по Аме­рике суточные у нас составляли всего девять дол­ларов, и Толя почти ничего не ел. А я на обед по­купал себе пиво и сэндвичи с ветчиной — и иногда обнаруживал, что ветчину кто-то аккуратно подъ­ел. Но такое мелкое жульничество Толю не спас­ло, и на одном из концертов он упал в голодный обморок. И тогда Мулявин обязал меня водить Толю Кашепарова несколько раз в неделю в рес­торан.

Теперь Толя живет в Америке, музыкой почти не занимается, имеет свой небольшой бизнес. Мы с ним изредка перезваниваемся, и я всегда ис­кренне рад его слышать.

Владислав Мисевич — тоже один из тех, кто был с Мулявиным с самого начала, еще с «Лявонов». Этот очень гибкий музыкант мог петь фальцетом, мог играть на любом инструменте.

Он честный человек и нежадный. Но у него была очень сложная роль в ансамбле.

Владимир Мулявин никогда не срывался, не «выговаривал» музыкантам (кстати, и я сейчас,


оказавшись на его месте, стараюсь поступать так же — это хороший опыт) и все свои упреки и заме­чания доводил до сведения музыкантов через Мисевича. И так получилось, что Влад стал змеем — у него и прозвище было «Змей»... Хотя сам он прямой и незаурядный человек.

А вообще из «Песняров» выросло очень много достойных музыкантов: Бернштейн, Гилевич, Молчан, Эскин, Тышко, Поливода... Каждый из них — личность, и каждый из них внес немалый вклад в развитие как белорусской, так и общеми­ровой музыкальной культуры.

Еще я хочу сказать несколько слов о Юре Дени­сове — солисте ансамбля «Песняры» и моем заме­чательном друге. Юра впервые появился на одной из наших репетиций — мы тогда гастролировали в Киеве, наши концерты проходили в концертном зале «Украина». Интеллигентный на вид парень, в костюме и галстуке. Представился: «Дени­сов», — и спел песню: «Снег, до чего красивый снег, я по снегу как во сне...»

Это было потрясающе! Настолько проникно­венно и с такими лиричными интонациями, что я сразу сказал Мулявину: «Надо брать мальчика». Хотя, к примеру, Толя Кашепаров был против. Он воспринял это с прагматической точки зрения: раз больше солистов, значит, меньше будет соль­ных песен исполняться каждым из нас. Но Юру взяли в состав ансамбля, и он стал первым испол­нителем песни «Беловежская пуща».

Грустно получилось с Юрой, когда «Песняры» в первый раз собрались ехать в Америку. Мама Юры была первым секретарем Минского района в Киеве, а отец — главный военпред авиационно­го завода имени Антонова. И когда мы стали


оформлять документы, выяснилось, что Юра ка­тегорически невыездной. Нас это просто порази­ло: он же сын людей, которые сами являются оли­цетворением советской власти, почему же эта власть им не доверяет? Логика мне была совер­шенно непонятна тогда, непонятна она и сейчас. И я помню расстроенного Володю Мулявина, по­мню, как он подошел к Юре и сказал: «Извини, Юра, что так получилось».

Как будто Мулявин чувствовал вину за всю эту систему.




Похожие:

Советский «культурный ландшафт» Сейчас, когда прошло уже столько лет, имеет смысл напомнить читателям, что представлял собой со­ветский «культурный ландшафт» iconДокументы
1. /2. Историко-культурный ландшафт Бурятии.doc
Советский «культурный ландшафт» Сейчас, когда прошло уже столько лет, имеет смысл напомнить читателям, что представлял собой со­ветский «культурный ландшафт» iconВсё, я ушла, крикнула я в пустоту
Уже давно. Мне лет 11 было. И вот прошло уже 7 лет, а всё называют. Но ничего, я ей тоже имя придумала. Её зовут Аня, я её Нюся называю....
Советский «культурный ландшафт» Сейчас, когда прошло уже столько лет, имеет смысл напомнить читателям, что представлял собой со­ветский «культурный ландшафт» iconПаперно И. Самоубийство как культурный институт
Самоубийство как культурный институт. — М.: Новое литературное обозрение, 1999. — 256 с
Советский «культурный ландшафт» Сейчас, когда прошло уже столько лет, имеет смысл напомнить читателям, что представлял собой со­ветский «культурный ландшафт» iconОдин шаг с земли
...
Советский «культурный ландшафт» Сейчас, когда прошло уже столько лет, имеет смысл напомнить читателям, что представлял собой со­ветский «культурный ландшафт» iconПамятка для родителей
В 6–7 лет формируются мозговые механизмы, позволяющие ребенку быть успешным в обучении. Медики считают, что в это время ребенку очень...
Советский «культурный ландшафт» Сейчас, когда прошло уже столько лет, имеет смысл напомнить читателям, что представлял собой со­ветский «культурный ландшафт» iconДизайн-Студия "Ландшафт " тел. 8-916-132-22-68

Советский «культурный ландшафт» Сейчас, когда прошло уже столько лет, имеет смысл напомнить читателям, что представлял собой со­ветский «культурный ландшафт» icon180 лет со дня рождения Льва
Его мать, урожденная княжна Волконская, умерла, когда Толстому не было еще двух лет, но по рассказам членов семьи он хорошо представлял...
Советский «культурный ландшафт» Сейчас, когда прошло уже столько лет, имеет смысл напомнить читателям, что представлял собой со­ветский «культурный ландшафт» iconБыть звездой еще не значит быть хорошим артистом
«Я у дедушки живу, я у бабушки живу». Прошло уже два десятка лет, а эту незатейливую песенку, так же как и не менее популярную «Малиновку»,...
Советский «культурный ландшафт» Сейчас, когда прошло уже столько лет, имеет смысл напомнить читателям, что представлял собой со­ветский «культурный ландшафт» iconВозрождение лучших традиций народной жизни России
Кирилла и Мефодия, первоучителей словенских. Более 1000 лет назад они заложили основы единой письменности, единого языка, общих традиций...
Советский «культурный ландшафт» Сейчас, когда прошло уже столько лет, имеет смысл напомнить читателям, что представлял собой со­ветский «культурный ландшафт» iconМ. Ф. Решетнева социально-культурный потенциал красноярского края в годы великой отечественной войны 1941 – 1945 гг
Социально-культурный потенциал красноярского края в годы великой отечественной войны 1941 – 1945 гг
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов