Я в «Песнярах» Радости дебютанта После того как Мулявин выдернул меня из «Белгипро-сельстроя» icon

Я в «Песнярах» Радости дебютанта После того как Мулявин выдернул меня из «Белгипро-сельстроя»



НазваниеЯ в «Песнярах» Радости дебютанта После того как Мулявин выдернул меня из «Белгипро-сельстроя»
Дата конвертации27.06.2012
Размер262.15 Kb.
ТипДокументы


Я в «Песнярах»




Радости дебютанта

После того как Мулявин выдернул меня из «Белгипро-сельстроя», мы приехали в филармонию. Я знаком­люсь с ребятами — Мисевичем, Валерой Мулявиным, Тышко, Демешко, Бадьяровым, а Володя Мулявин говорит:

— Вчера я под впечатлением от твоего голоса написал песню. Давайте репетировать.

Сел за рояль. Это была «Александрина».

Через пару дней состоялся мой дебют на твор­ческом вечере белорусского поэта Аркадия Куле­шова. Концерт проходил в Москве, в Колонном зале Дома Союзов. На меня надели костюм Влада Мисевича, который мне был великоват, и выпих­нули на сцену. В этом зале и акустика не очень, и зрители сидят слишком близко, практически перед тобой. И ты — будто под рентгеном.

Я поначалу сильно волновался, но как только за­пел, то забыл обо всем. Голос полился, все про­шло очень хорошо. Я спел прекрасно — ребята да­же качали меня на руках после выступления.

К слову, на том концерте присутствовал Ко-


роль — председатель Белгосстроя, который мне потом сказал: «Может, ты и стал бы замечатель­ным архитектором, но тогда в Беларуси не было бы такого замечательного певца — Борткевича».

После этого выступления у нас сразу начались гастроли по Дальнему Востоку — в течение полу­тора месяцев мы давали по нескольку концертов в день.

Ставки в филармонии тогда были небольшие, но если филармония «горела» (то есть не выпол­няла план), то приглашала известные коллекти­вы, — чтобы был гарантированный стопроцент­ный аншлаг. А платили таким коллективам из фондов филармонии по ставкам в два раза выше.

Аншлаг «Песняры» обеспечивали, поэтому нас всюду приглашали. Это была фантастическая по­пулярность: публика брала кассы с боем, огром­ные очереди за билетами, конная милиция, де­вочки, бегущие за автобусом...

Слава «Песняров» росла, как снежный ком.

После гастролей по Дальнему Востоку я полу­чил свою первую зарплату в «Песнярах», что-то около пяти тысяч рублей. По тем временам ог­ромная сумма — примерно столько стоила новая «Волга». Мы с мамой никогда таких денег и в ру­ках не держали.

Чтобы удивить маму, я разменял всю зарплату на «трешки» и высыпал грудой на диван. Получился здоровенный курган. Когда моя мама пришла с ра­боты и увидела этот курган, ей стало плохо.

— Сынок, — говорит, а сама рукой за сердце дер­
жится, в глазах слезы стоят, — сынок, с кем ты свя­
зался? Откуда эти деньги? Ты же никогда ни у ко­
го копейки не взял, как ты мог?

— Мамочка, я их заработал.


Не верит. Я попытался ей все объяснить и успо­коить — напрасно. И только после того как я по­звонил Володе Мулявину и тот приехал и под­твердил: да, это действительно мои деньги, я их заработал, — мама успокоилась. И мы с мамой ку­пили мебель и цветной телевизор — тогда это бы­ло еще в диковинку.


^ Как я не служил в армии

Когда я учился на втором курсе техникума, мне при­шла повестка из военкомата — вызов для прохожде­ния медкомиссии. Признаюсь честно, служить я не хотел. Я только начал жить самостоятельно, у меня появилась любимая девочка, надо было закончить школу. Поэтому уезжать на два, а то и на три года не­известно куда никак в мои планы не входило. Да и рассказы моих уже отслуживших друзей о служ­бе совершенно меня не вдохновляли.

Еще когда я учился в школе, в моем классе была девочка Эльвира — круглая отличница, и мы с ней дружили. Мама Эльвиры работала невропатоло­гом в поликлинике Заводского района (прекрас­ная была женщина). Так вот, прихожу я на медко­миссию. Прошел одного врача, другого. Захожу к невропатологу — мама Эльвиры. Она меня узна­ла:

- Ну, Ленечка, проходи, садись. Как дела у бой­
ца, готов ли он служить?

И улыбается мне. Я понял — это мой шанс.

— Да не боец я вовсе, — говорю, — а студент, ко­
торый учиться хочет.

Мы с ней поговорили. Она расспросила о маме,


об учебе, о здоровье и в конце сказала, что попро­бует что-нибудь придумать. Я до сих пор не знаю, что же она придумала, но в течение двух лет меня больше в военкомат не вызывали.

За это время моя жизнь круто поменялась, я по­пал в ансамбль «Песняры», исполненная мною «Александрина» зазвучала по радио и телевиде­нию.

«Песняры» должны были поехать в Сопот на фестиваль. И вдруг мне опять приходит повестка из военкомата. Что делать, надо идти. Я сразу по­шел к начальнику — им оказался лысый майор с выпученными глазами — и с ходу стал ему объяс­нять, что работаю солистом в «Песнярах», что мы едем в Сопот представлять нашу страну за рубе­жом и т.д. Но результат оказался совершенно не­ожиданным. Глаза майора еще больше выпучи­лись, он встал и заорал, что здесь куда ни плюнь, кругом артисты, а Родину защищать некому. Я пы­тался ему что-то ответить, но он позвал дежурно­го, они отвели меня в Ленинскую комнату, запер­ли, пообещав завтра же «забрить».

Ну все, думаю, попал, будет тебе Сопот, будут те­бе и «Песняры». А дом мой находился рядом с во­енкоматом, даже из окна Ленинской комнаты его видно. Сижу я возле окна и грущу. Вдруг слышу — открывается дверь. Парень, который был дне­вальным, меня узнал и спросил: «Может, чего-ни­будь нужно?» Я тут же написал на клочке бумаги записку для мамы и попросил, чтобы она позво­нила Мулявину и сообщила ему о том, что меня отправляют служить. Дневальный сказал, что пе­редаст, и закрыл дверь.

Прошло несколько часов, хотя тогда они пока­зались мне вечностью.


Открылась дверь, и в комнату вошел представи­тельный мужчина в генеральской форме. Позади виднеются мулявинские усы и лысая голова воен­кома. Как потом мне сказали, представительный мужчина был командующим войсками Белорус­ского военного округа по фамилии Арико.

— Ну показывайте вашего Борткевича, — сказал
Арико.

Я встал. Он посмотрел на меня:

  • Да, я тебя помню! Ну будет тебе отсрочка. На­деюсь, на фестивале в Сопоте ты нас не подве­дешь? — и повернулся к побледневшему военкому:

  • Такие люди нам сейчас больше в тылу нужны, чем в армии!

Кстати, в Сопоте после опроса английской прессы именно «Песняры», к удивлению музы­кального мира, по популярности заняли среди эс­традных ансамблей второе после «АББА» место. И тогда на ансамбль посыпались, как из рога изо­билия, зарубежные приглашения — Европа, США, Африка, Азия, Латинская Америка... Но все они застревали у чиновников...

Итак, один раз я от армии открутился. Но во­прос, как говорится, оставался открытым. Каж­дый раз проходить медкомиссию в военкомате с командующим я, безусловно, не смог)7. Надо было срочно что-то придумать.

И как-то после одного из концертов разговори­лись мы с Владимиром Николаевым, нашим музы­кантом-многостаночником. Он играл у нас и на ду­ховых инструментах, и на электрооргане, и даже свой сольный номер с пантомимой у него был, этот номер с большим успехом шел в перерывах между отделениями.

— Я могу менять свое давление, как хочу, — ска-


зал мне Володя. — Причем я могу сделать так, что оно будет в разных частях тела разным. Я не поверил:

  • Не может быть, — говорю, — а что для этого нужно?

  • Ничего, только желание и тренировка. Хо­чешь, и тебя научу?

  • Идет, будем заниматься, — сказал я.

Суть способа состояла в том, чтобы, к примеру, расслабленные ноги напрягать потихоньку, начи­ная от кончиков пальцев, все выше и все сильнее. И так можно напрягать мышцы одной руки или одной ноги. Давление в этом случае скачет. После занятий с Володей у меня все стало получаться, более того, я и сейчас могу это сделать на удивле­ние врачам.

А потом я пошел в Ленинскую библиотеку и на­брал медицинской литературы. Кто-то подсказал, что невозможно доказать существование болез­ни, связанной с психикой человека. Или, к приме­ру, никакой аппарат не сможет показать, болит у тебя голова или нет. В библиотеке я нашел науч­ный трактат (вернее, докторскую диссертацию двух врачей) о деинцефальном синдроме. Это такая болезнь, для которой характерны кратко­временные приступы. Они начинаются с голо­вокружения, потом тебя охватывает страх, од­новременно поднимаются температура и давле­ние, после приступа — частое мочеиспускание. Я проштудировал эту книжку от начала до конца несколько раз.

В конечном итоге меня — такого подготовлен­ного — положили в военный госпиталь на пред­мет выявления симуляции. Там давление мне из­меряли каждый день и составили карту показа-


ний. Причем могли прийти и ночью и, измеряя давление, проверяли, напрягаю я мышцы или нет. К счастью, все это они делали без должной бдительности. Поэтому мне все удавалось. К при­меру, поднять температуру на пару градусов я на­учился еще в школе, потирая пальцами кончик градусника. Но нужно было симулировать глав­ное — деинцефальный синдром. В этой болезни приступы цикличны и должны обязательно по­вторяться хотя бы один раз в две недели. Я вы­брал момент накануне первомайских праздни­ков, в госпитале оставался только дежурный врач, который в этом ничего не понимал. Я на­пился воды на неделю вперед, подговорил всех ребят, которые находились в палате. Они взяли меня под руки и вызвали дежурного врача. Я во­всю симулировал, как мне страшно и плохо. При­бежал врач. Меня положили на кровать, измери­ли давление. Как я уже говорил, этот врач в таких болезнях не разбирался. Он снял показания, за­писал все симптомы и, когда мне ввели успокои­тельное, ушел. А наутро уже заходит завотделени-ем. Она прочитала написанное дежурным вра­чом, опросила ребят, которые лежали со мной в палате...

— Так у него самый настоящий деинцефальный синдром, — говорит. — Готовьте мальчика к выпи­ске.

Через несколько дней меня выписали, и я полу­чил белый билет. Вот так мне удалось ввести в за­блуждение наших маститых врачей и уйти от во­инской службы, о чем я сейчас нисколько не жа­лею. Ведь на карту была поставлена моя судьба: или «Песняры», или армейский плац.


Репертуар

«Песняры», в отличие от почти всех других тог­дашних ансамблей, сразу были профессиональ­ным коллективом и числились в штате концерт­ной организации. Понятно, что официально рабо­тающая группа не могла заниматься только своими концептуальными произведениями и избежать ис­полнения того, что на журналистском сленге тех лет называлось «паровозиками», то есть проход­ных вещей, которые тянут за собой «настоящий груз». Определенную часть репертуара «Песня-ров» составляли сочинения на обязательную тему, то есть песни советских композиторов, в том чис­ле и весьма не новые.

Мулявин — да и мы все — прекрасно понимали, что русскоязычный репертуар нужен нам не только для популярности. Многие из нас воспитались на русской народной песне. Мы по­нимали также, что из-за этого имидж ансамбля как бы раздваивался. Хотя даже хорошо известные песни в исполнении «Песняров» все равно звуча­ли необычно, преобразованные волшебной рукой Мастера. Так, запетые-перепетые «Московские ок­на» Хренникова стали легкой и изящной лиричес­кой босановой. А качественные, но ничем особен­ным не выделяющиеся песни «За полчаса до вес­ны» Фельцмана и «Наши любимые» Тухманова прозвучали как эмоциональные любовные моно­логи, страстность которых была немыслима для обычной советской эстрады тех лет. И ту и другую пел сам Мулявин, и он умудрялся удерживать внут­реннюю эмоциональную раскованность и музы­кальную свободу в рамках тонкого вкуса.


Конечно, все эти песни пелись высокопро­фессионально, красиво, и все же на деле иска­жали истинное творческое лицо коллектива. К сожалению, именно массовый имидж «Песня-ров» и запомнился рядовому слушателю, вызы­вая в памяти прежде всего пресловутую «Волог­ду»-

Надо сказать, что в советское время нам впря­мую не диктовали, что мы должны петь, а что не должны. Никто из «Песняров» никогда не состо­ял в партии, и в нашем репертуаре не было пе­сен, восхваляющих партию и революцию. Навер­ное, статус государственного ансамбля и то, что мы исполняли народную музыку и песни, напи­санные на стихи классиков, давали нам опреде­ленную свободу творчества. Но иногда все-таки приходилось считаться с чутким руководством КПСС.

Интересна история песни «Белоруссия». Ее ав­торы Пахмутова и Добронравов, и изначально текст первого куплета был таким:

Все земля приняла: и заботу, и ласку, и пламя, Самой первой тебе приходилось встречаться с врагами.

Не нужно глубоко знать историю, чтобы пра­вильно понять эту строчку: к сожалению, огром­ное количество войн прошло через территорию нашей многострадальной Беларуси.

Но когда эта песня была записана и пошла в на­род, из ЦК партии позвонили Добронравову и велели переписать слова первого куплета. По­тому что существуют другие страны, другие на­роды, и там могут обидеться на то, что именно Беларусь является первой в этом печальном спи-


ске. Добронравов поменял слова и получилось так:

Все земля приняла: и заботу, и ласку, и пламя, Полыхал над землей небосвод, как багровое знамя.

Интересная история произошла с песней «Бе­резовый сок». Композитор Вениамин Баснер пригласил «Песняров» на киностудию «Беларусь-фильм». Мы встретились, и он рассказал, что на­писал две песни: одну к кинофильму «Щит и меч», а другую к кинофильму «Мировой парень». Он ду­мал, что обе исполнит Марк Бернес, но так случи­лось, что Бернес успел записать только песню «С чего начинается Родина». Баснер попросил меня, чтобы я спел «Березовый сок».

  • Ты любишь Бернеса? — спросил Баснер.

  • Конечно.

  • Попробуй спеть так, как спел бы эту песню Бернес.

Мы ее записали с двух дублей и уехали.

По прошествии некоторого времени жена мое­го дяди, работавшая на «Беларусьфильме», сказа­ла, что песня «Березовый сок», которую я запи­сал, очень популярна у них. Но я тогда не обратил внимания на эти слова.

Прошел примерно год. На концертах мы получа­ли записки с просьбой исполнить «Березовый сок». Песня стала шлягером, и ее крутили по ра­дио, а мы все еще говорили, что это не наша песня.

Кинулись искать — ни нот, ни партитуры, ниче­го нет. Тогда мы пошли в кинотеатр и записали ее на магнитофон. Мулявин снова написал партии, и после этого мы стали исполнять ее на концер­тах.


Потом мы с «Беларусьфильмом» часто сотруд­ничали. В фильме «Улица без конца» я спел песню «Журавли» («Мне кажется порою, что солда­ты...»). В фильме Добролюбова «Белые росы» я пел песню о свадьбе. Музыку к фильму тогда тоже записали «Песняры».

Вообще надо сказать, что песни «Песняров» своим содержанием выгодно отличались от пе­сен-однодневок, от тогдашней молодежной лири­ки. Как потом писали, за нашими песнями «дейст­вительно чувствовалось дыхание истории».

Но, к сожалению, повторяю, массовый имидж «Песняров» сложился лишь по песням, которые постоянно крутили по радио, например, по «Во­логде». На концертах же репертуар был совер­шенно иной, прежде всего белорусский, мы пока­зывали песни, шансы которых появиться на теле­видении в то время были нулевыми.

Кстати, если уж на то пошло, расскажу, как ро­дилась «Вологда».

Осенью 1976 года в Москве, в Колонном зале Дома Союзов, планировался юбилейный творчес­кий вечер знаменитого поэта-песенника Михаила Матусовского. Естественно, что без «Песняров» такое мероприятие обойтись не могло.

Нам выдали сборник песен на стихи Матусов­ского, чтобы мы на свое усмотрение выбрали три песни для концерта. Пролистывая этот сборник, Володя Николаев увидел в нем песню «Вологда», а он был оттуда родом.

О существовании этой песни мы, как и все жите­ли СССР, до этого даже не подозревали. Это уже потом я узнал, что она была написана вскоре по­сле войны на музыку Бориса Мокроусова для ка­кого-то спектакля. Спектакль, видно, не стал со-


бытием в театральной жизни и быстро сошел со сцены, а песню тут же забыли все, даже ее авто­ры.

Ну а Володя Николаев никак не мог упустить возможности прославить свой родной город. И, пробежав ноты глазами, предложил Влади­миру Мулявину сделать песню «Вологда» для концерта.

Не скажу, что его сразу послали. Вначале мы песню разок проиграли, а уж потом вместе с ней и послали его по короткому, но далекому адресу. Однако до концерта оставалось еще несколько дней.

На одной из репетиций Володя снова предло­жил попробовать «Вологду-гду». На этот раз сразу посылать его по тому же адресу почему-то не стали. Но когда он сказал, что в этой песне нужен еще и баян (который до этого «Песняры» никогда не использовали), на него посмотрели, как на умалишенного. Чтобы в современном во­кально-инструментальном ансамбле — да на гар­мошке играть!.. Но все-таки я уговорил ребят попробовать. У нас был портативный профес­сиональный магнитофон шведского производ­ства. Он записывал на пленку несколько доро­жек, и можно было сначала записать инстру­ментальную музыку, а потом наложить вокал.

Сделали пробную запись музыки «Вологды». Прослушали. Решили, что петь ее должен Толя Кашепаров.

Жили мы в гостинице «Россия». Валера Яшкин и Володя Николаев засели в номере за работу над аранжировкой. Набросали несколько вари­антов, но остановились на одном. Он и по сию


пору звучит у «Песняров». Это был вариант с ба­яном.

Главное — убедить Владимира Мулявина. Дого­ворились, что баян на репетицию как бы случай­но принесет Яшкин.

Когда Яшкин припер баян, Мулявин, улыбнув­шись и не сказав худого слова, отечески произ­нес: «Ну-ну... А вот интересно, где это Валерка в Москве баян нашел?»

«Вологду» записали и прослушали. Все согласи­лись, что баян не только не испортил песню, но придал ей своеобразную и совершенно непри­вычную для эстрады окраску.

Мы прикинули, что концерт будет записывать­ся, и если песня не понравится, то ее попросту вырежут.

Но оказалось, что трансляция будет прямая и по телевидению, и по радио одновременно. Это-то и принесло песне «Вологда» мгновенный всесо­юзный успех.

На концертах в Колонном зале была строгая тра­диция — номера никогда не «бисировались». Публи­ка там была официальная, проверенная, лишнего шума не устраивала. Но на этот раз после первого исполнения «Вологды» разразилась такая овация, что организаторы концерта даже растерялись. Что делать? Народ аплодирует, кричит «бис». И все это безобразие — в прямом эфире! Микрофоны не вы­ключишь, телекамеры не отключишь... Поступила команда: «Пусть поют еще раз».

После концерта мы должны были уезжать в Минск. До поезда оставалось всего ничего, и, спев «Вологду», мы побежали в гримерки пере­одеваться. Уже переоделись, как вдруг прибегает Светлана Моргунова:


— Ребята, на сцену! Зал аплодирует стоя, никто не расходится!

И мы уже не в концертных костюмах, а в джин­сах и свитерах вышли на сцену «бисировать». Спели. А публика все не унимается!

Михаил Матусовский расцеловал нас и поблаго­дарил Мулявина за такой неожиданный подарок.

После этого все и началось. Со всего Союза на телевидение и радио посыпались заявки, прось­бы, требования: народ хотел слушать «Вологду-гду» практически беспрерывно. Песня про рус­ский город стала своеобразной визитной карточ­кой белорусского коллектива!

А Володя Николаев, который предложил эту песню и сделал к ней аранжировку, был уже сам не рад ее успеху, потому что из-за одной-единст-венной песни все следующие годы работы ему приходилось таскать тяжеленный концертный баян...

У «Песняров» было много песен, которые по всем параметрам должны, казалось, стать шля­герами, но таковыми не становились. Володя Мулявин все песни проверял на зрителе, после первого исполнения ему уже было ясно, шлягер это или Нет. Я удивлялся: ну сегодня песня не пошла, завтра пойдет. Ведь публика — разные люди, на одном концерте в зале сидят в основ­ном рабочие, на другом — интеллигенция... Здесь не приняли — в другом месте примут. Но для Мулявина не было никаких завтра, он предсказывал судьбу песни сразу же. Если сразу не пошла — все, сто процентов, она нигде не пойдет.

Как это ни печально, но сейчас я понимаю: се­рьезные вещи народу не запоминаются, а запоми-


нается то, что попроще. То, что можно петь, сидя за столом. Вроде «Вологды».

«Гусляр» и «Песня о доле»

В какой-то момент песенная лирика стала поднадо-едать, да и Владимир Мулявин всегда тяготел к крупным формам. Было решено попробовать но­вый жанр — этим проектом стал «Гусляр». Сценарий был придуман Валерием Яншиным, музыку написал Игорь Лученок, аранжировка Владимира Муляви­на. Лученок позже сказал в одном интервью, что он уже не различает, где его ноты, а где то, что добави­ли «Песняры».

«Гусляра» часто называли рок-оперой. Ну что ж, видимо, для тех, кто так считает, любое произве­дение дольше трех минут — уже опера. На самом деле в «Гусляре» нет арий и дуэтов, которые раз­вивали бы сюжет (там только две сольные вокаль­ные партии), тем более нет речитативов, нет сце­нического движения. Музыковеды определяли нашего «Гусляра» как ораторию. Основная роль в этом произведении принадлежит хору, расска­зывающему о происходящих событиях, и оркест-РУ-

Но и рок-ораторией назвать «Гусляра» будет не­верно — в нем есть приемы арт-рока, джаз-рока, классической и современной академической му­зыки.

Те же музыковеды, анализируя «Гусляра», при­знали, что это — типичное произведение евро­пейского симфонизма с противопоставлением Добра и Зла, Гусляра и Князя, народа и княжес-


кой челяди. Темы Добра — лирические, распев­ные, а темы Зла — резкие, угловатые, жесткие. Очень много хоровых сцен, которые в зависимо­сти от поворота сюжета меняют свой музыкально-образный характер.

Профессионалы, слышавшие «Гусляра», говори­ли, что он явно требует мощного оркестрового и хорового звучания. Дескать, в том, что играет инструментальная группа ансамбля, угадывается большой состав, и «Песнярам» надо было бы за­писывать это произведение с симфоническим ор­кестром. Но это сейчас каждая уважающая себя рок-группа или поп-певец считают, что выступить с оркестром — это круто. А тогда, в конце семиде­сятых, кроме эксперимента нескольких западных групп, других примеров совместной записи эст­радного состава и симфонического оркестра не было.

В работе над «Гусляром» Мулявин хотел, чтобы мы уходили от эстрадного типа музыкального мы­шления к сугубо классическому. Этого требовал характер музыки, и в этом «Песняры» вновь ока­зались новаторами. Но вынужденная ограничен­ность исполнительских возможностей — все-таки «Гусляр» слишком масштабное произведение для ансамбля — сказалась.

Например, партию Князя в записи «Гусляра» пел Толя Кашепаров (в концертах ее исполнял Владислав Мисевич). У Кашепарова — характер­ный тенор с несколько «народным» оттенком, а партия — «злодейская», ее должны петь низ­кие голоса: басы, баритоны. Но мы не исполь­зовали низкие голоса соло — только в аккорде, и то очень редко. В результате злодей получил­ся в «Гусляре» не столько зловещим (а именно


таким он должен быть), сколько не вполне убе­дительным.

«Гусляр», на мой взгляд, — одно из высших твор­ческих достижений «Песняров». Говорят, что пуб­лика недооценила эту работу, потому что «Гусляр» опередил свое время, что нет «пророка в своем Отечестве», что для рядовых поклонников «Пес­няров» произведение оказалось сложным, а «кон­серваторская» публика оказалась не готовой к то­му, что в исполнении ВИА может прозвучать сложное симфоническое сочинение...

Но «Гусляр» — не единственное произведение крупной музыкальной формы, освоенное «Песня-рами».

«Песня о доле» — так называлась вызвавшая много споров и нареканий притча по мотивам драматической поэмы «Извечная песня» Янки Ку-палы.

Глеб Скороходов писал: «Новую работу они не стали называть ни бит-, ни рок-, ни зонг-оперой. Они использовали известные приемы построе­ния опер... но создали произведение, носящее не­повторимую печать». «Песню о доле» называли и оперой-притчей, но это ни в коем случае не бы­ла опера в традиционном понимании. Это был первый песенный эстрадный спектакль на фольк­лорной основе, рассказывающий о нелегкой судь­бе народа.

Вот отзыв о «Песне» композитора Ермишева: «Как-то странно, что музыкальная поэма о мужиц­кой жизни в столь современном «наряде» не ре­жет ухо, хотя перед спектаклем я опасался: «лягут ли» стихи Я. Купалы на музыку В. Мулявина? Сти­хи слились с музыкальной тканью, с игрой акте­ров (да-да, это были именно актеры!). И все вмес-


те не вызывало протеста, но захватывало и волно­вало. Я чувствовал, как три тысячи зрителей на­пряженно и внимательно следили за драматичес­кими коллизиями спектакля, придирчиво сверяя свои привычные уже представления о «Песнярах» с этими новыми. «Песняры» были те же, с те­ми же гитарами, лирами, и так же эмоционально насыщенно и ярко звучали голоса солистов и ан­самбль. И все же они уже не те. Никогда зритель не видел, да, пожалуй, и не мог представить бело­русских музыкантов в спектакле.

Сегодня «Песняры» — действующие лица в спек­такле. Они любят и страдают. Перед нами прохо­дит большая человеческая жизнь. Жизнь, доходя­щая порой до трагизма, полная отчаянной борь­бы людей со злой судьбой-недолей».

«Песня о доле» вышла, родилась из белорусско­го фольклора. Мы играли традиционные женские образы Лета, Весны, Зимы, Осени, а также симво­лические персонажи: Счастье, Горе, Голод, Хо­лод... На женскую роль — Жены мужика — была приглашена дебютировавшая в ансамбле Людми­ла Юсупова. Владимир Мулявин был автором и комментатором в роли Янки Купалы. В «Песне о доле» зрители впервые услышали голос Мулявина-чтеца — то задушевный и ласковый, то грозный и обличительный. Мастерство Владимира Муля-вина позволило сделать так, что переходы от чте­ния к пению были почти неразличимы, не замет­ны зрителю.

Музыка Мулявина для «Песни о доле» близка по духу народным песням и в то же время современ­на, поскольку Мулявин впрямую не цитировал му­зыкальный фольклор. Он заранее учитывал все возможности и ресурсы будущих исполнителей.


В его музыке есть все: лирика, народый юмор, драматизм и трогательная нежность.

Музыкальный сюжетный спектакль выглядел одновременно концертным, он был нами не столько сыгран, сколько спет, не столько прожит на сцене, сколько представлен.

Что касается психологических актерских пла­нов, то их роль, по замыслу Мулявина, была со­знательно сведена к минимуму. Ведь это не опер­ный спектакль, а его эстрадная версия, и услов­ность эстрады постоянно давала о себе знать: ап­паратура, колонки динамиков, инструменты, мик­рофонные стойки, микрофоны в руках героев.

Тем не менее Мулявин требовал естественнос­ти, требовал, чтобы мы выглядели органично в предлагаемых обстоятельствах притчи.

Декорации «Песни о доле» художника Бартлова вполне отвечали эстрадному стилю исполнения. Все действие было сконцентрировано на кресто­образном деревянном помосте — подиуме, транс­формирующемся то в дорогу, то в пашню, то в сва­дебный стол, то в Голгофу. Мы были одеты в се­рые рубахи, на ногах — опорки.

Любопытным по тем временам было привлече­ние цвета в движении, цветодинамики. На огром­ном холсте, висящем за подиумом, пучки света то полыхали алыми языками пожарища, то хлестали зелено-серым дождем, то вихрились в пляске снежной метели. Динамический цвет не только дополнял оркестр, но был одним из солирующих инструментов нашего ансамбля...

..Недавно я прочитал в одной статье, что такие эксперименты с крупной формой, как «Песня ° доле» и «Гусляр», не прибавили ансамблю попу­лярности и вообще были чуть ли не неудачными.


Как участник этих экспериментов заявляю — это неправда. В основном выступления проходили «на ура».

А вот еще случай. Помню, как нам позвонил ди­ректор одной филармонии и, узнав, что мы вы­ступаем с «Гусляром», сказал:

— Никаких опер! Только песни!

Мы, для виду согласившись, привезли с собой декорации «Гусляра» и спели его. На следующий год нам звонил тот же директор:

— Песни? Не надо песен. Только рок-оперу.

После «Гусляра» нам казалось невозможным ис­полнять обычный репертуар. Но это было мало­реально — шедевров много не бывает!

^ Превратности жизни звезд советской эстрады

Но вернемся к бытовой жизни «Песняров» начала семидесятых.

Костюмы нам шили вначале в Оперном театре. Вроде бы и размеры с нас снимали, но все висело мешком. Потом одевать нас стал Белорусский дом моделей — костюмы их пошива и сидели лучше, и материал стал побогаче. В основном это были белорусские народные костюмы, но как-то раз нам сшили смокинги с бабочками. Смокинги не прижились — зрители шутили, что в них мы похо­жи на официантов.

А концертную аппаратуру мы покупали сами, потому что все, на что могла расщедриться род­ная филармония, это венгерский «Биг». «Биг», может быть, и неплохая аппаратура, но для са-


модеятельности, а не для профессионального ансамбля. И поэтому Мулявин сказал: «Если ты барабанщик, должен купить барабаны, если ги­тарист — гитару». А на голосовую аппаратуру скидывались все — с гастрольных денег. И надо сказать, что аппаратура у нас всегда была на хо­рошем уровне. Но бывали и проколы. Как-то Юрий Антонов, занимавшийся тогда этим биз­несом, предложил нам комплект западногерман­ской аппаратуры «Эхолет». И мы купили его за шесть тысяч рублей. Буквально на следующий день она не выдержала нагрузки и вышла из строя. В усилителях перегорели лампы, аппара­тура оказалась старого образца, без гарантии, подходящих ламп в мастерских тоже уже давно не было....

Гастрольная жизнь — это жизнь на колесах. Ино­гда приходилось работать по три-четыре концер­та в день, а случалось и по пять. И никаких фоно­грамм, все исполнялось вживую. Много сольных песен, страшное напряжение голосовых связок, да еще и между концертами умудрялись репетиро­вать. Мулявин писал новые песни, и мы старались их сразу вводить в концертную программу. Песни обычно писались в поездках между концертами, но лучшие песни — такие, как «Алеся», «Верани-ка», «Мой родны кут», — написаны, когда Влади­мир Мулявин вместе с Игорем Лученком ездили на лечение в Трускавец.

Какое это было замечательное время! Конечно, работали на износ, но зрители платили нам сто­рицей. Когда чувствуешь успех, отдачу зала, испы­тываешь такое удовлетворение, такой эмоцио­нальный подъем, что забываешь о тяжком труде, которым это оплачено.


Мы много работали, но никогда и мысли не воз­никало, что мы перерабатываем. Мулявин ска­зал — и мы пошли. Перед концертом распевались песней «Ой, реченька-реченька» — а капелла.

День наш складывался примерно так: концерт, обед и репетиция. Снова концерт — и снова репе­тиция. У кого-то хватало сил, чтобы вечером по­сидеть, поболтать, выпить пива, а я так трупом ва­лился спать после такого сумасшедшего дня. Но я благодарен Господу: ведь работа была в удовольст­вие, а мы были молоды и отдавались ей полно­стью.

Новые песни, новые записи. Записывались мы тогда на единственной у нас в стране фирме «Ме­лодия», и судьба этих записей была достаточно ку­рьезной. Так, два первых альбома мы записали в 1971 году в одно время, а вышли они с разницей аж в целых пять лет.

За запись пластинки каждому участнику ансамб­ля платили единовременно сто рублей. К 1975 го­ду было выпущено около 45 миллионов экземпля­ров пластинок «Песняров» — они мгновенно рас­купались. Никаких других денег, кроме тех ста рублей, за эти пластинки мы не получали. Не по­лучаем и сейчас, когда количество пластинок, ве­роятней всего, перевалило за 100 миллионов.

На Западе каждый миллион пластинок — это Зо­лотой диск, большой успех и хорошие деньги. Спустя много лет в Америке на студии я сказал, что тираж наших пластинок перевалил за 50 мил­лионов, и тут же почувствовал, как изменилось отношение ко мне. На Западе певец, чьи диски так тиражируются, — суперзвезда и очень бога­тый человек.

Кстати, из-за некачественных записей концер-


тов у нас возникали серьезные неприятности. Был один грустный эпизод в гастрольной жизни «Песняров»...

...Концерт проходил в городе Волжске, недале­ко от Волгограда. Местное телевидение, не спра­шивая и не предупреждая нас, решило концерт за­писать. Была установлена камера в зале, и, что са­мое ужасное, звук писали не с пульта, как это обычно делается, а поставили два микрофона к динамикам колонок на сцене. Поэтому на за­пись шла сплошная децибельная каша. Мы это, ес­тественно, заметили, в антракте подошли к ра­ботникам телевидения и попросили их не делать заведомо некачественной записи.

Владимира Мулявина тогда заверили, что огра­ничатся записью первого отделения. После пере­рыва концерт продолжился, открылся занавес, я вышел петь песню «Дрозды» и обнаружил, что вся съемочная аппаратура осталась на том же са­мом месте. Глазок камеры горит, значит идет за­пись. Тогда после песни Мулявин приостановил концерт и еще раз попросил не снимать, объяс­нив при этом публике, что запись идет некачест­венная. Концерт, конечно, продолжился — зрите­ли же ни в чем не виноваты.

Телевизионная группа сняла второе отделение и уехала. А через два дня в газете «Комсомольская правда» вышла разгромная статья. В ней говори­лось о том, что «Песняры» устроили дебош на сцене, сорвали концерт, ломали микрофоны, тре­бовали денег за съемки концерта. Подписали к этому фарсу и ветеранов войны, как тогда было принято. В общем, началась настоящая травля. Это сейчас любая реклама, плохая или хорошая, притягивает публику. Тогда было другое время.


Негативная статья в центральной газете объявля­ла тебя вне закона и могла поставить крест на творческой карьере. На полгода нам запретили любую гастрольную деятельность.

Кстати говоря, после нашего случая в той же са­мой «Комсомольской правде» появилась такого же плана статья о МХАТе.

Театр проводил серию бесплатных спектаклей для школьников. На одном из спектаклей было так шумно, что его пришлось приостановить. Школьникам объяснили, что перед ними высту­пают известные и заслуженные люди искусства и если кому-то спектакль не нравится, то он мо­жет покинуть зал. А в газетной статье все проис­шедшее снова было вывернуто наизнанку.

Но с МХАТом шутки плохи, МХАТ — это не го­нимый ВИА. Народный артист Советского Союза Михаил Михайлович Яншин ответил на статью по радио, и сразу пошла обратная реакция. Сняли редактора, коллектив «Комсомольской правды» обвинили в погоне за сенсациями...

У «Песняров» же после статьи было много не­приятностей. И мы еще долго объезжали Волго­град стороной, хотя нас приглашали и извиня­лись много раз.

^ Смерть Валеры

Рассказывая о «Песнярах», нельзя не сказать о том, что явилось потрясением для всего коллектива в са­мом начале нашего успеха.

Мы были на гастролях в Ялте, где проходил фе­стиваль «Крымские зори». В гостинице нам долж-


ны были предоставить два номера «люкс», один Володе, второй — его старшему брату Валере Му-лявину. Но свободным к нашему приезду оказался только один номер «люкс». Устроители гастролей пообещали решить этот вопрос.

Вечером в ресторане нашей гостиницы мы уст­роили небольшой банкет по случаю дня рожде­ния нашего звукорежиссера — Коли Пучинского. Все было чинно-благородно, почти никто не пил. Банкет уже подходил к концу, когда представите­ли администрации сообщили Валере, что ему пре­доставлен номер «люкс», но в другой гостинице. Чтобы попасть туда, нужно было пройти всю ял­тинскую набережную. Валера взял чемоданчик с личными вещами и пошел.

Меня поселили с Толей Кашепаровым. В четы­ре часа утра в дверь нашего номера постучали. Я открыл дверь — на пороге стоял милиционер:

— Там убили парня, кого-то из ваших. Некоего Мулявина. Вам нужно пойти на опознание.

Мы с Толей быстро оделись и спустились вниз, все еще не веря. Нас повели к месту происшест­вия.

Валера лежал ничком на парапете, лицо — в сса­динах, а под головой — кровь. Эта ужасная карти­на до сих пор стоит у меня перед глазами. Но осо­знание происшедшего и весь ужас от того, что случилось, пришли позднее.

Нам в этот день нужно было работать два кон­церта. Из Москвы позвонила Фурцева, министр культуры, и сказала, чтобы обязательно хоть один концерт отработали, потому что по городу идет молва, будто мы напились и чуть ли не поножов­щину устроили. Мне до сих пор непонятно, поче­му многие детали этого дела замалчивались и по-


чему оно стало обрастать нелепыми слухами. Хо­тя были свидетели. Последним видел сидящего на скамейке Валеру живым водитель поливочной ма­шины, которая проезжала но набережной. Рядом стоял чемоданчик, а недалеко от скамейки кучко­валась группа молодых людей. Когда поливаль­щик ехал обратно, их уже не было. Чемоданчик стоял там же, а Валера лежал рядом мертвый.

Потом мы узнали — какие-то подонки проигра­ли одного из «Песняров» в карты, и на месте Ва­леры могли оказаться хоть я, хоть Толя Кашепаров... Так что получилось, Валера прикрыл собой кого-то из нас. И почему-то все это пытались за­мять — может, боялись сорвать фестиваль...

Но весь город знал, что убили одного из «Песня-ров». А концерт-то надо работать. И я помню этот битком набитый зал. Обычно мы завершали кон­церт песней «Березовый сок», предпоследней бы­ла «Хатынь». И в ней я выходил вместе с Валерой, чтобы сыграть проигрыш на трубе. Он с одной стороны, я с другой. Когда работаешь концерт, как-то забываешь про все. А тут машинально вы­хожу и смотрю — нет Валерки. Он же должен вы­ходить... И потом вдруг понимаю, что его уже ни­когда не будет. Все.

С большим трудом я тогда доиграл этот проиг­рыш на трубе. Песню «Березовый сок» я пел, гло­тая слезы. Весь зал нам хлопал стоя, но мы этого не слышали. Выдержав весь концерт, мы сразу уе­хали.

Потом были похороны в филармонии и цинко­вый гроб. У Валеры остались двое маленьких де­тей.

Володя Мулявин был в шоке. Он замкнулся и долгое время просто не мог говорить.


Вдове Валеры Раисе было всего двадцать три го­да. Володя ей всегда помогал, а позже взял в «Пес-няры» костюмером. Раиса Мулявина проработала в ансамбле с 1982 по 1991 год. На гастролях Воло­дя частенько звал ее к себе в номер поговорить по душам — ему очень не хватало Валеры, и время не сделало эту потерю менее болезненной. Раиса вспоминала потом его слова: «Остался я совсем один...»




Похожие:

Я в «Песнярах» Радости дебютанта После того как Мулявин выдернул меня из «Белгипро-сельстроя» iconЭдуард Ханок Мулявин меня спас
То, что Владимир Мулявин — гений в белорусской музыке, не вы­зывает никаких сомнений. Только гениальная личность могла так под­нять...
Я в «Песнярах» Радости дебютанта После того как Мулявин выдернул меня из «Белгипро-сельстроя» icon3. Всё ради любви
Сейи к Усаги. Ну как тут можно устоять! А сейю, признаться честно, мне было ну очень жаль. Именно поэтому в этом фанфике повествование...
Я в «Песнярах» Радости дебютанта После того как Мулявин выдернул меня из «Белгипро-сельстроя» iconЕ. г домогацкая Предисловие 15 я принадлежу к бурному поколению. Оно вошло в литературу под шквал сюрреалистических бурь. Через несколько лет после того, как закон
Оно вошло в литературу под шквал сюрреалистических бурь. Через несколько лет после того, как закончилась первая мировая война, возникло...
Я в «Песнярах» Радости дебютанта После того как Мулявин выдернул меня из «Белгипро-сельстроя» iconТретья жизнь
Ольга, как и Мулявин, — просто чело­век, во всем талантливый. И добродетельный. По­тому что если нет в основе души добродетели и...
Я в «Песнярах» Радости дебютанта После того как Мулявин выдернул меня из «Белгипро-сельстроя» iconИнтервью по поводу сериалов этих, ну, «Московские трущобы». Тетя Надя. Мне нужно ему позвонить, но я не могу (пауза), после того случая
Тетя Надя (заедая вечный стресс). Кир, у меня к тебе только одна просьба. Ты не можешь по компьютеру найти его? Ты ведь говорила,...
Я в «Песнярах» Радости дебютанта После того как Мулявин выдернул меня из «Белгипро-сельстроя» icon9(22). 01. 1928. Послание епископа Воронежского Алексия (Буя) к православному клиру и мирянам Воронежской епархии
Для меня нет большей радости,как слышать, что дети мои ходят в Истине (3-е Посл. Иоанна 1, 4)
Я в «Песнярах» Радости дебютанта После того как Мулявин выдернул меня из «Белгипро-сельстроя» iconЛитература: Детские народные подвижные игры: Кн для воспитателей дет сада и родителей / Сост. А. В. Кенеман, Т. И. Осокина 2-е изд., дораб. М.: Просвещение; Владос, 1995. 224 с.: илл
Играющие другой партии встают гуськом и стараются как можно быстрее перепрыгнуть через ноги. Водящие пытаются осалить прыгающего...
Я в «Песнярах» Радости дебютанта После того как Мулявин выдернул меня из «Белгипро-сельстроя» iconЯ, дима и володя назаров
Как мне работается? Говоря честно, справляюсь. Особенно после того, как пошел на повышение. Рабочий день начинается ровно в девять....
Я в «Песнярах» Радости дебютанта После того как Мулявин выдернул меня из «Белгипро-сельстроя» iconS: Итак, как дела?
Не считая того, что я простыл и не могу спать, все довольно хорошо. Конечно, после перелета и смены часовых поясов нужно какое-то...
Я в «Песнярах» Радости дебютанта После того как Мулявин выдернул меня из «Белгипро-сельстроя» iconВеликобритания после парламентских выборов ©2001г. С. Перегудов
Соединенном Королевстве. В новом парламенте лейбористская партия по-прежнему располагает подавляющим большинст­вом, консерваторы...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов