Ольга Корбут «Я не выйду замуж за артиста » icon

Ольга Корбут «Я не выйду замуж за артиста »



НазваниеОльга Корбут «Я не выйду замуж за артиста »
страница2/2
Дата конвертации27.06.2012
Размер494.84 Kb.
ТипДокументы
1   2
Ее улыбка

Ростов, 1969 год. В Ростове проходит первенство Советского Союза по спортивной гимнастике. До того как выйти на помост, предстояло пере-


браться через одну неожиданную бюрократичес­кую преграду. Много разговоров велось вокруг да около нижнего возрастного ценза участниц. По­дискутировав, законодатели прежнюю цифру пятнадцать так и не решились уменьшить. Ольге к тому времени исполнилось четырнадцать — ко­му объяснять, кому демонстрировать свою го­товность, если не положено. Кныш тем не менее куда-то съездил, с кем-то поругался, с кем-то до­говорился. Словом, Ольга поехала в Ростов, но на вопрос сколько лет, должна отвечать «пят­надцать». Но никто так и не подошел, не спросил.

^ Ответ Ольги па вопрос интервьюера:

— Чем был для меня первый в спортивной биографии взрослый чемпионат Советского Союза? По моему почти детскому разуме­нию — важными соревнованиями, где необ­ходимо выступить хорошо. Не более того. И хоть я тогда уже научилась делить турниры по степени ответственности (главные, необ­ходимые, второстепенные), но каждый раз жила исключительно сегодняшним днем. Ре­троспектива и перспектива на первых порах не тревожили. Выступила хорошо — хорошо, выступила плохо — плохо. Обо всем осталь­ном пусть думает Кныш. Для Кныша же ростовский чемпионат был Руби­коном, который он решился перейти. Он задумал ударить из всех батарей, выплеснуть на тренеров, судей, болельщиков, специалистов отредактирован­ный, отшлифованный итог самозабвенной пятилет­ней работы. В его планы входило ошеломить, уди­вить, заставить говорить и, главное, заставить пове­рить в его новую ученицу, в новое направление.


Кныш и Корбут действительно привезли слож­нейшую программу. «Петля» и «перемах-перелет» на брусьях, «сальто назад» па бревне, «вольные» упражнения, нашпигованные акробатикой, в прыжках —уже известный, полюбившийся и по-прежнему неожиданный «сгиб-разгиб». И стиль: не обычный — плавный, лиричный, а резкий, по­рывистый («как само время» — напишут в газе­тах), где каждый жест летел в водовороте эмоций и был тем не менее эстетичен, управляем, чист и закончен.

И еще улыбка (вот сюрприз!) стала предметом всеобщего внимания и обсуждения. Как конько­вый шаг на чемпионате мира по лыжному спорту в Зеефельде, как в свое время прыжок «фосбюри-флоп». Так бывает: вроде бы область изучена и ис­хожена вдоль и поперек, какие могут быть откры­тия? Но вдруг взгляд под другим углом и — откро­вение.

Ольге потом всерьез журналисты разжевыва­ли, растолковывали ее лее собственную улыбку приблизительно так: «Улыбаются на помосте — красиво, ослепительно — многие гимнастки. Пе­ред началом комбинации, после ее окончания. Но на снаряде они большей частью сосредоточе­ны, серьезны. Вы же, Ольга, улыбаетесь непре­рывно. И не просто улыбаетесь, а будто подсмеи­ваетесь, подтруниваете над окружающими и над собой.
Это не застывшая, наигранная, отрепети­рованная, бодряческая улыбка — это живое дви­жение мятущейся души, спроецированное на эк­ран непосредственного светящегося счастьем лица».

Между прочим, эту улыбку Кныш «ставил» Оль­ге с такой же обязательностью, как и любой серь-


езный элемент. Любопытно, что «постановка» шла исключительно во время соревнований, на тренировках она вольна была распоряжаться своим лицом как угодно: плачь, смейся, хмурься, выражай безразличие, отчаяние, тревогу или не­довольство. А уж на официальном турнире, голу­бушка, будь любезна, сгони с личика тучки, за­будь про горести, прогони скребущихся кошек с души, покажи на что способна. Не просьба — приказ. Уже стоя на помосте, Ольга оглядывалась и видела, как Кныш торопился поймать указа­тельными пальцами уголки губ и растянуть их до невозможных размеров. И она спешила надеть улыбку.

«Озорница»

Ольге исполнилось шестнадцать лет, и она вполне отчетливо понимала: пришло время отрабатывать выданные авансы. Она чувствовала: стоит лишь приостановиться в этой бешеной гонке за новиз­ной и сложностью, отшлифовать, отточить, от­глянцевать уже освоенное — и победы придут.

Но Кныш, крепко держа за руку, шагал впри­прыжку и слушать не хотел о привале. Именно по­этому и находилась Ольга так долго на нейтраль­ной полосе — как бы в сборной и как бы вне ее.

Мюнхенская олимпиада выплыла из череды дней стремительно, неожиданно. Казалось, столько еще впереди времени, любые ошибки по­править можно, любой элемент освоить. А вот уже и январь позади, февраль закончился, через два месяца чемпионат страны в Киеве — конечно


же, отборочный — а у Ольги хандра. У нее случа­ются такие периоды (наверняка три биоритма ра­зом заклинивает в нижнем, стрессовом положе­нии), когда ничего делать не хочется и все из рук валится.

В такие минуты тоскливо представляется, будто все лучшее и главное в жизни ты уже совершил, и остается незаметно соскользнуть с освещенной сцены и — бегом, бегом, — через черный ход по­дальше от суеты, шумихи, зрителей в тихий дво­рик на площади Ленина, в знакомый подъезд со скрипучей лестницей, где в квартире номер 3 сто­ит справа от двери мягкая обшарпанная кушетка, на которой, укрывшись с головой одеялом, мож­но безмятежно растянуться и спокойно глядеть на расчерченное дождем в косую полоску окно, слушать тихую и печальную мелодию жести, стек­ла и воды.

Уныние — недолгий попутчик. И она может од­нажды утром проснуться беспричинно счастли­вой. Все, как вчера, только со знаком плюс, и сол­нечный зайчик, пробравшийся через щелочку штор, уже не метит раздражающе настырно в гла­за, а весело прыгает по потолку и по сердцу. Мир снова цветной.

Наверное, тогда, в начале 1972-го, игра в пер­спективную «звездочку» и всеобщую любимицу кончилась. Ольге захотелось ставить цели и доби­ваться их, захотелось побеждать.

Два внутрисоюзных соревнования должны бы­ли определить тех шестерых, что поедут на Олим­пиаду, — апрельский чемпионат страны в Киеве и июльский Кубок СССР в Москве. В очереди же за билетом в Мюнхен стояло никак не меньше 10-12 гимнасток, и лишь двое — Турищева и Лаза-


кович — могли не опасаться превратностей судь­бы, так как заказали броню еще в прошлом году.

Еще раньше Ольга почувствовала, как Кныш притормозил, ослабил поводья, перестал вгры­заться в неизведанные пласты. Любовно, мето­дично принялся обрабатывать ранее высеченные глыбы. Теперь в каждом упражнении он безжало­стно изымал паузы, заполнял их всевозможными связками (иные из которых казались Оле труднее самых сложных элементов) и повсюду стремился рассыпать изюминки собственного изготовле­ния, старался в каждом номере эффектно препод­нести ударное движение, которое, как хотелось думать (и думалось), еще никто в мире не испол­няет.

На бревне это было «сальто назад» и «бланш-пе-рекат»; на брусьях — «петля» и серия оригиналь­ных перелетов; в прыжках — «сгиб-разгиб»; в «вольных» — снова «бланш-перекат», исполняе­мый на ковре, плюс каскад «уникальных, почти из мужской гимнастики, элементов»... Это цитата из «Советского спорта».

Как ни странно, больше всего неприятностей доставляли «вольные». «Полет шмеля» на музыку Римского-Корсакова, поставленный прекрасным, неистощимым на выдумки хореографом из Ле­нинграда Аидой Селезневой, болельщикам сразу пришелся по душе. Едва первые такты знакомой мелодии взлетали над помостом, зал взрывался аплодисментами и тут же взволнованно умолкал. Под многодецибельное жужжание громкоговори­телей на ковер выпархивала быстроногая, рез­кая, угловато-порывистая девчоночка-шмель, ме­талась от одного воображаемого цветка к другому, баловалась, кокетничала, беспокоилась, играла,


радовалась солнечному дню и своему свободному полету. Так понимала Ольга настроение «воль­ных», и вроде бы постановщица и тренер оста­лись довольны.

А сама Ольга говорила, что «все там — от старто­вого до до финишного си — про меня и для меня».

К сожалению, арбитры непоколебимо приня­лись отстаивать несколько иную точку зрения. «Да, — говорили холодно служители гимнастичес­кой Фемиды, — в композиции прекрасно схваче­но настроение, гимнастка артистична, если хоти­те, даже блистательна. Но, простите, «вольные» упражнения — это непременно изящество, плас­тика, грация. Оленька Корбут слишком мала, она, простите, — коротконожка, короткоручка, ей, что называется, не дано. Так что не обессудьте, мы бу­дем безжалостно резать баллы, и пусть трибуны негодуют и беснуются».

Пробить стену этого устоявшегося мнения не удавалось очень долго. До самого Мюнхена. На­прасно было спорить с судьями после окончания соревнований, без толку ругаться с разного рода жюри и апелляционными комиссиями — ответ следовал один и тот же: «Этого не может быть, потому что не может быть никогда». 9,5—9,6 — тог­дашняя норма Ольги Корбут.

В Киеве на чемпионате страны она впервые за три года нигде не споткнулась, ни разу не упала. Выступала себе в удовольствие, об отборе на Олимпиаду и ответственности вспоминала лишь поздно вечером в номере гостиницы. В итоге вы­играла бронзовую медаль в многоборье и за все время единственный раз испытала огорчение, когда бригада рефери поставила под негодующие крики болельщиков 9,55 за «вольные».


Однако и этот шрамик в душе скоро зарубцевал­ся. Стоило только подойти Ларисе Семеновне Ла­тыниной, обнять Олю ласково и сказать: «Глу­пенькая, нашла из-за чего огорчаться. Ведь те­перь мы с тобой непременно поедем в Мюнхен. Ты доказала, ты убедила...»

Но на всякий случай — для полной гарантии — Ольге пришлось спустя три месяца выиграть Ку­бок СССР. Тогда же тренеры назвали пять участ­ниц, которые будут представлять женскую сбор­ную страны по спортивной гимнастике на Олим­пийских играх - Турищева, Лазакович, Бурда, Корбут и Саади.

Примерно за месяц до Игр сборная в полном со­ставе перебазировалась в Минск. Дворец спорта в столице Белоруссии был своеобразным талис­маном сильнейших гимнастов страны, именно тут проходили последние тренировки перед боль­шинством крупнейших соревнований. Суеверные страхи здесь не при чем, но добрая примета нико­му еще не помешала перед дальней и трудной до­рогой.

В конце июля, после изнурительных трениро­вок, доводок и корректировок состоялась гене­ральная репетиция по полной программе в при­сутствии огромного числа болельщиков. Все, как на настоящих больших соревнованиях, с той лишь разницей, что оценки арбитров не обнаро-довались, а инкогнито попадали в блокноты тре­неров сборной. Они уж потом между собой суди­ли-рядили — кто есть кто. Так, шестое вакантное место отдали Антонине Кошель. Ольга очень об­радовалась: во-первых, Тоня ей была ближе всех


из девочек, во-вторых, она стала третьим предста­вителем Белоруссии в сборной.

Тогда же, в горячке последних тренировок, про­изошел случай, а точнее ЧП, а еще точнее — скан­дал, имевший самые неожиданные последствия.

^ Из воспоминаний Ольги:

— Обедаем мы с Кнышем в ресторане гости­ницы «Юбилейная», вяло боремся с антреко­том и в самом невоинственном расположении духа, какое бывает у людей в коротких проме­жутках отдыха между напряженной работой, обсуждаем вопросы, отстоящие от гимнастики в миллионы парсек. Такой у нас уговор. И вдруг «Спидола», стоящая на соседнем столике, взды­хает своими электрическими легкими и напол­няет окружающее пространство незнакомой мелодией: «Та-да-рам, там-там, та-да-рам, там­там...» Ток высокого напряжения пробегает от Рена ко мне и обратно, я поднимаю глаза, вижу его необычайно взволнованное лицо, и мы од­новременно вскрикиваем: «Эврика!» Не знаю, что подтолкнуло Архимеда в известный мо­мент, возможно, он также услышал звуки отда­ленной мандолины, но мы — и это не подрету­шированная правда — делаем открытие: вот она, долгожданная, неуловимая музыка для олимпийских «вольных». Долой «шмеля», да здравствует «та-да-рам, там-там!» Я и сейчас себя иногда спрашиваю: почему? Почему, имея откатанную, отрепетированную программу, ко­торая к тому же нравилась нам самим, мы в од­ночасье решили отвергнуть ее, переиначить? Почему решились на этот безумный по всем


меркам шаг, когда до главного в жизни старта оставалось две недели и вероятность провала была весьма велика? Не прихоть ли это, не кап­риз ли, не блажь? Что я могу сказать? Сослаться на наше неугомонное, неистовое желание ис­кать, экспериментировать? Но есть же разум­ные границы риска, а здесь мы как буцто явно перегнули палку, переступили черту серьезных аргументов. Но что же я могу сказать, если именно так все и было, — годы ничего не убави­ли и не прибавили к нашим доводам.

В «Озорнице» — это она, приятельница мистера Случая, выпорхнула в ресторанном зале гостини­цы «Юбилейная» — многое осталось от «Полета шмеля». Те же озорство, лукавство, детское нео­сознанное кокетство, игра, веселье, стремитель­ность и радость. Те же — только в квадрате, в кубе, в четвертой степени. Движения остались преж­ними, но новая музыка вдохнула в них новый смысл, иное содержание, другой характер. Так мегафон, поднесенный к губам, превращает ше­пот в ревущий ураган звуков.

Бой был выдержан, «Озорница» обрела право гражданства, благо, через недели полторы самый придирчивый взгляд не мог обнаружить в ней ни одной шероховатости.

^ Золото Мюнхена

Олимпийские игры в Мюнхене. Прекрасный сон, парение в нереальности, сказочная страна сбываю­щихся желаний...


Еще в Москве в самый канун отъезда, когда было множество встреч, напутствий, пожеланий, — по­рой веселых и суетливых, порой торжественных и утомительных, но всегда искренних, — все девуш­ки с необыкновенной остротой ощутили свой долг и свою ответственность. Тогда поселилось в Ольге негромкое, неистребимое волнение, какой-то сер­дечный трепет с налетом тревоги и ожидания. Оно усиливалось, росло по мере того, как падали день за днем листки отрывного календаря, кото­рый Оля Корбут возила повсюду вместе с гимнас­тической амуницией и школьными учебниками. Она ходила по городу, разговаривала с девочками, тренировалась, а сознание отказывалось фиксиро­вать происходящее, события ударялись о его ме­таллическую оболочку и отскакивали прочь, не ос­тавляя следа. И только тема гимнастики, Олимпи­ады легко вспарывала болезненно-острым плугом сознание, оставляя там широкие борозды.

Кныш, испробовавший тысячу и один способ оживить ученицу, попал в точку. «Да ты со своими переживаниями проиграешь любой участнице, которая только вчера научилась забираться на бревно», — сказал он однажды. Ольга вскинула брови — шутит? Нет, серьезен. «Может, не по­едем?» — продолжал он, не отводя взгляда.

Не поедем?!! Ольгу прорвало, такого наговори­ла—в другой раз не сносить бы головы: и про его деспотизм, и про мозоли на руках, и про слезы в подушку, и про интриги судей, и бог знает еще про что безо всякой привязки к существу разгово­ра. Кныш выслушал не перебивая и сказал: «Вот так-то лучше...» И вправду стало лучше, легче, сво­бодней. И она вновь смогла слушать и слышать, смотреть и видеть.


Кныш отправлялся в Мюнхен отдельно с тур­группой и поэтому, находясь рядом, спешил пере­грузить в Ольгу свои мысли, наблюдения, опыт. Кроме знакомой тетрадки с подробнейшим пла­ном тренировок она получила такие наставления: «Работай думая, осознанно, ни в коем случае, слы­шишь, ни в коем случае не механически. Что-то не станет получаться — не пугайся, не паникуй, ос­тановись, поразмысли, отыщи причину. Потом попробуй еще раз. Снова не заладится, оставь, пе­рейди к другому снаряду. И думай, думай, Корбут. На разминках и прикидке не скромничай, вклю­чись на полную мощь: судьи — ребята ушлые, они заранее присматривают, кто чего стоит, понравь­ся им, обязательно понравься. Еще улыбка — у те­бя чудесная улыбка, Оленька, — не забудь про нее. И знай — ты отличная гимнастка, ты самая лучшая гимнастка, которую я знаю».

Ни слова о шансах, о медалях, о местах. Единст­венное, традиционное: покажи, Ольга, что мо­жешь!

Сборная прилетела в Мюнхен примерно за не­делю до старта, и сразу с головой окунулась в гремящий, улюлюкающий, аплодирующий во­доворот Олимпиады. Тренеры отражали набеги репортеров, атакующих наперевес с микрофона­ми. Но перекрыть каналы радиотрансляцион­ной линии было выше их сил, и Ольга не раз, вслушиваясь в иноязычную вязь звуков, выхва­тывала, вычленяла из потока слов свою фами­лию. После прикидки, где она действовала в точ­ности с пожеланиями Кныша, радиодикторы, ка­жется, стали проявлять к Корбут еще больший интерес.

Бывают соревнования, когда с самой первой ми-


нуты — с прихода в зал, с начального касания сна­ряда, с чьего-то доброго взгляда — все идет сво­бодно, точно, удачно. В Мюнхене будто целиком наша сборная попала в эту счастливую полосу. Де­вушки без помарок, солидно, с чувством собст­венного достоинства и превосходства откатали обязательную и произвольную программы и до­статочно легко и обыденно обыграли отличную команду ГДР.

Едва Ольга вышла на помост, страхи и тревоги, сидевшие в глубине души, мгновенно улетучи­лись, и она прыгала, танцевала, кувыркалась в упоении, с восторгом ощущая флюиды зритель­ских симпатий. Зал реагировал на происходящее фантастически. Каждый удачно исполненный кем-либо элемент вызывал на трибунах неболь­шое землетрясение — овации, свист, крики, апло­дисменты. Корбут как будто приметили, выдели­ли из общей массы, и к концу первого дня она ус­лышала, как непроизвольно рождается в недрах трибун скандирующее, режущее иностранным ак­центом эхо: «Ол-га! Ол-га!»

Что за удивительные вещи происходили тогда в ревущем, раскалывающемся надвое мюнхен­ском «Шпортхалле»? Два дня пролетели как мгновение, и вот девушек уже поздравляют со званием олимпийских чемпионок. И Ольга Кор­бут — олимпийская чемпионка. Зал негодует на арбитров, посмевших поставить смехотворные, по его мнению, 9,6 после великолепного «саль­то на бревне». Кончается произвольная про­грамма, и Корбут уносят из зала на руках через бушующий океан болельщиков, плещущий ох­рипшим прибоем единственного слова: «Ол-га! Ол-га!»


^ Из воспоминаний Ольги:

— К концу второго дня в голове совершен­нейший беспорядок, я уже не в состоянии ус­ледить, какое событие за каким следует. Одна лишь неуправляемая радость, восторг, вдох­новение. Засыпаю при пульсе 140 ударов в ми­нуту и перед тем, как сомкнуть веки, успеваю вспомнить: в многоборье иду на третьем мес­те после Турищевой и Янц, проигрывая им 0,15 балла. Хорошо это или плохо, много или мало — разве время обдумывать такие неинте­ресные, скучные вещи? Ведь меня любит зал, и я — олимпийская чемпионка! Как, наверное, радуются Кныш в своей тургостинице и роди­тели в Гродно. Это последний угасающий всполох суматошного вечера.

А завтра — как продолжение вчера. Ни страха, ни сомнений, ни тревог по поводу невероятной перспективы — выиграть Олимпиаду в многобо­рье. Лишь желание: поскорее в зал — выпорхнуть на помост, услышать, ощутить его обжигающую силу и восхищение, окунуться в клокочущую сти­хию взглядов — людей, телекамер, прожекторов.

9,8 — кто там утверждал, будто Ольге Корбут в «вольных» «не дано»?

Теперь — прыжок. Она разбегается, летит, врас­тает в маты. Трибуны неистовствуют: «Ол-га!» Это пока разминка, но сейчас она повторит!.. Смотрите, любуйтесь и, пожалуйста, восхищай­тесь, как девочка с косичками вычерчивает в про­странстве свой «сгиб-разгиб». 9,65 — Ольга вышла в лидеры, обогнала Турищеву и Янц. Следую­щие — брусья.


^ Из воспоминаний Ольги:

— Сейчас я выйду к брусьям и... И магнито­фонная пленка памяти рвется в клочья. Неук­люжая, растерянная, не помнящая себя сижу в середине огромного здания, заполненного молчаливыми, неподвижными людьми. Кто они, почему смотрят на меня, чего ждут? Сгорбившись, я поднимаюсь с матов. Убе­жать? Стыд. Страх. Усталость. Убежать? На край света, к черту на кулички. Туда, где зиму­ют раки и куда Макар телят гонял. Чтоб нико­го не знать и не видеть. Чтоб выплакаться вволю и забыть обо всем. Навсегда. Убе­жать?!! Плечо задевает за нижнюю жердь, она бьется током: ах, да Олимпиада, я могла стать абсолютной чемпионкой и упала с бру­сьев. Вспрыгиваю машинально на снаряд, на­чинаю двигаться. Сознание отключено, рабо­тает только тело. Память вышколенных мышц, как говорил Кныш. Я спускаюсь в зал, жизнь кончена...

Ольга плакала, репортеры, сбивая друг друга с ног, окружили ее своими бесстыдными объек­тивами, немецкая гимнастка Эрика Цухольд и наша Астахова обнимали и утешали ее. Зал, ог­лохший и безголосый, вдруг сорвался в фальцет и устроил овацию, а на табло после тягостных минут ожидания высветился приговор — 7,5. Са­ма Ольга помнит лишь тишину, гнетущую, не­объяснимую, и в ней плывут, возникают и исче­зают чужие лица без мимики, лица-маски. И еще раздражающий, заставляющий щуриться свет юпитеров.

А потом она выступила на бревне и получила 9,9.


Следующим утром — разговор с Кнышем, из ко­торого Ольга узнала, что ей дали «заслуженного мастера спорта».

На тренировке кружилась голова, колени тряс­лись и слабость, слабость во всем теле. Но стисну­ла зубы, заставила себя собраться. И странное де­ло — стало получаться.

И вот вечер, четыре решающих выхода, четыре заключительных аккорда Олимпиады. Стрекочут кинокамеры, салютуют блицы фоторепортеров, неистовствуют болельщики. Ольга не высчитыва­ет шансов, но помнит: в зачет пошли оценки обя­зательной и произвольной программ, поделен­ные на два, а злосчастное многоборье к соревно­ваниям на отдельных снарядах не имеет никакого отношения.

^ Из воспоминаний Ольги:

— Прыжка, по правде, я совсем не помню. Вполне допускаю, что в финал я вообще не попала. А может быть, и попала, и прыгала — не помню. Мысли, опережая события, скачут хаотично вокруг брусьев. Глаза на них под­нять боюсь, гоню прочь навязчивые образы. А они роятся, порхают, жалят меня эти связ­ки, переходы, прыжки, полеты. «Корбут», — не слышу, догадываюсь по реакции Астахо­вой, что динамик произнес мою фамилию. Кровь стучит в висках: бум, бум.

Выхожу на помост, опускаю руки в баночку с магнезией, облизываю кончики пальцев. Ах, не так облизала правую руку, плохая примета. Иду к снаряду, перелизываю наново пальцы и натужно, почти в панике вспоминаю, с чего начинается комбинация. Забыла напрочь! Да,


с виса углом! Это после него я позавчера уткну­лась в маты. Надо повыше поднять ноги, не дай бог снова повторюсь. Встряхиваю косичками, растягиваю по науке одеревеневшие мускулы губ и, закрыв глаза, прыгаю в неизвестность.

...Сознание вспыхивает в ту самую десятимил­лионную долю секунды, когда стопы касаются шершавой поролоновой поверхности. Ввинчи­ваюсь в мат, кажется, по колени, вытягиваюсь в струночку, делаю изящные пасы руками и ду­маю злорадно, восторженно, ехидно: доказала, доказала, доказала. В висках — бум, бум.

Оценка Ольги Корбут - 9,85. Ее тискают, целу­ют, поздравляют — и она уже считает себя чемпи­онкой. И лишь спустя десять минут, когда вызыва­ют на награждение, она заметила, что верхняя ступень пьедестала занята Карин Янц, а у Ольги — серебряная медаль.

Теперь — бревно.

На бревне у Ольги второй предварительный ре­зультат. Первая — Тамара Лазакович, разница в оценках всего-то 0,05.

^ Из воспоминаний Ольги:

— Заскакиваю на бревно и чувствую: пусть накренится земная ось — я не оступлюсь, не упаду. Время разбивается на секунды и каж­дая — размером в век. Пространство расклады­вается на атомы. Наверное, это они врезаются в висок: бум, бум. Я точна, строга, непоколеби­ма, как метроном. Раз-два — чисто, три-четы­ре—здорово, пять-шесть — отлично. Приземля­юсь — примагничиваюсь, бегу — не касаюсь по­моста. 9,9 — золотая медаль моя! Рядом на ска-

мейке плачет Тамара Лазакович. Зачем же я так? Может быть, можно как-нибудь разыграть заново? Но объясняться, оправдываться неког­да. В беззвучную какофонию звуков, содрогаю­щих спорткомплекс, врывается «та-да-рам там­там» — «Озорница». Клубок нервов развязыва­ется, плотина эмоций рушится — я танцую в экстазе, ненавидя и любя этот кусочек собст­венной жизни. Танцую на последнем вздохе. Силы оставляют меня в углу ковра, когда остает­ся исполнить большую диагональ акробатики. Последним усилием я отрываю прилипающие подошвы от пола и мчусь в противоположную сторону. Замираю, кланяюсь, шлю воздушные поцелуи, спускаюсь с помоста.

Это был заключительный олимпийский выход Ольги Корбут. Золотой выход.

Зал скандирует: «Ол-га! Ол-га!»

Ольга Корбут — на первой ступеньке пьедестала почета.

Песня

Потом всех гимнастических героинь — Турищеву, Янц, Лазакович, Корбут — журналисты бесцере­монно взяли в оцепление и под руки привели в кон­ференц-зал на пресс-конференцию. Перекрестный допрос продолжался до глубокого вечера, до тех пор, пока руководитель делегации решительной походкой не вышел на сцену, поднял крест-накрест руки и сказал: «Все, баста, девочкам пора спать». Но едва гимнастки успели вскочить в автобус,


закрыть двери, как людское море разлилось во­круг. Напрасно шофер сигналил и посылал по-не­мецки проклятия на головы болельщиков. Лишь энергичные действия полиции помогли пробить в кольце блокады узенький коридор, через кото­рый удалось улизнуть.

Минут пять ехали молча в сплошном коридоре рекламы, переживали перипетии побега, отклю­чившись, отгородившись от гимнастики. И вдруг с заднего сиденья раздался чей-то тихий, неуверен­ный, чуть смущенный голос: «Поле, русское по­ле...» Растерялись: такой неуместной, несуразной показалась на островке покоя эта рождающаяся песня. Но уже в следующее мгновение десять голо­сов, не сговариваясь, грянули дружным хором зна­комую мелодию. Потом пели «Голубой вагон бе­жит, качается...», «Во поле березонька стояла», «А смуглянка-молдаванка отвечала парню так...», какие-то другие мелодичные русские песни.

В номере у Ольги — сплошная стена цветов, писем и телеграмм. Она схватила первый попавшийся ли­сток, пробежала глазами: «Не огорчайтесь, Ольга, Вы все равно сильнее всех!» Другой: «Падение — не­лепая случайность, мы гордимся тобой». Третий: «Забудь о неудаче, думай о завтрашнем дне».

Почта опоздала, время утешений прошло, на­стало время поздравлений.

^ Язык до Киева доведет

Ольгу и других гимнасток пригласили на показа­тельные выступления в Японию. На любые показательные Ольга всегда потом ез-


дила с удовольствием: ни судей, ни оценок, ни волнений, ни пресловутого груза ответствен­ности — сплошное удовольствие! К тому же, в от­личие от соревнований, где все «завинчено» до предела (едва приехал — надо выступать; высту­пил — пора уезжать), здесь порой можно выкро­ить массу свободного времени: побродить по го­роду, сходить в кино, забежать в магазин, пока­таться на «колесе обозрения», тайком умять в столовой второй бифштекс. Словом, почувст­вовать себя свободной от неизбежных соревно­вательных ограничений. Ведь у спортсменов, как и у артистов, обидно иногда получается. Ко­лесит по городам и весям без передышки, а оста­новит знакомый, спросит: «Как там поживает мой родной Ереван, или Гомель, или Костро­ма?» — и он ему ничего вразумительного отве­тить не в состоянии. Потому что знает только этажность гостиницы, в которой проживали, и вместимость местного концертного зала или Дворца спорта.

Далекая, удивительная, экзотическая, таинст­венная Япония оказалась именно такой, какой Ольга ее себе и представляла, —удивительной, эк­зотической, таинственной. Если б не утомитель­ные, тягостные десятичасовые перелеты и не ка­зус, происшедший с ней в день приезда, можно было бы сказать, что это было замечательное тур­не. А случилось вот что. В Нагое Ольга Корбут с Тамарой Лазакович скоренько бросили вещи в номер и, никому ничего не сказав, выскочили поглядеть на вечерний город: на секундочку, од­ним глазком, около парадного входа. Потом ре­шили заглянуть за один угол, потом за другой... и заблудились. Лазакович показывает в одну сто-


рону, Ольга — в другую. Проверили обе версии и окончательно утратили ориентиры. Куда ни глянь — повсюду магазины и магазинчики, будто с конвейера, да игрушечные дома-кубики, расцве­ченные неоновыми огнями. Плюс близнецы-ули­цы с равнодушно мчащимися белыми (почему-то 90 процентов японских автомобилей выкрашены в белый цвет) «тойотами». Впору зарыдать от от­чаяния.

В этой трагической ситуации Ольга выудила из памяти английское «эскьюз ми», достала из кар­мана гостиничный ключ (какое счастье, он ока­зался там!) и решительно подошла к стоящему у обочины полисмену. Так, мол, и так, заблуди­лись мы, не будете ли любезны помочь. И показы­вает ему ключи от гостиницы. Довел доблестный страж порядка девушек до отеля — он оказался в трех шагах от того места, где они заблудились. А Ольга после этого случая стала учить англий­ский.

^ Добро пожаловать, Ольга!

Одному корреспонденту центральной газеты Кныш сказал, что Ольга использует свои возмож­ности на 50 процентов. И на практике, без сомне­ния, руководствовался именно этим тезисом, на­чав усложнять даже самое сложное. Он не желал останавливаться, заниматься шлифовкой и под­гонкой. Его неиссякающая фантазия, удивитель­ное, парадоксальное понимание гимнастики, «нюх» на новый элемент не могли не вызывать вос­хищения.


Пришла весна 1973 года, Кныш уже думал о со­ревнованиях в Варне в будущем, 74-м (там предпо­лагалось провести чемпионат мира), и о Монреа-ле-76. Но именно в 1973-м Лариса Семеновна Ла­тынина сказала: «Вас приглашают в турне по Со­единенным Штатам Америки. Вылетаем завтра. Непременно требуют, чтобы приехала Корбут...»

В различных турне по Соединенным Штатам Америки Ольге пришлось выступать пять или шесть раз. Многое сегодня стерлось из памяти: события, перетасовавшись, выстроились в произ­вольной последовательности. Она не может точ­но сказать, что случилось во второй поездке, что в пятой. Особняком стоит лишь то первое путе­шествие 1973 года.

Говорят, парфюмерная фирма «Побурже» прак­тически ничем не рисковала, организовывая двадцатидневное турне женской сборной СССР. Популярность гимнастики в США после Олимпи­ады в Мюнхене росла, подобно лавине, так что да­же бейсбол и баскетбол, традиционные виды спорта, вынуждены были почтительно отступить, освобождая место на пьедестале. Секции, клубы, группы создавались везде. Гимнастика вошла в моду, а значит, стала сферой, куда выгодно поме­щать деньги. Это, как известно, параграф номер один из свода правил американского образа жиз­ни. Неудивительно, что на всех перекрестках Америки разом врубились тысячи громкоговори­телей, возвестивших, что гимнастика — «это здо­ровье, престиж, успех» и так далее по обычным рекламным образчикам.

Как утверждают, в центре тайфуна развевался на ветру огромный мыльный пузырь-миф по имени Ольга Корбут. Образ плачущей мюнхен-


ской неудачницы дорисовали до уровня леген­ды, сказки по голливудским стереотипам. Пере­сказывалась о*на вкратце примерно так. Малень­кая, добрая, беззащитная и никому не известная девочка приезжает на свой первый в жизни ко­ролевский бал. И случается чудо — принц заме­чает ее, влюбляется и делает предложение! Но в тот самый благословенный момент, когда рас­троганный король-отец готов соединить руки и сердца детей, произнеся напутственное роди­тельское слово, злые силы разлучили влюблен­ных. В страшном темном лесу, наполненном саб­лезубыми тиграми, горько плачет маленькая и вновь беззащитная девчушка, едва не ставшая принцессой. Плачет, высвеченная юпитерами американской телекомпании Эн-би-си. Она по­теряла все. Но... приобрела больше, чем все. Ее, маленькую, беззащитную, плачущую, узнал и по­любил мир, поспешивший на выручку с ватным тампоном, смоченным в нашатыре, и носовым платком, дабы утереть дитяти слезы, утешить, восстановить справедливость. Короче, сюжет Ольгиного мюнхенского выступления пропели на мотив Золушки.

Но, оказавшись в нью-йоркском аэропорту в марте 1973 года, Ольга об этом еще не знала и не думала. У трапа волновалось людское море, с транспарантами: «Добро пожаловать, Оль­га!», «Корбут и советская сборная впервые в США!», «Мы приветствуем олимпийских чем­пионок во главе с блестящей Ольгой!» и т. д. Ольга признавалась, что ей было ужасно не­удобно перед Людмилой Турищевой — абсолют­ная олимпийская-то чемпионка она! Но червя­чок затаенной радости копошился, копошился-


таки в душе: это же надо — «Добро пожаловать, Ольга!» Приятно!

Планировалось в течение восемнадцати дней выступить в шести городах США с двухчасовыми показательными программами. С одной сторо­ны, турне получалось облегченно-разгрузочным, особенно если вспомнить поездки, где на день приходилось по два выступления. А с другой... Чем занять публику в течение двух часов? Ведь их было всего шестеро (Людмила Турищева, Та­мара Лазакович, Любовь Богданова, Антонина Кошель, Русудан Сихарулидзе и Ольга), а каждое упражнение длится не более полутора минут. В конце концов они решили действовать, как на соревнованиях, и включить для показа даже раз­минку.

Пятнадцати-семнадцатитысячные спортивно-концертные комплексы не могли вместить всех желающих. С момента появления гимнасток на помосте и до самого ухода трибуны аплодирова­ли, топали, свистели, кричали.

А удачное исполнение соскока вызывало едва ли не ликование. Таких восторженных, шумных, сопереживающих болельщиков встречать очень приятно. Приятны были и отзывы-панегирики на первых полосах местных газет, приятно было смотреть на собственные сияющие лица в амери­канских телевизорах, давать бесконечные интер­вью и автографы.

Но никто не замечал, как тяжело было Ольге. А она сама буквально приходила в ярость от од­ной лишь мысли, что кто-то станет ее жалеть, — и прятала, прятала, прятала свою неуверенность от чужих глаз.

После очередного выступления группа при-


летела в Вашингтон. Вечер, как обычно, ушел на гостиничные хлопоты, а утром... Утром их разбудили ни свет ни заря, собрали в фойе и весьма торжественно объявили: в 11.00 деле­гацию советских гимнасток примет президент Соединенных Штатов Америки Ричард Ни­ксон. Ольгу это не обрадовало: мало того, что поспать не дали, так еще утренняя тренировка срывается.

Без пятнадцати одиннадцать комфортабельный двухэтажный дом-автобус с русскими гимнастка­ми увяз было в автомобильной пробке не далеко от Белого дома, но потом прыгнул влево, вправо, нашел лазейку и ровно без пяти одиннадцать сто­ял у ворот главного здания США.

Минут двадцать девушек, в сопровождении не­сметного числа репортеров, водили по Белому дому.

И вдруг откуда-то сбоку, резко и легко разорвав надвое кольцо журналистского окружения, по­явился высокий, осанистый, величавый человек. Президент! Никсон надвинулся горой, глянул на Ольгу откуда-то со своего высока вниз и иронич­но, но совсем необидно сказал:

— У-у-у, какая же ты маленькая!

А Оля задрала голову и, сохраняя никсоновские интонации, тут же в ответ сказала, как ей каза­лось, на весьма приличном английском:

— У-у-у, какой же ты большой!..

Американская сторона, включая главу госу­дарства, дружно прыснула. Как объяснила Оль­ге потом переводчица, набор звуков, произне­сенных ею в тот памятный момент, дословно переводился так: «У-у-у, сам ты большой маль­чик!..»


Потом Никсон пожал всем руки, сказал персо­нально в адрес каждого добрые слова (проявив при этом удивительную осведомленность) и сде­лал маленькие подарки: женщинам — золотые броши с гербом Белого дома, мужчинам — такие же запонки.

Прощальная речь президента была короткой и образной (вероятно, так полагалось по сцена­рию встречи):

— Вы — гимнасты. Вы прыгаете, вертитесь, ле­тите вниз головой над снарядом. И всегда призем­ляетесь на ноги. Мне думается, нам, политикам, есть чему у вас поучиться. Особенно вот такому умению — всегда, в любой экстремальной ситуа­ции, твердо становиться на ноги.

Вот и все. Мысленно задним числом Ольга изви­нилась перед Никсоном за свое утреннее недо­вольство.

^ Триумф в Чикаго

Когда настал последний, восемнадцатый день того первого американского турне, группу ошарашили новостью — летим не в Москву, а... на очередное вы­ступление в Чикаго. Ольга сначала расстроилась, а потом...

^ Из воспоминаний Ольги:

— Мы провели прелюбопытные, препри-ятные дни.

Даже по меркам той американской влюб­ленности в Чикаго нас принимали с каким-то невероятным интересом и вниманием.


Словно не «Боинг» приземлился на местном аэродроме, а по меньшей мере звездолет инопланетян. В день нашего приезда пер­вые полосы газет кричали гигантскими за­головками, перевирая на все лады тему «российских пришельцев». Словом, едва спустившись с трапа самолета и выслушав приветственные слова, мы тотчас забыли свои недавние страхи по поводу того, что летим в столицу американской преступнос­ти, город гангстеров, антисоветчиков, нар­команов и игроков в рулетку. Двухчасовое выступление, как и все предыду­щие, прошло «на бис». А вечером на торжествен­ном приеме в честь русских спортсменов Ричард Дик Дейли, мэр Чикаго, подводя черту под пыш­ными речами, вдруг совершенно серьезно произ­нес:

— Отныне и до скончания века 26 марта объяв­ляется в Чикаго Днем Ольги Корбут, а сама она провозглашается почетным гражданином города! Вот так, ни больше и ни меньше! Сияющий мэр вручил Оле памятную медаль, расцеловал в точности по русскому обычаю, и они минут двадцать стояли обнявшись, позируя разнокалиберным фотообъективам и кинокаме­рам. Ольга раздала за вечер тысячи три автогра­фов.

Каждый год потом, до начала восьмидесятых, Ольге в Гродно, а затем в Минск аккуратно в фев­рале приходили открытки с приглашением посе­тить Чикаго. «Уважаемая мисс Корбут! Сердечно просим принять участие...» А потом открытки пе­рестали приходить: то ли забыли, то ли обиде­лись за молчание...


Чикаго запомнился еще двумя событиями, про­исшедшими позднее. Первое — веселое, второе — грустное. Однажды автобус с гимнастками при­тормозил на одной из тихих, отдаленных от цен­тра улиц. Девушкам хотелось вдали от людской толчеи побродить по городу, поговорить ни о чем, вспомнить дом, приобрести сувениры. Но и здесь их узнали, налетели любители авто­графов, окружили, забаррикадировали путь к от­ступлению. Целый час гимнастки расписывались на тетрадных листках, фотографиях, рекламных проспектах, журнальных вырезках, визитных карточках, а то и на обыкновенных клочках бу­маги, пока — бочком, бочком — не сумели про­сочиться обратно в автобус. Дверь за Любой Богдановой защелкнулась, и все вздохнули с об­легчением.

Автобус стал медленно выбираться на простор широченной пустой улицы. И тут девушки увиде­ли мальчишку лет двенадцати, идущего на руках вслед за ними. Автобус набирал скорость, а он уп­рямо продвигался вдоль обочины вслед. Двадцать метров, пятьдесят, сто! «Остановите, останови­те!» — закричали все хором. Водитель отважно дал «задний». Девушки, повыпрыгивали на троту­ар, окружили мальчишку, поставили на ноги: «В чем дело?»

Дело было в автографе, который он не сумел по­лучить. Конечно, ему вручили и автографы, и цве­ты, и значки, оказавшиеся под рукой. Ольга по­том смеялась, что, наверное, у нее такого лица, как у этого мальчишки, не было даже после Мюн­хена.

Второй случай — прямо противоположного свойства, из категории «ложка дегтя на бочку


меда». В Чикаго анонимный доброжелатель (а может, подлец) позвонил в полицию и сооб­щил: «На Корбут готовится покушение». Если это юмор, то черный. «Никогда не думала, — го­ворила Ольга, — что так плохо жить на свете, когда ждешь выстрела ниоткуда, утром, в пол­день или вечером, из окна на двенадцатом (или третьем) этаже дома напротив или из канализа­ционного люка, вон того, незакрытого, справа. Как-то сразу пропадает охота играть в любимицу публики, в маленькую героиню, в осчастливлен­ную Золушку. Тянет запереться в гостиничном номере на два оборота, сидеть там не шелох­нувшись, болезненно прислушиваясь к шагам в коридоре, дыханию улицы за гардинами, гул­ким вздохам водопроводного крана в ванной. Так трудно оторваться от кресла и вместе со всеми куда-то двигаться. И что-то говорить и делать. И идти не оглядываясь. И делать вид, что все хорошо. И ждать, слыша, как звенит внутри нерв».

«Пустое! — говорили американцы, хлопая попе­ременно то Ольгу, то руководителей делегации по плечу. — Обыкновенная провокация, чтобы ис­портить вам настроение. Ничего не случится». При этом на встрече с учащимися колледжа во­круг Ольги ненавязчиво расположилась группа джентльменов в штатском. Придирчиво оглядев заслон, она отметила: ребята — профессионалы, откуда бы ни грохнуло в этом помещении, до нее пуле не добраться.

Страхи действительно оказались напрасными. Никто не стрелял, не покушался, не преследовал. Только тихий, почти неуловимый зуммер остался после того внутри.


Монреаль

К моменту, когда над олимпийским помостом в Мо­нреале зазвучал фрагмент из первого концерта Чайковского, приглашая гимнасток на построе­ние, у Ольги все было сделано «на 100 процентов». Обновлены, усложнены и отрепетированы все ста­рые программы. Варненский прыжок «360 плюс 360» отточен до блеска. На бревне интереснейшая связка: «фляк» и тут же в темпе «бланш-перекат». И оригинальный соскок — сальто вперед с поворо­том на 540 градусов. И так далее, и так далее. Да, все могло быть «на сто процентов». Могло, но не стало.

За несколько дней до старта в очередной раз за­хандрил голеностоп — старая травма. Травмы все­гда случаются некстати, такова уж их природа. Но чтобы так некстати! Ольга щадила себя, прак­тически не выполняла соскоков на последнем эта­пе подготовки. Врачи колдовали над ногой, ка­жется, подлатали, заштопали.

Увы, к середине обязательной программы Оля уже не просто хромала — ковыляла. У беды цепная реакция. Личный зачет Олимпиады для нее за­кончился: пришлось выбросить двойное сальто на «произвольных», изъять «сальто Корбут» из комбинации на брусьях, кое-что урезать в осталь­ных программах. На одной ноге такие элементы не исполнишь. Посмотрели ей в глаза, спросили: «Сможешь выступать?» — «Смогу». Речь шла о команде. Для Ольги подвести кого-то — траге­дия. Себя — пожалуйста, сто раз. Ах, травма, трав­ма...

В Монреале дело было не только в травме. На Ольгу накатило безразличие ко всему — удиви-


тельное, непонятное. Непробиваемое. Эмоцио­нальный кризис. Откуда?

физические кондиции — отличные. Техничес­кая оснащенность — мюнхенская Корбут может позавидовать. Души нет. Полета. Видимо, нахле­балась гимнастики под завязку. Может, оттого и травма проявилась, выползла змеей, почувство­вав слабинку.

Ольга понимала: если не сможет себя сломать, расшевелить, разволновать, зажечь — проиграет с треском. Ни зал не помог, ни аплодисменты — не ожила!

^ Из воспоминаний Ольги:

— Никогда не рассказываю о Монреале. Не потому что проиграла. Не помню, пустота в памяти. Куда ходили, с кем встречались, что видели, как проходила борьба в командном и личном первенстве — ни одного события не запечатлелось. Лишь мощная гранитная сте­на спокойного безразличия, которую я руб­лю, кромсаю, режу, сбив в кровь руки и серд­це. И желание: скорей бы кончилось это му­чение, этот позор. И жгучий стыд: подвела тренеров, рассчитывавших на меня. И недо­умение. Через четыре года я проиграла самой себе — будучи сильнее. И обида: у болельщи­ков новый кумир — Надя Команеч, к ее ногам низвергается мой Ниагарский водопад. Мне же — «доброжелательные» (по шкале) ова­ции, сочувственные взгляды. Лучше бы свис­тели и топали, чем сочувствовали. Горько, горько... Образ Ольги-обиженной, Ольги-Зо­лушки я играть не могла. Ольга-Мудрая и Хо­лодная болельщикам не понравилась.


Небольшой презент, сувенир по завершении гимнастической карьеры — серебряная медаль на брусьях. И пульсирующая жилка радости у виска на прощание: никто до сих пор не исполняет «сальто Корбут» так размашисто, как она; никто не освоил за два года варненский прыжок; никто не делает на бревне «фляк» и «бланш-перекат» в темпе; никто не...
1   2




Похожие:

Ольга Корбут «Я не выйду замуж за артиста » iconОльга Корбут, Леонид Борткевич: Молодость моя Белоруссия, зрелость штат Джорджия
Знаменитая гимнастка положила глаз на "песняра" Борткевича в ссср, а семейное счастье обрела в США
Ольга Корбут «Я не выйду замуж за артиста » iconДружба с комсомолом и армией» (Газета «Вперед», 11 июня 1988 г.)
Творчество композитора, которому в этом году исполняется 50 лет, высоко оценено нашим государст­вом. Игорю Лученку присвоены звания...
Ольга Корбут «Я не выйду замуж за артиста » iconПойду ль, выйду ль я

Ольга Корбут «Я не выйду замуж за артиста » iconОльга Бузова «пропала»
Государственного Санкт-Петербургского университета, Ольге пришлось в спешном порядке ехать на несколько месяцев домой. И вот, наконец,...
Ольга Корбут «Я не выйду замуж за артиста » iconБасина Ольга Валентиновна
Басина Ольга Валентиновна учитель биологии и основ безопасности жизнедеятельности Муниципального общеобразовательного учреждения...
Ольга Корбут «Я не выйду замуж за артиста » iconТы замуж за него не выходи

Ольга Корбут «Я не выйду замуж за артиста » iconВсе принцессы замуж вышли

Ольга Корбут «Я не выйду замуж за артиста » icon«выйти замуж или за мужа» анкета

Ольга Корбут «Я не выйду замуж за артиста » iconПрофессиональный аспект
Поддержка петербургских гроссмейстеров экстра-класса, чемпионов России по шахматам Евгения Алексеева, Екатерины Корбут, создание...
Ольга Корбут «Я не выйду замуж за артиста » iconВот девушка с газельими глазами Выходит замуж за американца

Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов