Другая жизнь icon

Другая жизнь



НазваниеДругая жизнь
Дата конвертации27.06.2012
Размер204.68 Kb.
ТипДокументы


Другая жизнь


Прощание с «Песнярами»

У меня всегда была тайная мечта окончить ВГИК или ГИТИС. Мир кино и театра привлекал меня не меньше, чем музыка. И в 1980 году я решил по­дать заявление в ГИТИС на режиссерское отделе­ние. Экспериментальную мастерскую тогда набирал Шароев. Группа должна была состоять из режиссе­ров и актеров, чтобы осуществлять творческое вза­имодействие между ними. На двенадцать мест претендовали около 5000 человек. Из обяза­тельных условий — не менее десяти лет работы на сцене или звание заслуженного артиста. Можете представить себе, какие это были абитуриенты. Назову, к примеру, Ефима Шифрина, Гену Белова, Бальмонта — известного циркача и потомка вели­кого поэта.

На первый экзамен я приехал с гитарой и очень волновался. Экзамен по специальности состоял из трех частей: актерское мастерство, собеседование по режиссуре и этюд. Так получилось, что один из поступающих попросил у меня гитару. Его фами­лия начиналась с буквы А, и его вызвали передо


мной. И перед приемной комиссией он перестро­ил гитару под себя, на тон выше. А когда вышел из аудитории, от волнения забыл мне об этом ска­зать. Вызывают меня. Я собирался исполнить сто одиннадцатый сонет Шекспира, басню Крылова, прозу Пушкина и спеть песню «Две сестры».

Как только я начал играть, понял, что гитара перестроена на тон выше. А у меня в конце пес­ни одна нота была и так очень высокая. Я с испу­гу ее ка-а-ак дал! На экзамене сидела профессор по вокалу Института имени Гнесиных, так она аж рот раскрыла, слушая меня. И тогда вышла Катя Филиппова — одна из преподавателей и на ушко сказала, что мне единственному поставили три пятерки. Вот так я поступил в ГИТИС.

Заранее я никому ничего не говорил.

Приезжаю в Минск. И сообщаю Володе Мулявину:

— Володя, я поступил в ГИТИС на режиссуру.
А Мулявин мне тут же без обиняков:

— Мы под тебя подстраиваться не будем. Выби­
рай — или «Песняры», или ГИТИС.

Я выбрал ГИТИС.

Никто по большому счету не верил, что я уйду. «Песняры» — это и слава, и деньги, а уходить надо в никуда, в самый расцвет популярности.

Предстояли гастроли по Украине, и я твердо сказал — это мои последние гастроли. Володя все понял и, конечно, переживал. Но я не ушел хлоп­нув дверью, я подыскал себе замену. Это был Игорь Пеня, который работал тогда в Сочи, в ре­сторане гостиницы «Москва». Я отдал ему все партии, целый месяц готовил его.

Помню последний концерт в Донецке, где я впервые слушал «Песняров» из зрительного зала.
И в конце я заплакал — настолько все было здоро-


во! Да и десять лет жизни в «Песнярах» — разве это можно вычеркнуть из сердца?!


^ Наша работа в Укрконцерте

После ухода из «Песняров» меня пригласил Юра Денисов в ансамбль «Мальвы», который он орга­низовал в Киеве. Солисткой там была Наташа — Юрина жена, она раньше работала в «Мрия». Был очень интересный состав, прекрасные музыканты, уже имевшие опыт работы в фолк-роковых коллек­тивах.

Однако у нас появились проблемы с гастроля­ми. Их мог организовывать только Укрконцерт, а я, живший в Минске и учившийся в Москве, в ГИТИСе, никакого отношения к Укрконцерту не имел.

Вообще хочу сказать, что Укрконцерт тогда от­личался ужасной бюрократичностью. Некоторые музыканты уезжали оттуда в Белоруссию, потому что не видели для себя карьерных перспектив. И вот в таких условиях мне нужно было пробить ставку.

Как всегда, проявила инициативу Ольга. Она сказала: «Давайте позвоним Тяжельникову».

С Тяжельниковым я познакомился на фестивале в Берлине в 1973 году. Мы туда ездили делегацией, в ее состав входили также и Тяжельников, и Доб­ронравов с Пахмутовой. В поезде, пока ехали, у ко­го-нибудь в купе собиралась компания, звали меня и просили спеть. У нас с Толей Кашепаровым даже был небольшой застольный репертуарчик для «пробивания» слезы, вроде песен: «Как девчонок


в белых фартушках...», «А мы войны не знали» А. Колкера. В то время Тяжельников занимал должность первого секретаря ЦК ВЛКСМ. Мы с ним разговорились. Ольгу он уже хорошо знал, поскольку все награды, какие только были от ЦК комсомола, она получила. Кстати, после этого фе­стиваля ансамбль «Песняры» тоже стал лауреатом премии Ленинского комсомола СССР.

К тому времени, о котором я рассказываю, Тяжель­ников занимал должность завотделом ЦК КПСС по культуре. Ольга позвонила в Москву, добилась, чтобы ее с ним соединили. Тя^кельников, к на­шей радости, с большой доброжелательностью сказал: «Ребята, я вас помню, приезжайте ко мне, поговорим».

И мы втроем: Ольга, Юра Денисов и я поехали в Москву на прием. Встретил он нас очень радуш­но. Расцеловал, усадил, стал спрашивать, как мы живем, какие у нас планы. Я тогда подумал: неуже­ли у нас бывают такие чиновники?

Я рассказал Тяжельникову, в чем проблема. Юра показал ему наши записи. Тяжельников отве­тил: «Так, я все понял». И стал набирать при нас номер. Он позвонил Копто, который был секре­тарем по идеологии ЦК партии Украины:

— У меня сейчас сидят замечательные ребята,
интересный коллектив, нужно всячески помочь.

Он повесил трубку, повернулся к нам и неожи­данно спросил:

— А почему бы вместе с вами не выступить
и Ольге? У нее мог бы быть свой номер.

Мы от неожиданности не знали что сказать.

— Вы подумайте, — сказал Тяжельников, — мне
кажется, это будет интересно.

Идея действительно была интересной и стала


предметом обсуждения на протяжении всей обрат­ной дороги. Мы подготовили видеоролик. Там было запечатлено вручение Ольге «Золотой богини» в США. Придумали, как сделать концертный выход. Ольга показывала медали, рассказывала о спорте, о гимнастике, как она шла к своим победам.

Номер Ольги был подготовлен, концерты наши проходили безумно интересно. И мы все поехали в трехмесячный тур по Дальнему Востоку и Запад­ной Сибири.

На протяжении всех гастролей на концертах — аншлаги. Был большой интерес к Ольге, да и ме­ня уже знали не только как солиста ансамбля «Песняры». К тому времени в программе «Утрен­няя почта» показали в моем исполнении песню «Домик на окраине» Владимира Мигули, на укра­инском телевидении был снят ролик с песней «Куда уехал цирк», которую впоследствии спел Валерий Леонтьев.

После длительных гастролей по Сибири и Даль­нему Востоку мы приехали в Киев. Нас с Ольгой пригласил к себе секретарь по идеологии ЦК пар­тии Украины. Поинтересовался, как идут дела, может, нужна какая-нибудь помощь. Я сказал, что мы всем довольны. И вдруг он спросил:

— А не хотите ли вы переехать в Киев? Есть
очень хорошая квартира в центре Киева на Кре-
щатике.

Немая сцена.

  • Спасибо большое за предложение, — сказала Ольга, — но у нас уже есть квартира в Минске, предоставленная Машеровым, и мы пока никуда не хотим переезжать. Будем жить в Минске.

  • Ну что ж, смотрите, трудно жить на два дома, — и большой начальник вежливо попрощался с нами.



Мы с Ольгой и Юрой Денисовым сели в машину и поехали в филармонию. Нам нужно было полу­чить зарплату за наше длительное турне. Касса фи­лармонии только что открылась, возле нее — оче­редь человек десять. Перед нами стояли Тарапунька и Штепсель. Когда подошла наша очередь получать деньги, я увидел, что они о чем-то переговаривают­ся между собой. Причем Штепсель все время смот­рит то в ведомость, то на нас. Его явно что-то раздра­жало. Когда я заглянул в ведомость, то понял, в чем дело: сумма была действительно внушительная. Де­ло в том, что у нас с Ольгой ставки были, как у народ­ных артистов СССР.

После того как мы получили зарплату, нам нуж­но было зайти к директору Укрконцерта. Нас по­просили подождать в приемной. Открылась дверь, и на пороге показался Штепсель с всклоко­ченным чубом и покрасневшим лицом. Увидев нас, он отвернулся и быстро прошел мимо. Я ус­лышал брошенную ему вдогонку фразу: «Извини­те, но за вас Тяжельников не хлопотал». Из каби­нета вышел директор и, увидев нас, сказал:

— О, ребята! Давайте, заходите. Может, коньяч­ку? Как вы съездили? Тут у нас юбилей киевского «Динамо». Может, вы примете участие?

Вот так с легкой руки Тяжельникова и на ставке народного артиста СССР я проработал в Укркон-церте полтора года.

«Куда уехал цирк»

В Киеве я познакомился со многими композитора­ми-песенниками и с некоторыми из них успел пора-


ботать. Владимир Быстряков предложил мне спеть песню «Куда уехал цирк». Аранжировки не было, бы­ла просто музыка, положенная на стихи. Песня пока­залась очень удачной, но она была жанровой, а я до этого в основном исполнял лирические песни.

Мы с Владимиром долго работали над фоно­граммой в студии. Работа над аранжировкой затя­нулась — не хватало изюминки. И тогда, прослу­шав мелодию в очередной раз, я предложил в про­игрыше наложить «ха-ха-ха» — идея понравилась, и через пару дней фонограмма была готова.

Я наложил в студии голос, где в модуляции было верхнее до. Мы сразу же приступили к съемкам видеоклипа. Я уехал в Москву на сессию. Тем вре­менем в Киев прибыла съемочная группа «Песня года — 82». Володе Быстрякову нужно было, что­бы эта песня прозвучала в «Песне года». Он знал, что она «выстрелит». Быстряков позвонил мне и сказал, что нужно приехать и устроить банкет, чтобы эту песню записали. Но Ольга настояла, чтобы я ни в коем случае этого не делал. «Мулявин никому ничего не платит», — твердо заявила она.

Я не поехал, и все переиграли — отдали песню Валерию Леонтьеву. Тот ее записал, и записал, нужно отметить, очень хорошо. Песня стала «хитом», и ее еще очень долго крутили по теле­видению. Для Валерия Леонтьева она стала трамплином к популярности и его визитной карточкой.

Конечно, я наблюдал за творчеством «Песня-ров». Так уж совпало, что у ансамбля после моего ухода тоже были не лучшие времена. Менялись участники ансамбля, приходили новые исполни­тели — и хорошие, и плохие.


Новомодные группы появлялись как грибы по­сле дождя, привлекали ненадолго новизной и также быстро исчезали. И когда слушатель пре­сытился музыкальной халтурой, «Песняры» опять стали востребованы. Те концерты, кото­рые проходят с переаншлагом, показывают, что слушатель истосковался по хорошей музыке, по музыке, которая заставляет сопереживать.

^ Поездка в Чернобыль

Укрконцерт — это, конечно, хорошо, но жить на два дома было тяжело. Надо было работать в Минске, вечно же ездить не будешь. Я решил попробовать себя в качестве солиста Государст­венного радио и телевидения. Пришел к Генна­дию Николаевичу Буравкину, возглавлявшему эту структуру, — умнице, замечательному человеку и поэту. Он меня принял и сказал: «Конечно, я возьму тебя солистом. Но пока нет штатной еди­ницы, поработай музыкальным редактором». Несколько месяцев в редакции я занимался му­зыкальными фондами, составлением программ. Затем я десять лет был солистом Государственно­го радио и телевидения. За это время записано много песен.

Когда я работал солистом в Дирекции музыкаль­ных коллективов Белорусского телевидения, ди­ректором этой структуры был Колисниченко. Он окончил консерваторию и попал в Оперный те­атр. Он был неплохим лирическим тенором, но у него возникли какие-то проблемы со здоровь­ем, и его уволили из театра за профнепригод-


ность. Однако, видимо, зависть к тем, кто работа­ет на сцене, у него осталась. Колисниченко, бла­годаря связям, был назначен директором эстрады в филармонию. Там он многим вокалистам изряд­но «попортил крови», а когда уволился, в филар­монии вздохнули с облегчением. И как у нас при­нято — за развал на повышение, — его перевели директором музыкальных коллективов на Бело­русское телевидение и радио.

Идея послать в Чернобыль белорусских артис­тов, когда еще не прошло и года после трагедии, родилась в его больной голове. Наверху эту идею, конечно, поддержали. Раз проходят в Чернобыле концерты, значит и радиации нет никакой, лю­дям можно не волноваться.

На собрании спросили, есть ли добровольцы. Поскольку коллектив у нас был в основном жен­ский, вызвались я, Юрий Смирнов, Асик Сухин, Тамара Раевская согласилась разбавить наше муж­ское трио. Вместе с нами выступал и камерно-ин­струментальный ансамбль.

Некоторые концерты длились по три часа. Мы жили почти неделю в Хойниках. Познакоми­лись там с Василем — командиром вертолетного звена, работавшего в Чернобыле. Он предло­жил нам пролететь возле самого реактора. Мы с Юрием Смирновым сдуру согласились. Ни до­зиметров, никакого специального оборудования у нас, конечно же, не было. Мы сели в вертолет и сделали несколько кругов над четвертым бло­ком. По прошествии нескольких месяцев Юрию Смирнову сообщили, что Василь скоропостиж­но скончался. Ну а мы на пятый день, получив книжки о дозах полученной радиации, благопо­лучно уехали.


Позже, будучи в Америке, я, Ольга и Рика об­следовались на предмет радиации в Сиэтле, в Фрэд-Хатчинском центре. Нас уверили, что все в порядке. Единственное — у всех троих была уве­личена щитовидная железа. Но врач показал нам карту с данными о болезнях. На ней было отмече­но, что у всех белорусов увеличена щитовидка по причине отсутствия моря и морепродуктов.

Даньчик

С Даньчиком мы познакомились, когда «Песняры» второй раз приезжали в США на гастроли. Он пришел к нам на концерт в театр «Маджэстик» и пригласил к себе домой. Мы с Толей Кашепаро-вым согласились, хотя это было запрещено и нам говорили, чтобы мы воздерживались от встреч с американцами из-за возможных провокаций. Приехали к нему домой, разговорились. Даньчик очень хорошо знал репертуар «Песняров».

Пели песни, фотографировались. Я тогда пока­зал Даньчику несколько упражнений для голоса, для дыхания. К тому моменту у Даньчика уже бы­ла записана пластинка, которая называлась «Бе-лорусочка». Его голос меня поразил: мягкий, чис­тый тенор, он звучал очень проникновенно. Даньчик пообещал приехать ко мне в гости в Минск. Но миновало двенадцать лет, прежде чем это осуществилось.

Даньчик приехал по моему приглашению вмес­те с мамой. Они остановились у нас с Ольгой, на улице Комсомольской. Интересно, что, когда он приехал к нам, позвонили из ЦК комсомола


и предложили оплатить его расходы за дорогу и поселить в хорошей гостинице. А Даньчик на это сказал: «Я приехал к Леониду Борткевичу в гости. У него и останусь».

Было организовано три концерта с участием Даньчика: в Доме литераторов, в университете и во Дворце профсоюзов. В концерте принимали участие Ольга, Сяржук Соколов-Воюш — молодой поэт, с которым я тогда впервые познакомился, но знал о его творчестве по песне «Аксамитны ве-чар».

Концерты проходили довольно эмоциональ­но. Приезд Даньчика совпал с волной нацио­нального возрождения, и на концертах присут­ствовало много молодежи, представителей На­родного фронта, моих старых знакомых: поэт Некляев, режиссер Пташук и другие. Все залы были переполнены, люди стояли в проходах. Я был рад тому, что Даньчика услышали и призна­ли на родине. Мы записали две песни: «На вули-цы мокра» с камерно-инструментальным ансам­блем радио и телевидения и «Калыханку», кото­рую потом еще долго крутили на Белорусском телевидении.

У меня в те дни была большая проблема: найти кока-колу, которую Даньчик очень любил и кото­рой в Беларуси не было. Я помню, что через зна­комых раздобыл пару ящиков пепси.

Мы съездили в Полоцк, на родину Сержука Со-колова-Воюша. С мамой Даньчика посетили роди­ну Янки Купалы — деревню Вязанка. Она не могла поверить, что когда-нибудь увидит Минск, желез­нодорожный вокзал, откуда уезжала во время вой­ны.


На этих концертах зрители могли не только слу­шать песни, но и задавать вопросы. Даньчик — очень интеллигентный молодой человек, и это наряду с изумительным голосом производило ог­ромное впечатление на аудиторию. Я за все годы творчества не помню подобной доброжелатель­ной атмосферы в зале.

Деньги за концерты я отдал маме Даньчика, а она раздала их своим родственникам, живущим в Беларуси.

Позже была еще одна моя поездка в Америку, где я выпустил свою кассету, и мы с Даньчиком записали совместный альбом «Мы адной табе належым». Записали его в Нью-Йорке всего за пять дней. Деньги на выпуск этого альбома тог­да собрали белорусы в Америке. Для фотогра­фии на обложку специально пригласили доро­гого фотографа. На этой фотографии мы сто­им, обнявшись, возле камня в нью-йоркском парке.

В Кливленде был большой праздник: — откры­тие Дворца белорусской культуры. Приехали туда белорусы со всего мира. Там выступали Даньчик, Соколов-Воюш и я.

Прошло еще двенадцать лет, и мы снова встре­тились с Даньчиком. На этот раз — в Праге, на празднике, посвященном Дню независимости Беларуси. Даньчик мне сказал, что уже больше трех лет он не поет, что у него сейчас очень ответ­ственная работа на радио «Свобода» и на творче­ство не хватает времени. Но я очень надеюсь на то, что он все-таки сможет приехать в Минск и мы организуем серию совместных концертов по Беларуси.


Невыездные

Насколько Ольга была популярна в Америке, гово­рит хотя бы тот факт, что ее именем были названы свыше двухсот гимнастических клубов.

В годовщину мюнхенской Олимпиады Ольг)' Кор-бут пригласили в одну из самых популярных амери­канских телепередач — «Гуд монинг, Америка». Оль­гу, которая на Олимпиаде завоевала три золотые медали, отвезли в Мюнхен, и на площади в центре города, при большом скоплении людей, она давала интервью для американского «Доброго утра».

Несколько лет назад популярнейший американ­ский спортивный журнал «Спортиллюстрейтед» праздновал свое сорокалетие. В юбилейном номе­ре были названы лучшие спортсмены мира за по­следние сорок лет — и не просто лучшие, а те, кто внес какой-либо вклад в спортивное движение или каким-то образом повлиял на его развитие. Там были и Кассиус Клей, и Пеле, и Навратилова, и Пэти Флеминг, и многие другие знаменитые спортсмены. Но на обложке поместили фотогра­фию Ольги с надписью: «Фром рашша уиз итрм». Нас с Ольгой пригласили тогда на этот юбилей. Ольге подарили часы «Ролекс», а мне галстук от знаменитого кутюрье Миллера.

Если бы Ольга уехала в Америку в зените своей славы, она бы сейчас имела огромный счет в бан­ке и несколько домов по всему миру. Ей предлага­ли грандиозные контракты. Требовалось только одно — остаться там. Но как это было тяжело сде­лать в то время! Ведь здесь, в Белоруссии, остава­лись мать, отец, сестры. На них бы обрушился гнев властей, идеологический пресс, который мы на себе каждый день ощущали.


После того как Ольга приняла решение оста­вить гимнастику и вышла замуж, мы стали невы­ездными.

Так уж получилось, что мы жили в доме работ­ников КГБ БССР. Машеров предложил нам квар­тиру на улице Танковой, но она нам не понрави­лась. Это была четырехкомнатная квартира с очень маленькими комнатами. Ольга позвонила Петру Мироновичу и попросила его дать кварти­ру, пускай с меньшим числом комнат, но с боль­шим залом, в котором можно было бы принимать прессу и гостей. Нам было предложено три квар­тиры на выбор из старого жилого фонда. Мы по­ехали смотреть первую, расположенную на улице Комсомольской, недалеко от стадиона «Динамо», другие даже смотреть не стали. Позже мы узнали, что до нас в этой квартире жил начальник област­ного управления КГБ.

Соседями были Мастицкие. Они частенько за­ходили в гости, у нас вообще был гостеприимный дом. И как-то, выпивая, Володя Мастицкий мне признался, что в КГБ люди пять лет получали зар­плату только за то, что каждый день следили за нами. В КГБ, кстати, были абсолютно уверены, что я женился на Ольге лишь для того, чтобы сбе­жать с ней за границу. Ольгу приглашали в Амери­ку часто, но все эти приглашения оседали в Спорткомитете в Москве.

Один раз к нам все-таки дошло приглашение от журнала «Пипл» приехать с семьей в Америку для интервью. Мы отправились в Москву, в АПН. Там нам сказали: «Хотите поехать? Платите деньги — 5 тысяч рублей». И на наши возражения — мол, как же так, вот приглашение, принимающая сто­рона берет все расходы на себя, нам ответили,


что здесь правила устанавливают они. Не запла­тите — никуда не поедете.

Мы не стали платить, да к тому же были увере­ны, что даже если найдем деньги, они тут же в от­вет отыщут еще десять причин, чтобы нас не вы­пустить вместе.

Был еще и такой случай. ЦК ВЛКСМ организо­вывал двухмесячную поездку на Кубу вместе с «Песнярами». Мы должны были отправиться теплоходом через Атлантику. Я написал письмо Тяжельникову с просьбой разрешить нам поехать на Кубу всей семьей. Он тогда был первым секре­тарем ЦК комсомола, но даже это не помогло, нам так и не разрешили поехать. Да и «Песняров» тогда, по-моему, тоже не пустили.

В Америке Ольгу не раз спрашивали, почему она не приезжала по приглашениям, которые ей высылали. Что можно было ответить? А амери­канской стороне говорили, что Корбут все время болеет. Вот такие были «веселые» времена.

У Ольги дела шли все хуже и хуже. Ее настрое­ние передает интервью, данное в 1989 году наше­му другу, журналисту Александру Борисевичу. Я приведу некоторые выдержки.

  • Ты как будто не очень счастлива послед­ние годы?

  • А с чего бы, скажи, пожалуйста, мне быть счастливой? В 77-м я закончила выступ­ления, и меня пинком отовсюду выгнали.

  • По-моему, ты сгущаешь краски. Ту же стипендию в триста рублей тебе продолжали платить.

  • О стипендии еще поговорим... Только ведь пойми: деньги — не главное. Я разом, ну



просто в одночасье, перестала быть интерес­на и нужна кому-либо в спорте. Те, кто вчера еще бегали на цыпочках — «Оленька, ах, Оленька!», — разве что здороваться не пере­стали, да и то сквозь зубы. Это очень тяжело — быть выброшенной из вагона: дальше, девуш­ка, ножками, ножками... Я ведь не просила но­ситься со мной как с писаной торбой, ради бо­га. Но пригласите на чемпионат и Кубок стра­ны, отправьте в зарубежное турне со сборной (почем)' бы нет, и не один раз причем), позд­равьте с днем рождения наконец. Да мало ли?.. Атак: вот тебе триста рублей, милая, будь счастлива и не приставай с глупостями.

  • Все же проводы на «Москоу ныос» вес­ной 78-го тебе устроили пышные.

  • Да ты хоть знаешь, какие это были про­воды? Может, думаешь, заранее все сплани­ровали, приглашение прислали: так, мол, и так, ждем вас, чтобы чествовать по окон­чании спортивного пути? Дудки! Я в Москве случайно тогда оказалась, совершенно слу­чайно. «Песняры» на гастроли отправились в столицу, вот я с Леонидом Борткевичем и поехала. Не удержалась, заглянула на со­ревнования. А там американки, немки, ру­мынки, вес окружили, заохали: «Ты почему так тихо ушла, хотим поздравить тебя и по­благодарить». Инициатива эта на организа­торов и накатила. Те уж сориентировались в обстановке и поставили дело соответству­ющим образом. Такие проводы... Только мне ведь еще больнее от сознания того, что ни­чего, по сути, не готовилось. И если бы не иностранки...




  • Я думал, свадьба, рождение сына помог­ли тебе встать на ноги.

  • Они просто приглушили боль и отчая­ние, загнали внутрь страшный вопрос: как жить дальше? Отвечать на него можно было не сразу, а потом, когда-нибудь потом. И я это «потом» все отодвигала, оттягивала, как мог­ла. А у неприятностей, как известно, цепная реакция...

Через некоторое время с Ольги сняли стипен­дию (те самые триста рублей) и положили сто двадцать рэ как инструктору отдела Госкомспорта БССР: дескать, вы, Корбут, конечно, немало сде­лали для советского спорта, но достижения ваши в прошлом, и времени на отдых вам дали предо­статочно. Пора бы приниматься за дело, хлеб на­сущный зарабатывать конкретным трудом.

Интересно, какой великий психолог приду­мал нормативы для «достаточного отдыха»? Ольга и жизнь положила на гимнастику, и здо­ровье, и душу. В то время она словно тонула, а ей вместо спасательного круга — хладнокров­ное напутствие: пора, пора, милая, принимать­ся за работу... Ольга страшно переживала, чув­ствовала себя словно нищенка, которой кость брезгливо бросают: радуйся, что вообще что-то получаешь, что терпим твое затянувшееся ни­чегонеделание.

В конце концов с Корбут поступили элементар­но незаконно. В трудовой книжке у нее было запи­сано: «Установлен персональный оклад в триста рублей». И печать — «Совет Министров СССР». Никто решения Совмина не отменял. Просто в каком-то высоком кабинете некто взял ручку и в левом уголке листа начертал пару слов.


Ольге пришлось ехать в Москву к большим на­шим начальникам и демонстрировать им запись в трудовой. Через полгода ей установили оклад в двести рублей и назначили на должность гостре­нера по гимнастике Спорткомитета СССР в Бело­руссии. Полагаю, не без деятельного участия тог­дашнего председателя Госкомспорта республики Валентина Петровича Сазановича. Спасибо ему, он один из немногих руководителей, кто относил­ся к Корбут бережно и всерьез.

Ольга никакой работы не боялась, наоборот — жаждала работать, какие-то правильные или не­правильные шаги предпринимала. А ее только по рукам били и ни к чему серьезному не подпуска­ли — иди, перекладывай бумаги. Она злилась и го­ворила мне: «Им же все равно, пришла на рабо­ту — хорошо, не пришла — черт с тобой! Лишь бы иностранным корреспондентам сдуру ничего не ляпнула!» Она называла себя «Оленька-дурочка» для внутреннего употребления, а для внешнего, в хрустящей упаковке — «гостренер О. Корбут».

Вот еще один отрывок из того откровенного ин­тервью.

— Я — такая, какая есть! Никогда не при­творялась и в игры служебные не играла. И «ура» Леониду Ильичу или кому-то другому не кричала. Да и не смогла бы, наверное, ха­рактер — судьба. Вот надела бы фуфайку и са­поги, пошла бы картошку окучивать — из ме­ня бы героя сделали. Или хотя бы на работ)' в черном строгом костюме приходила, гово­рила бы осторожно, в рот начальству смотре­ла, на совещаниях бы чинно сидела, поддаки­вала; главное — быть управляемой, вернопод-


данной, прогнозируемой — и порядочек, и все довольны. Но — не могу! Я — другая, из другого теста. Я хочу делать то, что по си­лам, к чему предрасположена, что дается лег­ко и в удовольствие и пользу приносит всем...

  • Это что же за должность такая?

  • Та, которой нет в штатном расписании, и значит, по разумению наших чиновников, нет вообще в природе. Подумай, сколько пользы я могла бы принести, пропагандируя спортивную гимнастику у нас в стране и за ру­бежом. Почему бы, извини за нескромность, не включить меня в дипломатическую мис­сию, не отправить на переговоры о сокраще­нии ядерных вооружений? Да ведь я же По­сол мира, черт возьми, забыл? И глядишь, кое-какие вопросы решились бы проще, чело­вечнее. Конечно, слегка утрирую, только все равно нашему унифицированному мышле­нию такие повороты тяжко даются. На худой конец можно было бы элементарно в Амери­ке или Англии, где угодно, открыть Школу Корбут. За двенадцать лет я бы горы валюты государству принесла. И сама бы богато и сча­стливо жила. И не было бы моих болячек и стрессов, и безвыходности, и унижений.

  • Ты раньше делала эти предложения?

  • Тысячу раз! Только от них моих собесед­ников перекашивало, в озноб бросало. А вдруг останется «за бугром»? А вдруг что-нибудь брякнет антисоветское? А вдруг слиш­ком много заработает, да еще так легко! Ужас! У нас же согласно принципу социаль­ной справедливости так нельзя: лучше все бу­дем нищие, но зато все одинаковые. Меня



ведь одиннадцать лет за границу не выпуска­ли, хотя миллион приглашений приходило. От греха подальше. Зато когда иностранные корреспонденты все же ко мне пробивались, тут уж «упаковывали» по высшему классу, ле­пили картину полного благоденствия: как же, как же, страна не забыла своего кумира.

  • В 88-м ты наконец съездила в США.

  • И была, возможно, впервые за многие годы счастлива.

  • Отчего?

  • Оттого, что вспомнила: я — Ольга Кор-бут! Шейку вытянула, подбородок приподня­ла, спинку выгнула — выпрямилась!

  • Но разве здесь ты не Корбут?!,

  • Здесь я опальная неумеха, сумасбродка, финтифлюшка. Здесь я рабочая кляча, стоя­щая в часовой очереди за колбасой. Домохо­зяйка, обремененная тысячью забот. Замкну­тый круг...

  • А там?

  • Там я почувствовала любовь. Понима­ешь — любовь! Это ведь самое важное в жиз­ни. И принятие меня такой, какая я есть. И понимание того, что сделала когда-то эта женщина. Нет, я не хочу сказать, будто аме­риканцы — молодцы, а мы сплошь плохие. Но они мыслят иными категориями, на дру­гом уровне. А мы пленники, все еще пленни­ки заскорузлого, «застегнутого», застойного мышления, где главенствует идиотская запо­ведь: не высовывайся без спецразрешения.

Действительно, за год до того, как Оля дала это интервью, мы в первый раз побывали в США. В 1988 году нас пригласил Даньчик.


Но у нас была полная уверенность в том, что мы все равно никуда не поедем.

— А давай попробуем, — сказал я тогда Ольге, —
ну что мы теряем?

И мы пошли в ОВИР, который находился возле Оперного театра. Тамошний начальник заулыбал­ся:

— О-о, какие известные люди к нам пришли. Да­
вайте ваши паспорта.

Посмотрел их, посмотрел приглашение от Даньчика и сказал:

— Ну что ж, все в порядке, можете ехать.

Я от неожиданности не поверил и переспросил:

— Так что, вы нас пустите?

Он так хитро улыбнулся и сказал:

— Да, пожалуйста. Вы ведь уже были в Америке
раньше?

Даже когда мы с Ольгой вышли из ОВИРа, я все еще никак не мог поверить в это. И только после того, как приехали домой, я понял, что в действи­тельности изменилось время. Мы боялись их, они боялись нас. Ведь если бы они нас не выпустили из страны и наши имена попали на страницы га­зет, был бы международный скандал. И кто-то мог потерять погоны. Так мы после десятилетнего за­творничества попали в Америку.




Похожие:

Другая жизнь iconДокументы
1. /Э. Лимонов. Другая Россия/~$кция_02.doc
2. /Э....

Другая жизнь iconДокументы
1. /Э. Лимонов. Другая Россия/~$кция_02.doc
2. /Э....

Другая жизнь iconМедведева Вита Анатольевна с. Курасовка
Какое оно? Как представляет его себе девушка, которая собирается выходить замуж? Возможно, одна мечтает жить рядом с богатым и обеспеченным...
Другая жизнь iconДругая жизнь by Paloma
Было обычное утро в Elite Way School. Все еще спали, ну почти все Учеников разбудил громкий крик в коридоре. И мысли у всех потекли...
Другая жизнь iconЖизнь трех плетней жизнь пса; Жизнь трех псов жизнь коня

Другая жизнь iconДокументы
1. /Жизнь происходит из жизни/LCFL00CH.rtf
2. /Жизнь...

Другая жизнь iconДокументы
1. /Жизнь происходит из жизни/LCFL00CH.rtf
2. /Жизнь...

Другая жизнь iconТы всегда другая

Другая жизнь iconТема: Мы против спида
Жизнь Самое святое, что дано человеку — это жизнь. Она долгая, трудная. Она всегда разная и у каждого — своя. У любого человека бывают...
Другая жизнь iconСборник стихотворений цикл «другая сторона»

Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов