Уильям Батлер Йейтс icon

Уильям Батлер Йейтс



НазваниеУильям Батлер Йейтс
Дата конвертации27.06.2012
Размер259.69 Kb.
ТипДокументы
1. /Йейтс.docУильям Батлер Йейтс

Уильям Батлер Йейтс




Из книги «Перекрёстки»




Песня счастливого пастуха



В лесах Аркадских – тишина,

Не водят нимфы круг весёлый;

Мир выбросил игрушки сна

Чтоб забавляться правдой голой, -

Но и она теперь скучна.

Увы, пресыщенные дети!

Всё быстротечно в этом свете:

Ужасным вихрем сметены,

Летят под дудку Сатаны

Державы, скиптры, листья, лики…

Уносятся, мелькнув едва;

Надёжны лишь одни слова.

Где ныне древние владыки,

Бранелюбивые мужи,

Где грозные цари, скажи

Их слава стала только словом,

О ней твердят учителя

Своим питомцам бестолковым…

А может, и сама Земля

В звенящей пустоте Вселенной –

Лишь слово, лишь внезапный крик,

Смутивший на короткий миг

Её покой самозабвенный?

Итак, на древность не молись,

В пыли лежат её свершенья;

За истиною не гонись –

Непрочно это утешенье;

Верь только в сердце и в судьбу

И звездочётам не завидуй,

Следящим в хитрую трубу

За ускользающей планидой.

Нетрудно звёзды перечесть

(И в этом утешенье есть),

Но звездочётов ты не слушай,

Не верь в учёные слова:

Холодный звёздный яд их души

Разъел, и правда их – мертва.

Ступай к рокочущему морю

И там ракушку подбери

С изнанкой розовей зари -

И всю свою печаль, всё горе

Ей шёпотом проговори –

И погоди одно мгновенье:

Печальный отклик прозвучит

В ответ, и скорбь твою смягчит

Жемчужное, живое пенье,

Утешит с нежностью сестры:

Одни слова ещё добры,

И только в песне – утешенье.

А мне пора; там, где нарцисс,

Грустя, склоняет венчик вниз,

Могила есть в глуши дубравной;

Туда мне надо поспешить,

Чтоб песенками расссмешить

Хоть на часок беднягу фавна.

Давно уже он в землю лёг,

А мне всё чудится: гуляет

Он в этих рощах – на лужок,

Промокший от росы, ступает

И распустившийся цветок

С ужимкой важной обоняет

И слышит звонкий мой рожок…

О снов таинственный исток!

И это всё – твоё владенье.

Возьми, я для тебя сберёг

Из мака сонного венок:

Есть и в мечтаньях утешенье.


Плащ, корабль и башмачки.



«Кому такой красивый плащ!»


«Я сшил его Печали.

Чтоб был он виден издали

И восхищаться все могли

Одеждами Печали».


«А парус ладишь для чего?»


«Для корабля Печали.

Чтоб, крыльев чаячьих белей,

Скитался он среди морей

Под парусом печали».


«А войлочные башмачки?»


«Они для ног Печали.

Чтоб были тихи и легки

Неуловимые шаги

Подкравшейся Печали».


Похищенный.


Там, средь лесов зелёных,

В болотистой глуши,

Где, кроме цапель сонных,

Не встретишь ни души, -

Там у нас на островке

Есть в укромном тайнике

Две корзины

Красной краденой малины.

О дитя, иди скорей

В край озёр и камышей

За прекрасной феей вслед –

Ибо в мире столько горя что другой дороги нет.

Там, где под светом лунным

Волнуется прибой,

По отмелям и дюнам,

Где берег голубой,

Мы кружимся, танцуя

Под музыку ночную

Воздушною толпой;

Под луною колдовской

Мы парим в волнах эфира –

В час, когда тревоги мира

Отравляют сон людской.

О дитя, иди скорей

В край озёр и камышей

За прекрасной феей вслед –

Ибо в мире столько горя что другой дороги нет.

Там, где с вершины горной,

Звеня, бежит вода,

И в заводи озёрной

Купается звезда,

Мы дремлющей форели

На ушко, еле-еле,

Нашёптываем сны,

Шатром сплетаем лозы –

И с веток бузины

Отряхиваем слёзы.

О дитя, иди скорей

В край озёр и камышей

За прекрасной феей вслед –

Ибо в мире столько горя что другой дороги нет.

И он уходит с нами, счастливый и немой,

Прозрачными глазами

Вбирая блеск ночной.

Он больше не услышит,

Как дождь стучит по крыше,

Как чайник на плите

Бормочет сам с собою,

Как мышь скребется в темноте

За сундуком с крупою.

Он уходит всё скорей

В край озёр и камышей

За прекрасной феей вслед –

Ибо в мире столько горя что другой дороги нет.

Старый рыбак



Ах, волны, танцуете вы, как стайка детей! –

Но шум ваш притих, и прежний задор ваш пропал:

Волны были беспечней, и были июли теплей,

Когда я мальчишкой был и горя не знал.


Давно уж и сельдь от этих ушла берегов,

А сколько скрипело тут прежде – кто б рассказал! –

Телег, отвозивших в Слайго на рынок улов,

Когда я мальчишкой был и горя не знал.


И, гордая девушка, ты уж не так хороша,

Как те, недоступные, между сетями у скал

Бродившие в сумерках, тёплою галькой шурша,

Когда я мальчишкой был и горя не знал.


Из книги «Роза»



Розе, распятой на кресте времён


Печальный, гордый, алый мой цветок!

Приблизься, чтоб, вдохнув, воспеть я мог

Кухулина в бою с морской волной –

И вещего друида под сосной,

Что Фергуса в лохмотья снов облёк, -

И скорбь твою, таинственный цветок,

О коей звёзды, осыпаясь в прах,

Поют в незабываемых ночах.

Приблизься, чтобы я, прозрев, обрёл

Здесь, на земле, среди любвей и зол

И мелких пузырей людской тщеты,

Высокий путь бессмертной красоты.


Приблизься – и останься так со мной,

Чтоб, задохнувшись розовой волной,

Забыть о скучных жителях земли:

О червяке, возящемся в пыли,

О мыши, пробегающей в траве,

О мыслях в глупой, смертной голове, –

Чтобы вдали от троп людских, в глуши,

Найти глагол, который Бог вложил

В сердца навеки смолкнувших певцов.

Приблизься, чтобы я, в конце концов,

Пропеть о славе древней Эрин смог:

Печальный, гордый, алый мой цветок!


Фергус и друид




Фергус. Весь день я гнался за тобой меж скал,

А ты менял обличья, ускользая:

То ветхим вороном слетал с уступа,

То горностаем прыгал по камням,

И наконец, в потёмках подступивших

Ты предо мной явился стариком

Сутулым и седым.

Друид. Чего ты хочешь,

Король над королями Красной Ветви?

Фергус. Сейчас узнаешь, мудрая душа.

Когда вершил я суд, со мною рядом

Был молодой и мудрый Конхобар.

Он говорил разумными словами,

И всё, что было для меня безмерно

Тяжёлым бременем ему казалось

Простым и лёгким. Я свою корону

Переложил на голову его,

И с ней – свою печаль.

Друид. Чего ты хочешь,

Король над королями Красной Ветви?

Фергус. Да, всё ещё король – вот в чём беда.

Иду ли по лесу, иль в колеснице

По белой кромке мчусь береговой

Вдоль плещущего волнами залива, -

Всё чувствую на голове корону!

Друид. Чего ж ты хочешь?

Фергус. Сбросить этот груз

И мудрость вещую твою постигнуть.

Друид. Взгляни на волосы мои седые,

На щёки впалые, на эти руки,

Которым не поднять меча, на тело,

Дрожащее, как на ветру тростник.

Никто из женщин не любил меня,

Никто из воинов не звал на битву.

Фергус. Король – глупец, который тратит жизнь

На то, чтоб возвеличивать свой призрак.

Друид. Ну, коли так, возьми мою котомку.

Развяжешь – и тебя обступят сны.

Фергус. Я чувствую, как жизнь мою несёт

Неудержимым током превращений.

Я был волною в море, бликом света

На лезвии меча, сосною гордой,

Рабом, вертящим мельницу ручную,

Владыкою на троне золотом.

И всё я ощущал так полно, сильно!

Теперь же, зная всё, я стал ничем.

Друид, друид! Какая бездна скорби

Скрывается в твоей котомке серой!


Кто вслед за Фергусом?


Кто вслед за Фергусом готов

Гнать лошадей во тьму лесов

И танцевать на берегу?

О юноша, смелее глянь,

О дева юная, воспрянь,

Оставь надежду и тоску.


Не прячь глаза и не скорби

Над горькой тайною любви,

Там Фергус правит в полный рост –

Владыка медных колесниц,

Холодных волн и белых птиц

И кочевых лохматых звёзд.

Жалобы старика



Я укрываюсь от дождя

Под сломанной ветлой,

А был я всюду званый гость

И парень удалой,

Пока пожар моих кудрей

Не сделался золой.


Я вижу – снова молодёжь

Готова в бой и в дым

За всяким, кто кричит «долой»

Тиранам мировым,

А мне лишь Время – супостат,

Враждую только с ним.


Не привлекает никого

Трухлявая ветла.

Каких красавиц я любил!

Но жизнь прошла дотла.

Я Времени плюю в лицо

За все его дела.

Ирландии грядущих времён



Знай, что и я, в конце концов,

Войду в плеяду тех певцов,

Кто дух ирландский в трудный час

От скорби и бессилья спас.

Мой вклад ничуть не меньше их:

Недаром вдоль страниц моих

Цветёт кайма из алых роз –

Знак той, что вековечней грёз

И Божьих ангелов древней!

Средь гула бесноватых дней

Её ступней летящий шаг

Вернул нам душу древних саг;

И мир, подъемля свечи звёзд,

Восстал во весь свой стройный рост;

Пусть так же в стройной тишине

Растёт Ирландия во мне.


Не меньше буду вознесён,

Чем Дэвис, Мэнган, Фергюсон;

Ведь для способных понимать

Могу я больше рассказать

О том, что скрыла бездны мгла,

Где спят лишь косные тела;

Те духи мира, что бегут

Ведь над моим столом снуют

Нестройной суеты мирской –

Быть ветром, бить волной морской;

Но тот, в ком жив заветный строй,

Расслышит ропот их живой,

Уйдёт путём правдивых грёз

Вслед за каймой из алых роз.

О танцы фей в сияньи лун! –

Земля друидов, снов и струн.


И я пишу, чтоб знала ты

Мою любовь, мои мечты;

Жизнь, утекающая в прах,

Мгновенней, чем ресничный взмах;

И страсть, что Маятник времён

Звездой вознёс на небосклон,

И весь полночных духов рой,

Во тьме снующих надо мной, -

Уйдёт туда, где, может быть,

Нельзя мечтать, нельзя любить,

Где дует вечности сквозняк

И Бога раздаётся шаг.

Я сердце вкладываю в стих,

Чтоб ты, среди времён иных,

Узнала, что я в сердце нёс –

Вслед за каймой из алых роз.

Из книги «Ветер в камышах»




Воинство сидов



Всадники скачут от Нок-на-Рей,

Мчат над могилою Клот-на-Бар,

Кайлте пылает, словно пожар,

И Ниав кличет: Скорей, Скорей!

Выкинь из сердца смертные сны,

Кружатся листья, кони летят,

Волосы ветром относит назад,

Огненны очи, лица бледны.

Призрачной скачки неистов пыл,

Кто нас увидел, навек пропал:

Он позабудет, о чём мечтал,

Всё позабудет, чем прежде жил.

Скачут и кличут во тьме ночей,

И нет страшней и прекрасней чар;

Кайлте пылает, словно пожар,

И Ниав громко зовёт: Скорей!

Вечные голоса



Молчите, вечные голоса!

Летите к стражам райских отар:

Пускай они, забыв небеса,

Блуждают по миру как пламена.

Ваш зов для сердца безмерно стар,

Поют ли птицы, шумят леса,

Гудит ли ветер, поёт волна, -

Молчите, вечные голоса!

Неукротимое племя



Дети Даны смеются в люльках своих золотых,

Жмурятся и лепечут, не закрывают глаз,

Ибо Северный ветер умчит их с собою в час,

Когда стервятник закружит между вершин крутых.

Я целую дитя, что с плачем жмётся ко мне,

И слышу узких могил вкрадчиво-тихий зов;

Ветра бездомного крик над перекатом валов,

Ветра бездомного дрожь на закатном огне,

Ветра бездомного стук в створы небесных врат

И адских врат; и духов гонимых жалобы,

визг и вой…

О сердце, пронзённое ветром! Их неукротимый рой

Роднее тебе Марии Святой, мерцанья её лампад!

В сумерки



Дряхлое сердце моё, очнись,

Вырвись из плена дряхлых дней!

В сумерках серых печаль развей,

В росы рассветные окунись.


Твоя матерь, Эйре, всегда молода,

Сумерки мглисты и росы чисты,

Хоть любовь твою жгут языки клеветы

И надежда сгинула навсегда.


Сердце, уйдём к лесистым холмам,

Туда, где тайное братство луны,

Солнца и неба и крутизны

Волю свою завещает нам.


И Господь трубит на пустынной горе,

И вечен полёт времён и планет,

И любви нежнее - сумерек свет,

И дороже надежды - роса на заре.

Песня скитальца Энгуса



Я вышел в мглистый лес ночной,

Чтоб лоб горящий остудить,

Ореховую срезал ветвь,

Содрал кору, приладил нить.

И в час, когда светлела мгла

И гасли звёзды-мотыльки,

Я серебристую форель

Поймал на быстрине реки.


Я положил её в траву

И стал раскладывать костёр,

Как вдруг услышал чей-то смех,

Невнятный тихий разговор.

Предстала дева предо мной,

Светясь, как яблоневый цвет,

Окликнула – и скрылась прочь,

В прозрачный канула рассвет.


Пускай я стар, пускай устал

От косогоров и холмов,

Но чтоб её поцеловать,

Я снова мир пройти готов,

И травы мять, и с неба рвать,

Плоды земные разлюбив,

Серебряный налив луны

И солнца золотой налив.


Он скорбит о перемене, случившейся с ним и его любимой, и ждёт конца света


Белая лань безрогая, слышишь ли ты мой зов?

Я превратился в гончую с рваной шерстью на тощих боках;

Я был на Тропе Камней и в Чаще Длинных Шипов,

Потому что кто-то вложил боль и ярость, желанье и страх

В ноги мои, чтоб я гнал тебя ночью и днём.

Странник с ореховым посохом взглянул мне в глаза,

Взмахнул рукой – и скрылся за тёмным стволом;

И стал мой голос – хриплым лаем гончего пса.

И время исчезло, как прежний мой образ исчез;

Пускай Кабан Без Щетины с Заката придёт скорей,

И выкорчует солнце и месяц и звёзды с небес,

И уляжется спать, ворча, во мгле без теней.

Скрипач из Дууни



Едва я скрипку подниму –

Танцуют стар и млад.

Кузен мой – поп в Кильварнете,

В Мохарбви - мой брат.


А я скрипач из Дууни,

Я больше, чем они,

И не потребен требник мне,

А песни мне сродни.


Когда мы к Господу придём

Стучаться у ворот,

Архангел всех пропустит в рай,

Но скрипача – вперёд.


И то сказать – без скрипки

Какая благодать?

Не спеть, не выпить без неё

И не потанцевать.


Сбегутся ангелы гурьбой,

Едва войду я в сад,

И с криками: «Играй, скрипач!» -

Запляшут стар и млад.


«Байле и Айлинн»

Байле и Айлинн



Содержание. Байле и Айлинн любили друг друга, но Энгус, Бог Любви, желая сделать из счастливыми в своих владениях в стране мёртвых, рассказал каждому из возлюбленных о смерти другого, от чего их сердца разбились, и они умерли.

Когда во тьме кричит кулик

И с ветром шепчется тростник,

Из сна, из темноты ночной

Они встают передо мной:

Вождь уладов, Месгедры сын,

И дева кроткая Айлинн

Дочь Лугайда, краса долин.

Любви их был заказан путь

В заботах поздних утонуть;

Их страсть остынуть не могла,

Как стынут в старости тела.

Отторженные от земли,

Они в бессмертье расцвели.


В те стародавние года

Перед пришествием Христа,

Когда ещё Куальнский бык

В ирландцах распрю не воздвиг,

Собрался в свадебный поход

Медоречивый Байле – тот,

Кого молва ещё зовёт

Малоземельным Байле; с ним

Из Эмайна путём одним

Певцов и воинов отряд;

Был каждый радостью объят,

И все мечтали, как один,

О свадьбе Байле и Айлинн.


Привал устроили в лугах,

Как вдруг, кружа листву и прах,

Промчался ветер – и возник

Пред королём чудной старик:

Растрёпан, тощ, зеленоглаз,

И круглый, как у белки, глаз.


О, птичьи крики в небесах,

Рыданья ветра в камышах!

Какую выспреннюю блажь

Внушает тёмный голос ваш!

Как жалки наши Нэн и Кэт

Пред теми, чьих страданий след

Остался в сагах древних лет

И в ропоте твоём, тростник!

Коль всё постигший лишь постиг,

Что как судьба нас не балуй,

Смех детский, женский поцелуй –

Увы! – дар жизни в этом весь.

Так сколь же непомерна спесь

В том тростнике среди болот,

Где дважды в день проходит скот,

И в птичьих маленьких телах,

Что ветер треплет в небесах!


Старик сказал: «Я с юга мчусь,

Поведать Байле тороплюсь,

Как покидала край отцов

Айлинн, и много удальцов

Толпилось тут: и стар и млад

Её отговорить хотят;

Досадно, что такой красе

Не жить меж них, - и ропщут все,

Упорство девушки виня.

И, наконец, её коня

Какой-то старец удержал:

«Ты не поедешь! – он сказал. –

Средь соплеменников твоих

Тебе отыщется жених».

Нашёлся юноша такой,

Что, завладев её рукой,

Взмолился: «Выбери из нас,

О госпожа!» И в этот час

Среди разгневанной толпы,

Когда на все её мольбы

Не отозвался ни один,

Упала, умерла Айлинн.


Сердца у любящих слабы

Перед ударами судьбы;

Бросает их то в жар, то в лёд,

Воображенье наперёд

Им верить худшему велит.

Злой вестью Байле был убит.

И вот на свежих ветках он

К большому дому отнесён,

Где, неподвижен и суров,

У бронзовых дверных столбов

Пёс Уладов тогда сидел;

Главу понуря, он скорбел

О милой дочери певца

И о герое, до конца

Ей верном. Минули года,

Но в день предательства всегда

Об их судьбе он слёзы лил.

И хоть Медоречивый был

Под грудой камня погребён

Перед глазами Пса, - но он

Уж не нашёл для Байле слёз,

Лишь камень к насыпи принёс.

Для косной памяти людской

Обычай издавна такой:

Что с глаз долой, из сердца вон.

Но ветра одинокий стон,

Но у реки седой тростник,

Но с клювом загнутым кулик

О Дейрдре помнят до сих пор;

Мы слышим ропот и укор,

Когда вдоль зарослей озер

Гуляем вместе с Кэт иль Нэн.

Каких нам жаждать перемен?

Ведь, как и Байле, мы уйдём

Одним протоптанным путём.

Но им – им Дейрдре всё жива,

Прекрасна и всегда права –

Ах, сердце знает, как права!


А тощий лгун – чудной старик, -

В плащ завернувшись, в тот же миг

Умчался к месту, где Айлинн

Средь пёстрых ехала равнин

С толпой служанок, юных дев:

Они, под солнцем разомлев,

Мечтали сонно о руках,

Что брачной ночью им впотьмах

Распустят платье на груди;

Ступали барды впереди

Так важно, словно арфы звук

Способен исцелить недуг

Любви и поселить покой

В сердцах людей – бог весть какой, -

Где правит страх, как господин.


Старик вскричал: «Ещё один

Покинул хлад и зной земли;

Его в Муртемне погребли.

И там на камне гробовом,

Священным Огама письмом,

Что память пращуров хранит,

Начертано: тут Байле спит

Из рода Рури. Так давно

Богами было решено,

Что ложа брачного не знать

Айлинн и Байле, - но летать,

Любиться и летать, где пчёл

Гулящий луг – Цветущий Дол.

И потому ничтожна весть,

Что я спешил сюда принесть».


Умолк – и видя, что она

Упала, насмерть сражена,

Смеясь, умчался злобный плуи

К холму, что пастухи зовут

Горой Лигина, ибо встарь

Оттуда некий бог иль царь

Законами снабдил народ,

Вещая с облачных высот.


Всё выше шёл он, всё скорей.

Темнело. Пара лебедей,

Соединённых золотой

Цепочкой, с нежной воркотнёй

Спустились на зелёный склон.

А он стоял, преображён, -

Румяный, статный, молодой:

Крыла парили за спиной,

Качалась арфа на ремне,

Чьи струны Этайн в тишине

Сплела, Мидирова жена,

Любви безумием пьяна.


Как передать блаженство их?

Две рыбки в бликах золотых

Скользящие на дне речном;

Или две мыши на одном

Снопу, забытом на гумне;

Две птицы в яркой вышине,

Что с дымкой утренней слились;

Иль веки глаз, глядящих ввысь

И щурящихся на свету;

Две ветви яблони в цвету,

Чьи тени обнялись в траве;

Иль ставен половинки две;

Иль две струны, единый звук

Издавшие по воле рук

Арфиста, мудрого певца;

Так! – ибо счастье без конца

Сердца влюблённых обрели,

Уйдя от горестной земли.


Для них завеса тайн снята,

Им настежь – Финдрии врата,

И Фалии, и Гурии,

И легендарной Мурии;

Меж исполинских королей

Идут, чей древний мавзолей

Разграблен тыщи лет назад,

И там, где средь руин стоят

Колоссов грозных сторожа,

Они целуются дрожа.


Для них в бессмертном нет чудес:

Где в волнах край земли исчез,

Их путь лежит над бездной вод –

Туда, где звёздный хоровод

Ведёи в волшебный сад планет,

Где каждый плод, как самоцвет,

Играет, - и лучи длинны

От яблок, солнца и луны.


Поведать ли ещё? Их пир –

Покой и первозданный мир.

Их средь ночного забытья

Несёт стеклянная ладья

В простор небесный без границ;

И стаи Энгусовых птиц,

Кругами рея над кормой,

Взвивают кудри их порой

И над влюблёнными струят

Поток блуждающих прохлад.


И пишут: стройный тис нашли,

Где тело Байле погребли;

А где Айлинн зарыли прах,

Вся в белых нежных лепестках

Дикарка-яблоня взросла.

И лишь потом, когда прошла

Пора раздоров и войны,

В которой были сражены

Храбрейшие мужи страны,

И бой у брода былью стал,

Бард на дощечках записал,

В которых намертво срослись,

Обнявшись, яблоня и тис,

Все саги о любви, что знал.

Пусть птицы и тростник всю ночь

Певца оплакивают дочь;

Любимейшая, что мне в ней!

Ты и прекрасней и мудрей,

Ты выше сердцем, чем она, -

Хоть и не так закалена

Гоненьем, странствием, бедой;

Но птицы и тростник седой

Пускай забудут тех, других

Влюблённых – тщетно молодых,

Что в лоно горькое земли

Неутолёнными легли.

Из книги «В семи лесах»




Блаженный Вертоград



Любой бы фермер зарыдал,

Облив слезами грудь,

Когда б узрел блаженный край,

Куда мы держим путь.

Там реки полны эля,

Там – лето круглый год,

Там пляшут королевы,

Чьи взоры – синий лёд,

И музыканты пляшут,

Играя на ходу,

Под золотой листвою

В серебряном саду.


Но рыжий лис протявкал:

«Не стоит гнать коня».

Тянуло солнце за узду,

И месяц вёл меня,

Но рыжий лис протявкал:

«Потише, удалец!

Страна, куда ты скачешь, -

Отрава для сердец».


Когда там жажда битвы

Найдёт на королей,

Они снимают шлемы

С серебряных ветвей;

Но каждый, кто упал, восстал,

А кто убит, воскрес;

Как хорошо, что на земле

Не знают тех чудес:

Не то швырнул бы фермер

Лопату за бугор –

И ни пахать, ни сеять

Не смог бы с этих пор.


Но рыжий лис протявкал:

«Не стоит гнать коня».

Тянуло солнце за узду,

И месяц вёл меня,

Но рыжий лис протявкал:

«Потише, удалец!

Страна, куда ты скачешь, -

Отрава для сердец».


Снимает Михаил трубу

С серебряной ветлы

И звонко подаёт сигнал

Садиться за столы.

Выходит Гавриил из вод,

Хвостатый, как тритон,

С рассказами о чудесах,

Какие видел он,

И наливает дополна

Свой золочёный рог,

И пьёт, покуда звёздный хмель

Его не свалит с ног.


Но рыжий лис протявкал:

«Не стоит гнать коня».

Тянуло солнце за узду,

И месяц вёл меня,

Но рыжий лис протявкал:

«Потише, удалец!

Страна, куда ты скачешь, -

Отрава для сердец».


Из книги «Зелёный шлем и другие стихотворения»




Слова



Моей любимой невдомёк, -

Подумалось недавно мне, -

Что сделал я и чем помог

Своей измученной стране.


Померкло солнце предо мной,

И ускользающую нить

Ловя, припомнил я с тоской,

Как трудно это объяснить, -


Как восклицал я каждый год,

Овладевая тайной слов:

«Теперь она меня поймёт,

Я объяснить готов».


Но если бы и вышло так,

На что сгодился б вьючный вол?

Я бы свалил слова в овраг

И налегке побрёл.

Нет другой Трои



За что корить мне ту, что дни мои

Отчаяньем поила вдосталь, - ту,

Что в гуще толп готовила бои,

Мутя доверчивую бедноту

И раздувая в ярость их испуг?

Могла ли умиротворить она

Мощь красоты, натянутой, как лук,

Жар благородства, в наши времена

Немыслимый, - и, обручась с тоской,

Недуг отверженности исцелить?

Что было делать ей, родясь такой?

Какую Трою новую спалить?


Из книги «Ответственность»

Сентябрь 1913 года



Вы образумились? Ну что ж!

Молитесь богу барыша,

Выгадывайте липкий грош,

Над выручкой своей дрожа;

Вам – звон обедни и монет,

Кубышка и колокола…

Мечты ирландской больше нет,

Она с О`Лири в гроб сошла.


Но те – святые имена –

Что выгадать они могли,

С судьбою расплатясь сполна,

Помимо плахи и петли?

Как молнии слепящий след –

Их жизнь, сгоревшая дотла!

Мечты ирландской больше нет,

Она с О`Лири в гроб сошла.


Затем ли разносился стон

Гусиный стай в чужом краю?

Затем ли отдал жизнь Вольф Тон

И Роберт Эммет – кровь свою? –

И все безумцы прежних лет,

Что гибли, не склонив чела?

Мечты ирландской больше нет,

Она с О`Лири в гроб сошла.


Но если павших воскресить –

Их пыл и горечь, боль и бред, -

Вы сразу станете гнусить:

«Из-за какой-то рыжей Кэт

Напала дурь на молодёжь…»

Да что им поздняя хула!

Мечты ирландской не вернёшь,

Она с О`Лири в гроб сошла.

Скорей бы ночь



Средь бури и борьбы

Она жила, мечтая

О гибельных дарах,

С презреньем отвергая

Простой товар судьбы:

Жила, как тот монарх,

Что повелел в день свадьбы

Из всех столов палить,

Бить в бубны и горланить,

Трубить и барабанить, -

Скорей бы день спровадить

И ночь поторопить.

Как бродяга плакался бродяге



«Довольно мне по свету пыль глотать,

Пора бы к месту прочному пристать, -
Бродяга спьяну плакался бродяге, -

И о душе пора похлопотать».


«Найти жену и тихий уголок,

Прогнать навек бесенка из сапог, -

Бродяга спьяну плакался бродяге, -

И злющего бесёнка между ног».


«Красотки мне, ей-богу, не нужны,

Средь них надёжной не найти жены, -

Бродяга спьяну плакался бродяге, -

Ведь зеркало – орудье сатаны».


«Богачки тоже мне не подойдут,

Их жадность донимает, словно зуд, -

Бродяга спьяну плакался бродяге, -

Они и шуток даже не поймут».


Завёл бы я семью, родил ребят

И по ночам бы слушал, выйдя в сад, -

Бродяга спьяну плакался бродяге, -

Как в небе гуси дикие кричат».

Дорога в рай



Когда прошёл я Уинди-Гэп,

Полпенни дали мне на хлеб,

Ведь я шагаю прямо в рай;

Повсюду я как званый гость,

Пошарит в миске чья-то горсть

И бросит мне селёдки хвост:

А там что царь, что нищий – всё едино.


Мой братец Мортин сбился с ног,

Подрос грубиян, его сынок,

А я шагаю прямо в рай;

Несчастный, право, он бедняк,

Хоть полон двор его собак,

Служанка есть и есть батрак:

А там что царь, что нищий – всё едино.


Разбогатеет нищеброд,

Богатый в бедности помрёт,

А я шагаю прямо в рай;

Окончив школу босяки

Засушат чудные мозги,

Чтоб набивать деньгой чулки:

А там что царь, что нищий – всё едино.


Хоть ветер стар, но до сих пор

Играет он на склонах гор,

А я шагаю прямо в рай;

Мы с ветром старые друзья,

Ведёт нас общая стезя,

Которой миновать нельзя:

А там что царь, что нищий – всё едино.

Могила в горах



Лелей цветы, коль свеж их аромат,

И пей вино, раз кубок твой налит;

В ребре скалы дымится водопад,

Отец наш Розенкрейц в могиле спит.


Танцуй, плясунья! Не смолкай, флейтист!

Пусть будет каждый лоб венком увит

И каждый взор от нежности лучист,

Отец наш Розенкрейц в могиле спит.


Вотще, вотще! Терзает темноту

Ожог свечи, и водопад гремит;

В камеи глаз укрыв свою мечту,

Отец наш Розенкрейц в могиле спит.

Плащ



Я сшил из песен плащ,

Узорами украсил

Из древних саг и басен

От плеч до пят.

Но дураки украли

И красоваться стали

На зависть остальным.

Оставь им эти песни,

О Муза! Интересней

Ходить нагим.

Из книги «Дикие лебеди в Куле»




Заячья косточка



Бросить бы мне этот берег

И уплыть далеко

В тот край, где любят беспечно

И забывают легко,

Где короли под дудочку

Танцуют среди дерев –

И выбирают на каждый танец

Новых себе королев.


И там, у кромки прилива,

Я нашёл бы заячью кость,

Дырочку просверлил бы

И посмотрел насквозь

На мир, где венчают поп и дьячок,

На старый, смешной насквозь

Мир – там, далеко за волной –

Сквозь тонкую заячью кость.

След



Красивых я встречал,

И умных были две, -

Да проку в этом нет.

Там до сих пор в траве,

Где заяц ночевал,

Не распрямился след.

Кот и луна



Луна в небесах ночных

Вращалась, словно волчок.

И поднял голову кот,

Сощурил жёлтый зрачок.

Глядит на луну в упор –

О как луна хороша!

В холодных её лучах

Дрожит кошачья душа,

Миналуш идёт по траве

На гибких лапах своих.

Танцуй, Миналуш, танцуй –

Ведь ты сегодня жених!

Луна – невеста твоя,

На танец её пригласи,

Быть может, она скучать

Устала на небеси.

Миналуш скользит по траве,

Где лунных пятен узор.

Луна идёт на ущерб,

Завесив облаком взор.

Знает ли Миналуш,

Какое множество фаз,

И вспышек, и перемен

В ночных значках его глаз?

Миналуш крадётся в траве,

Одинокой думой объят,

Возводя к неверной луне

Свой неверный взгляд.

Две песни из пьесы «Последняя ревность Эмер»



I

Женская красота – словно белая птица,

Хрупкая птица морская, которой грустится

На незнакомой меже среди чёрных борозд:

Шторм, бушевавший всю ночь, её утром занёс

К этой меже, от океана далёкой,

Вот и стоит она там и грустит одиноко

Меж незасеянных жирных и чёрных борозд.


Сколько столетий в работе

Душа провела,

В сложном расчёте,

В муках угла и числа,

Шаря вслепую,

Роясь подобно кроту, -

Чтобы такую

Вывести в свет красоту!


Странная и бесполезная это вещица –

Хрупкая раковина, что бледно искрится

За полосою прибоя, в ложбине сырой;

Волны разбушевались пред самой зарёй,

На побережье ветер накинулся воя…

Вот и лежит она – хрупкое чудо морское –

Валом внезапным выброшенная перед зарёй.


Кто, терпеливый,

Душу пытал на излом,

Судеб извивы

Смертным свивая узлом,

Ранясь, рискуя,

Маясь в крови и в поту, -

Чтобы такую

Миру явить красоту?


II


Отчего ты так испуган?

Спрашиваешь – отвечаю.

Повстречал я в доме друга

Статую земной печали.

Статуя жила, дышала,

Слушала, скользила мимо,

Только сердце в ней стучало

Громко так, неудержимо.


О загадка роковая

Ликований и утрат! –

Люди добрые глядят

И растерянно молчат,

Ничего не понимая.


Пусть постель твоя согрета

И для грусти нет причины,

Пусть во всех пределах света

Не отыщется мужчины,

Чтобы прелестью твоею

В одночасье не прельститься, -

Тот, кто был их всех вернее,

Статуе устал молиться.


О загадка роковая

Ликований и утрат! –

Люди добрые глядят

И растерянно молчат,

Ничего не понимая.


Почему так сердце бьётся?

Кто сейчас с тобою рядом?

Если круг луны замкнётся,

Все мечты пред этим взглядом

Умирают, все раздумья;

И уже пугаться поздно –

В ярком свете полнолунья

Гаснут маленькие звёзды.


О загадка роковая

Ликований и утрат! –

Люди добрые глядят

И растерянно молчат,

Ничего не понимая.

Из книги «Винтовая лестница»



Сожалею о сказанном сгоряча


Я распинался пред толпой,

Пред чернью самою тупой;

С годами стал умней.

Но что поделать мне с душой

Неистовой моей?


Друзья лечили мой порок,

Великодушия урок

Я вызубрил уже;

Но истребить ничем не смог

Фанатика в душе.


Мы все – Ирландии сыны,

Её тоской заражены

И горечью с пелён.

И я – в том нет моей вины –

Фанатиком рождён.

Триумф женщины



Я любила дракона, пока ты ко мне не пришёл,

Потому что считала любовь неизбежной игрой;

Соблюдать её правила, кажется, труд не тяжёл, -

Но бывает занятно и даже приятно порой

Скуку будней развеять, блеснув загорелым плечом,

Скоротать полчаса за одной из невинных забав.

Но ты встал средь змеиных колец с обнажённым мечом;

Я смеялась, как дура, сперва ничего не поняв.

Но ты змея сразил и оковы мои разорвал,

Легендарный Персей иль Георгий, отбросивший шит.

И в лицо нам, притихшим, ревёт налетающий шквал,

И волшебная птица над нами в тумане кричит.


Из цикла «Слова, возможно, для музыки».

Безумная Джейн и Епископ



В полночь, как филин прокличет беду,

К дубу обугленному приду

(Всё перемесит прах).

Мертвого вспомню дружка своего

И прокляну пустосвята того,

Кто вертопрахом ославил его:

Праведник и вертопрах.


Чем ему Джек так успел насолить?

Праведный отче, к чему эта прыть?

(Всё перемесит прах).

Ох, уж и яро бранил он нас,

Книгой своей, как дубиной, тряс,

Скотство творите вы напоказ! –

Праведник и вертопрах.


Снова, рукой постаревшей грозя,

Сморщенною, как лапка гуся

(Всё перемесит прах).

Он объясняет, что значит грех,

Старый епископ – смешной человек.

Но, как берёзка, стоял мой Джек

Праведник и вертопрах.


Джеку я девство своё отдала,

Ночью под дубом его ждала,

(Всё перемесит прах).

А притащился бы этот – на кой

Нужен он – тьфу! – со своею тоской,

Плюнула бы и махнула рукой:

Праведник и вертопрах.

Безумная Джейн о Боге



Тот, что меня любил,

Просто зашёл с дороги,

Ночку одну побыл,

А на рассвете – прощай,

И спасибо за чай:

Всё остаётся в Боге.


Высь от знамён черна,

Кони храпят в тревоге,

Пешие, как стена

Против другой стены,

Лучшие сражены:

Всё остаётся в Боге.


Дом, стоявший пустым

Столько, что на пороге

Зазеленели кусты,

Вдруг в огнях просиял,

Словно там будет бал:

Всё остаётся в Боге.


Вытоптанная, как тропа,

Помнящая все ноги

(Их же была толпа), -

Радуется плоть моя

И ликует, поя:

Всё остаётся в Боге.

Безумная Джейн говорит с епископом



Епископ толковал со мной,

Внушал и так и сяк:

«Твой взор потух, обвисла грудь,

В крови огонь иссяк;

Брось, говорит, свой грязный хлев,

Ищи небесных благ».


«А грязь и высь – они родня,

Без грязи выси нет!

Спроси могилу и постель –

У них один ответ:

Из плоти может выйти смрад,

Из сердца – только свет.


Бывает женщина в любви

И гордой и блажной,

Но храм любви стоит, увы,

На яме выгребной;

О том и речь, что не сберечь

Души – другой ценой».

Колыбельная



Спи, любимый, отрешись

От трудов и от тревог,

Спи, где сон тебя застал;

Так с Еленою Парис,

В золотой приплыв чертог,

На рассвете засыпал.


Спи таким блаженным сном,

Как с Изольдою Тристан

На поляне в летний день;

Осмелев, паслись кругом,

Вскачь носились по кустам

И косуля, и олень.


Сном таким, какой сковал

Крылья лебедя в тот миг,

Как свершив судьбы закон,

Словно белопенный вал,

Отбурлил он и затих,

Лаской Леды усыплён.


«Я родом из Ирландии»


«Я родом из Ирландии,

Святой земли Ирландии, -

Звал голос нежный и шальной, -

Друг дорогой, пойдём со мной

Плясать и петь в Ирландию!»


Но лишь единственный из всех

В той разношёрстной братии,

Один угрюмый человек

В чудном заморском платье

К ней повернулся от окна:

«Неблизкий путь сестра;

Часы бегут, а ночь темна,

Промозгла и сыра».


«Я родом из Ирландии,

Святой земли Ирландии, -

Звал голос нежный и шальной, -

Друг дорогой, пойдём со мной

Плясать и петь в Ирландию!»


«Там косоруки скрипачи, -

Он закричал отчаянно, -

И неучи все трубачи,

И трубы их распаяны!

Пускай колотят в барабан,

С размаху струны рвут, -

Какой поверит здесь болван,

Что лучше там, чем тут?»


«Я родом из Ирландии,

Святой земли Ирландии, -

Звал голос нежный и шальной, -

Друг дорогой, пойдём со мной

Плясать и петь в Ирландию!»

Парад-алле



I

Где взять мне тему? В голове – разброд,

За целый месяц – ни стихотворенья.

А может, хватит удивлять народ?

Ведь старость - не предмет для обозренья.

И так зверинец мой из года в год

Являлся каждый вечер на арене:

Шут на ходулях, маг из шапито,

Львы, колесницы – и Бог знает кто.


II

Осталось только вспоминать былые темы:

Путь Ойсина в туман и буруны

К трём заповедным островам поэмы,

Тщета любви, сражений, тишины;

Вкус горечи и океанской пены,

Подмешанный к преданьям старины;

Какое мне до них, казалось, дело?

Но к бледной деве сердце вожделело.

Потом иная правда верх взяла.

Графиня Кэтлин начала мне сниться;

Она за бедных душу отдала, -

Но небо помешало злу свершиться.

Я знал: моя любимая могла

Из одержимости на всё решиться.

Так зародился образ и возник

В моих мечтах моей любви двойник.


А там – Кухулин, бившийся с волнами,

Пока бродяга набивал мешок;

Не тайны сердца в легендарной раме –

Сам образ красотой меня увлёк:

Судьба героя в безрассудной драме,

Неслыханного подвига урок.

Да, я любил эффект и мизансцену, -

Забыв про то, что им давало цену.


III

А рассудить, откуда всё взялось –

Дух и сюжет, комедия и драма?

Из мусора, что век на свалку свёз,

Галош и утюгов, тряпья и хлама,

Жестянок, склянок, бормотаний, слёз,

Как вспомнишь всё, не оберёшься срама.

Пора, пора уж мне огни тушить,

Что толку эту рухлядь ворошить!




Похожие:

Уильям Батлер Йейтс iconУильям Батлер Йейтс
Ему принадлежит слава основателя кельтского возрождения в Ирландии. Поэзию Йейтса отличает необычайная образность и музыкальность,...
Уильям Батлер Йейтс iconУильям Батлер Йейтс. Звездный единорог. Пьесы
Дом недалеко от Киллалы. Бриджет стоит у стола, возится со свертком. Питер сидит по одну сторону камина, Патрик по другую
Уильям Батлер Йейтс iconУильям Батлер Йейтс Кэтлин, дочь Холина
Дом недалеко от Киллалы. Бриджет стоит у стола, возится со свертком. Питер сидит по одну сторону камина, Патрик по другую
Уильям Батлер Йейтс iconУильям Баталер Йейтс Смерть Кухулина
Сцена. Пустые подмостки без примет какого-то определенного времени. Старик смотрится так, словно явился из древнего сказания
Уильям Батлер Йейтс iconУильям Баталер Йейтс Горшок с похлебкой
Действие происходит в кухне. В плите горит огонь; на столе капуста, лук, миска с мукой и т д. Дверь полуоткрыта. Входит Бродяга,...
Уильям Батлер Йейтс iconУильям Батлер Иейтс
Сцена выдвинута в зрительный зал так, чтобы осталось широкое пространство перед занавесом. У ч еник и входят и останавливаются перед...
Уильям Батлер Йейтс iconУильям Баталер Йейтс Актриса королева
На фоне этой стены видны головы и плечи двух Стариков. Они высовываются из верхних окон домов, стоящих напротив друг друга по обе...
Уильям Батлер Йейтс iconУильям Баталер Йейтс На берегу Байле
Одно кресло, которое больше других, стоит ближе к авансцене и повернуто к залу. Немного сзади стол, на нем бутыли с элем и рога,...
Уильям Батлер Йейтс iconУильям Баталер Йейтс Слова на окне
В задней стене справа дверь. В нее виден холл. Слышится стук дверного молотка. Мисс Маккенна проходит через холл, открывает дверь...
Уильям Батлер Йейтс iconУильям Дж. Уэлш
Уильям Дж. Уэлш «Воспоминания». На 8-ми Страницах. Библиотека Сайта Арама Энфи: aramenfi nm ru
Уильям Батлер Йейтс iconДокументы
1. /Уильям Теккерей/32965.rtf
2. /Уильям Теккерей/Биография.doc
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов