Дина Рубина. „На верхней Масловке сайт icon

Дина Рубина. „На верхней Масловке сайт



НазваниеДина Рубина. „На верхней Масловке сайт
страница1/8
Дата конвертации27.06.2012
Размер1.58 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3   4   5   6   7   8

Дина Рубина. „На верхней Масловке” сайт http://ab-freindlih.narod.ru



Его вельветовые брюки имели все еще очень прилич­ный вид. За брюки он был спокоен. В присутственных местах можно непринужденно вытягивать ноги или класть одну на другую, слегка покачивая верхней. Впро­чем, тогда видны мокасины, а их биография насчитывает выслугу лет куда более почтенную.

В присутственных местах, пожалуй, разумнее всего убирать ноги под кресло, тогда колени, обтянутые при­личными брюками, на виду, а мокасины не мозолят глаза секретаршам, от которых, увы, так часто зависит многое.

Вот она, голубушка, вышла из кабинета. Пригласит к шефу? Или?..

Он приподнялся в кресле, стараясь, чтобы выраже­ние лица не казалось напряженным и ожидающим. Нет-нет, все легко и непринужденно. Ничего особен­ного не происходит. Просто человек с высшим образова­нием, с красным (на всякий случай) дипломом всего только полжизни не может устроиться на работу. Итак — что же на этот раз?

Секретарша очень славная, надо отметить. Милое, чуть огорченное лицо. Ну-ну, девочка, не стоит из-за меня огорчаться, дело житейское. Итак?!

- Петр Авдеевич, к сожалению, у нас все еще не­ясность в этом вопросе. Елена Ивановна ушла в декрет, но, как выяснилось, Инга Семеновна на будущей неделе как раз из декрета выходит... Ну и... вы понимаете...

- Понимаю,— подхватил он с улыбкой, с мерзей­шей легкой улыбкой, выработанной его лицевыми мыш­цами в течение этих месяцев.— У вас налажено соб­ственное производство новорожденных завлитов.

Она расхохоталась. Нет, она милая, ей-богу. Были бы деньги, пригласил бы ее... ну хоть в театральный бу­фет.

...Неужели все-таки придется вступить в эту унизительную, смехотворно мелкую игру: красиво сунуть секретарше коробку конфет, «уютно посидеть» с тем я этим инструктором министерства, появляться, кру­титься, мелькать, внедряться «в круги», держа при этом в голове, кто в какую группировку входит, чтобы не ляп­нуть, не дай бог, чего-нибудь или не столкнуть двух бор­зых из разных свор... Титаническая работа мозга и нер­вов, по плечу разве что разведчику из телевизионного шедевра.

Он приложился к мягкой выхоленной ручке, молча поклонился. И все это — чтобы ступить наконец на ниж­нюю ступень эскалатора, медленно ползущего вверх; на самую нижнюю, затоптанную, с ошметками сохлой грязи, ступеньку — ах, потеснитесь же, дайте хоть ле­вой ногою нащупать твердь, я повишу, я без претен­зий...

Врешь, братец, ты с ба-а-льшими претензиями... Прочь!

- Вы все-таки позванивайте, Петя,— секретарша понизила голос и многозначительно метнула глазками в сторону кабинета.— Вдруг что-нибудь да изменится... Вообще-то мы в вас заинтересованы.

Присвистывая и кивая знакомым физиономиям, он спустился по угнетающе величественной лестнице в служебный гардероб...

Много народу.
Народу, говорю, слишком много в этом городе, в этой области искусства, какую вы, драгоценный Петр Авдеич, выбрали для приложения своего таланта, в существовании которого, кстати, так странно, так не­зыблемо уверены... Ну, довольно шута перед собою ло­мать. И что за милая привычка тихого сумасшедшего появилась у тебя в последнее время — беседовать с са­мим собою? Иди, дурак, и делай что должно, а то на пенсию тебя проводит незабвенная швейная фабрика и драмкружок, которым без малого три столетия ты руко­водишь...

Хорошо, что швейцар здесь не имеет привычки ус­лужливо разворачивать перед тобой твой же старый плащ штопаной подкладкой наружу. ...Елена Ивановна в декрет, Инга Семеновна из декрета... Развели бабья кругом, бабье заправляет в искусстве...

...Он навалился грудью на тяжкую, как чугунная плита, дверь служебного подъезда, с вертикально при­винченной табличкой «от себя», вышел на улицу и достал из кармана плаща мятую кепочку — ветор трепал над головою мелкий дождик.

Старуха, конечно, ничего толком не поймет, но не от­кажет себе в удовольствии покуражиться, особенно если вечером в мастерскую кого-нибудь черт принесет. В ее девяностопятилетней памяти перетасованы времена и нравы, ей кажется, что она по-прежнему профессор ВХУТЕМАСа и стоит только позвонить Фаворскому или Левушке Бруни, как с Петей все моментально устроит­ся. Маразма у старухи нет, этого и злейший враг не посмеет сказать, но бестолковость — сверхъестествен­ная... По поводу врагов: все они благополучно померли в прошлых веках, старуха победоносно их пережила и похерила, ныне ее окружают сплошь любимые друзья. Враг, притом злейший, остался только один: Петя...

Из-за фонаря выскочил бездомный сирота Шарик, которого здесь изредка и скудно подкармливали, при­строился сзади на почтительный шаг и потрусил с Петей через дорогу к остановке. Перед прохожими прикиды­вался, да и перед собою тоже: вот, мол, и у меня хозяин есть.

Они перешли дорогу. Под навесом остановки Шарик топтался рядом, крутил хвостом и скромно посматривал вверх. Не навязывался, нет. Петя наклонился и почесал его мокрую спину. Шарик заныл от счастья.

- Ты чего такой худой?— спросил его Петя строго. Шарик заплакал. И видно, что не из расчета, а так, растрогался.

- Дружище, взял бы, ей-богу, взял, я в тебе заин­тересован,— сказал Петя громко, возложив по-оперному руки на грудь.—Но сам понимаешь: Елена Ивановна в декрет, Инга Семеновна из декрета...

Девушка в долгополом, очень модном пальто, си­девшем на ней, как тулуп на ямщике, бочком отошла подальше. Это рассмешило.

- Взял бы,— продолжал Петя громко и душев­но,— да старуха выгонит обоих... Два приблудных пса -даже для нее многовато... А ты приходи в драмкружок швейной фабрики, я дам тебе роль волкодава,..

От того что с ним говорили так громко и ласково, сирота Шарик совсем размяк, он расстилался у Петиных ног, молотил хвостом по асфальту и закатывал глаза -то есть, по всему, находился на вершине блаженства.

- А что, швейная фабрика это идея,— пробормотал Петя, опускаясь на корточки и бесцеремонно трепля разомлевшего пса.—А? Давай, друг, я уведу тебя из злачных мест в места трудовой славы, например, к вах­теру Симкину... Довольно быть прихлебателем у искус­ства, пора начать здоровую трудовую жизнь. ...Ну пой­дем, здесь не очень далеко. Давай, восстань из праха... Прекрати, говорю, валяться, как слабоумный. Пойдем!

И они пошли в сторону переулка, дружески беседуя. Последнее, что расслышала девушка в ямщицком тулу­пе, было:

— ...И перед смертью утешусь мыслью, что устроил судьбу одной хорошей собаки...


Не заглядывая к старухе, он поднялся в свою ка­морку, снял, бросил на кресло плащ, что случалось с ним очень редко даже в последние проклятые месяцы, и повалился на топчан.

Снизу, из мастерской, доносились голоса. Старуха бубнила басом — что-то рассказывала, она любит пого­ворить на тему «в мое время», хотя все времена считает своими. Несколько раз взрывался молодой и сильный смех женщины. Красивый, низкий и свободный смех. Кокетки и глупенькие так не смеются. Нужно быть до­статочно привлекательной, чтобы позволить себе подоб­ную роскошь.

Ах да, утром старуха раз двадцать говорила, что Матвей начинает наконец писать ее портрет. Она поме­шалась па этом будущем портрете, как помешалась и на Матвее. Не будем мелочны — старуха вообще помешана. По этому поводу нельзя даже сказать, что она сошла с ума, потому что такой она и родилась на свет. И дело тут не в легендарных девяноста пяти годах. Пятнадцать лет назад, когда робким провинциальным мальчиком он был приведен кем-то из друзей в мастерскую на Верх­ней Масловке, с привычками и характером у могучей старухи дело обстояло примерно так же. С характером особенно. Впрочем, тогда его здесь все восхищало: эти неженские, мощные, в глине лапы с закатанными по локоть рукавами, эта агрессивная независимость и мгно­венная реакция в любом разговоре с любым собесед­ником. Нужно было пятнадцать лет бок о бок потереться об этот характер, чтобы, став неврастеником, понять наконец, откуда что взялось...

Так, значит, Матвей начал портрет. Вероятно, при­шел он не один, а с новой женою. Первая не выдержала вдохновенного сожительства с гением и улизнула к нор­мальному человеку, не то шоферу, не то слесарю. Прав­да, черты ее не будут увековечены в «портретах жены художника», но зато в доме у нее теперь, надо пола­гать, чисто, покойно и не воняет скипидаром... Вторая, если она не дура, поступит так же.

Сойти, что ли, вниз, посмотреть на новую жену Матвея? Судя по смеху, это должна быть штучка.

Он поднялся, натянул старый домашний джемпер и, чувствуя зябкую сырость, пощупал батарею парового отопления.

Сволочь Костя! Только позавчера содрал с них едва ли не последнюю трешку, и пожалуйста — сегодня ба­тареи опять едва теплятся. Он решил наорать наконец на подонка Костю, личного, как говорила старуха, слесаря. Хронический бездельник Костя приходился мужем Розе, которая иногда стряпала им, надо отдать ей долж­ное, довольно вкусно, но слишком дорого. Роза безуслов­но их обкрадывала, и, черт возьми, правильно делала. Надо быть святой или безмозглой идиоткой, чтобы не почуять, как легко старуху обворовать, и не восполь­зоваться этим. И к чему, к чему в их жизни, ко всем остальным сложностям, нужна бесстыжая Роза?! Это все то же полное нежелание старухи осмыслить дей­ствительность и хоть как-то приспособиться к ней. Ну как же — она никогда и ни к чему не приспосаблива­лась! Как же, как же — домработницу иметь необходи­мо, чтобы целиком отдавать себя творчеству.

Она получает большую пенсию. Скажем так: самую большую, какую можно у нас получать. Но проследить, куда и когда испаряются эти деньги, совершенно не­возможно — большая часть уходит на подачки дарови­тым алкоголикам из соседних мастерских, на правед­ное дело опохмела. Бывает, и крупные суммы привали­вают, когда музей покупает какую-нибудь старую ра­боту, но и это все течет сквозь пальцы, выбрасывается на ветер, раздается; наконец, просто исчезает. Буквально: лежала в конфетнице пятерка, заглянула Роза на ми­нутку, и остался в конфетнице пшик с карамелькой... Нынче уж совсем туго. Размах у старухи прежний, а денег нет. Вот уже два месяца нет Петиной скромной зар­платы, а на нее, бывало, кормились, когда старухина пенсия исчезала вдруг за два дня.

Он спустился по деревянной лестнице в холодную, с цементным полом прихожую, мельком оглядел брикеты скульптурного пластилина на стеллажах, мешки с гли­ной и гипсом по углам,— слава богу, Роза хоть на это не зарится.

За обшарпанной дверью мастерской басила старуха:

- ...И вот что, Матвей, милый, расстелите-ка под этюдником газету и использованные тряпки бросайте на нее. А то сейчас явится сумасшедший Петька, и нам с вами влетит...

Ну да, сумасшедший Петька, пугало Петька, ничто­жество Петька. Добавьте еще — нахлебник Петька, бес­совестный тунеядец, сидящий на шее у старухи!

Он не стал заходить в мастерскую, прошел по кори­дору в уборную, где батареи совсем не топились. Кон­кретная ненависть к негодяю Косте затмевала сейчас даже постоянное глухое раздражение.

Заходить в мастерскую не хотелось потому еще, что он вспомнил: сегодня старуха собиралась занять у Мат­вея денег. Он ухмыльнулся мысленно: интересно, как великий Матвей чувствует себя при солидном бумаж­нике. Бессребреник Матвей, нищий Матвеи... Да, ста­рухе никогда прежде не пришло бы в голову одалживать­ся у него, все знали, что художник живет на копейки. Кажется, он вел где-то студию за какие-то восемьдесят рублей. А что такое восемьдесят рэ при нынешних ценах на холст, краски, кисти? Учитывая, что Матвей работал как вол, можно представить — что из этих восьмидесяти оставалось ему на жизнь. До недавнего времени старуха сама невзначай подкармливала его, подкармливала бук­вально — бутербродами, кашей какой-нибудь, потому что денег Матвей не брал никогда.

Ну а теперь времена переменились. Матвей женил­ся. Говорят, супруга — переводчица то ли с испанского, то ли с португальского и гребет приличные гонорары. Во всяком случае, в последний раз Матвей явился в дуб­ленке, в которой, похоже, не очень свободно себя чув­ствовал. Хм... интересно, как в таких семьях распре­деляются отношения.

Перед дверью мастерской в сумраке прихожей изог­нулась, заломив руки в неге утреннего пробуждения, обнаженная гипсовая Нора. Когда к старухе являлось много народу, на Нору вешали шарфы и шляпы. Тогда она переставала быть пышущей здоровьем колхозницей и становилась похожей на девку из непристойного варье­те. Увы, сама Нора — безотказная натурщица всех скульпторов с Верхней Масловки — умерла лет десять назад. Впрочем, это отдельная, щемяще-грустная исто­рия...

Он поймал себя на том, что снова стоит перед дверью мастерской, прислушиваясь к голосам ворчливому басу старухи и резковатому, притягательно молодому голосу женщины:

- Отчего вам и в самом деле не писать воспомина­ний?

- Оттого, что я ненавижу этот жанр, эти сплетни о великих, обязательно с подробностями, вроде с кем он в то время жил и чем болел, словно все это имеет к ис­кусству хоть какое-то отношение... Когда они попросили меня написать воспоминания о Модильяни, я послала их к черту. Что я могла написать: что в начале войны мы жили в одном дворе на Монпарнасе и иногда ходили вместе обедать в соседний ресторанчик? Что он был мол­чалив и кололся кокаином? Что однажды он сказал мне: «У вас независимая походка» — на что я ответила: «С чего бы ей быть зависимой, если каждый месяц мне присылают двести франков?.,»

Женщина опять расхохоталась, звонко, весело. Он толкнул дверь и вошел.

- Полундра,— сказала старуха,— Петька явился. Сейчас браниться начнет.

Она сидела в кресле, напряженно стараясь не дви­гаться — позировала. Напротив и чуть сбоку сидел за этюдником Матвей, хмурый, как всегда, когда работал. Он поднял голову, кивнул и снова уткнулся в палитру, переводя жесткий взгляд с холста на модель.

На Матвея всегда хотелось долго смотреть он за­вораживал своей отрешенностью. Не было в нем взбала-мученности, суетливости этой, когда каждым словом что-то кому-то доказывают. Похоже, он истово верил в свое предназначение и нес в себе талант с осторож­ным достоинством, оберегая его от разрушений, которые часто наносит жизнь. Просто жизнь, как она есть...

По мастерской разгуливала молодая женщина. Аи-яй-яй, вот вам и супруга — не знает, что Матвей терпеть не может, когда во время работы кто-то слоняется за спиною. Вот вам и распределение отношений внутри семьи.

На обшарпанном, без скатерти круглом столе лежали в плетенке дорогие конфеты и печенье, стояла масленка, тарелка с нарезанным хлебом. Неужели старуха успела занять денег? Когда? И кто успел сбегать в магазин? Не Матвей же — его нельзя обременять мирскими забо­тами.

- Петя, глянь, какую модель отхватил себе Мат­вей,— сказала старуха.— Простите, милая, опять забы­ла ваше имя?

- Нина,— невозмутимо ответила женщина.— А впрочем, зовите, как вам удобно.

Отлично. Вполне в духе могучей старухи — двадцать раз переспрашивать имя. Такое может вынести не каж­дый человек.

- Я слышал, не только модель,— он любезно скри­вил губы,— но и жену.

- Ну, это — так, заодно,— быстро ответила она, не глядя на Петю.— Между прочим...

У нее хорошая реакция, и, кажется, она не глупа, если не надулась на старуху за бестактность... Можно ли назвать ее красивой? Пожалуй, да, хотя ему нравятся женщины другого типа. У этой слишком подвижное лицо, слишком энергичная мимика. И глаза очень жи­вые и очень трезвые. Для женщины — слишком трез­вые. Неги — вот чего ей не достает...

- Нина очень черная, ты не находишь, Петя? «Старая дура, вот ты кто».

- Это называется — брюнетка, Анна Борисовна,— сухо ответил он.

- Да, слишком черная. Но для живописи это хоро­шо,— добавила старуха.

Матвей поднял голову и улыбнулся жене.

- У меня цыгане в роду,— спокойно пояснила Нина.

- А, понятно, почему вы так красиво, так самозаб­венно курите... Но цыганки прежде курили трубку. Вы попробуйте, получится оригинально... А я никогда не бы­ла ханжой. Я и пила бы, и курила, но у меня всю жизнь было слабое сердце.

- Со слабым сердцем до вашего возраста не дожи­вают,— заметил Петя едко.


Нина ходила вдоль стеллажей, уставленных скульп­турами.

- Это Паустовский?— спрашивала она.— Вер­но? — И удовлетворенно кивала.— А это Брюсов. Да? Он позировал вам? В каком году?

- А черт его знает, не помню,— отвечала старуха не поворачивая головы.

- Паустовский — в пятьдесят девятом, Брюсов — в двадцать первом,— сказал Петя.

Он ненавидел, когда старуха прикидывалась, будто ей все равно, что думают о ее работах. Впрочем, он не­справедлив: старуха никогда не прикидывается ни перед кем. Она естественна в любых обстоятельствах. Просто сейчас она поглощена таинством сотворения портрета. Она позирует великому Матвею.

- Черт! — пробормотал Матвей, хмурясь.— Темно... На сегодня — все, Анна Борисовна.— Он помедлил, положил на холст еще два мазка и, яростно оторвав кусок от газеты, принялся скрести мастихином палитру.

Нина остановилась за его спиной и долго глядела в холст.

- Плохо, плохо... И эта кофта ядовито-зеленая! -добавил Матвей,— Анна Борисовна, неужели другой нет?

- Нет, милый. Вы же знаете, я — женщина-урод, никогда не интересовалась тряпками. Это, разумеется патология. Нина, вы интересуетесь тряпками?

- Конечно!

- Ну а я всю жизнь была уродом. В Париж приеха ла в старой юбке, вывезенной из Ростова. Вообще одета была, но всей видимости, ужасно. Носила я тогда две косы, а со лба свисала длинная прядь. Когда по утрам шла в студию — лепить, то рабочие на Монпарнасе часто хватали меня за эту прядь и весело предлагали: идем со мной спать. Представляете, на кого я была похожа!..

- В каком году это было?— живо спросила Нина.

- Это было... Бы будете смеяться — это было в четырнадцатом году... Матвей, ну покажите же портрет!

- Да там еще смотреть не на что, Анна Борисов­на! — Он действительно был недоволен портретом. Мат­вей, как и старуха, никогда не прикидывался. Он не­охотно снял портрет с этюдника и поставил на пол, к столу, против окна. И отошел опять — чистить палитру.


Старуха нащупала палку, тяжело поднялась с кресла и, доковыляв до раскладушки, опустилась на нее, шумно дыша. Минут пять она молча разглядывала подмалевок.

- Смотрите-ка, это рыло еще что-то о себе вообра­жает,— бормотала она, всматриваясь в свое лицо па портрете.— Да... рука Матвея уже видна.,. Нина, вы знаете, что Матвей — гений?

- Других не держим,— ответила та невозмутимо.

- Анна Борисовна, я же просил! — поморщился Матвей. Он не кокетничал. Кажется, этими вечными провозглашениями Матвеевой гениальности старуха осточертела ему.

- Да, гений,— твердо продолжала старуха, не об­ращая внимания на его гримасу.— Художник масштаба эпохи Возрождения.

Матвей вдруг засмеялся невесело и выбил короткую чечетку на гулком цементном полу мастерской.

- Ладно,— сказал он,— не выпить ли чаю по этому поводу?

- Петька, поставь чайник! — велела старуха.

Ну конечно: Петька чайник поставь, Петька сбегай в магазин, Петька прислужи высоким гостям — гению с супругой.

- Давайте я похозяйничаю,— просто сказала Нина. Быстро набрала в огромный, тускло-жестяной чайник воды, поставила на плитку.

- Матвей, что вы думаете о живописи Руо? — Анна Борисовна взяла со стула, заваленного альбомами, пап­ками, книгами, толстый альбом «Руо».— Идите сядьте рядом. Прежде чем мы встретимся с вами в иных мирах, мне бы еще хотелось понять что-то в живописи.

Матвей присел к ней на раскладушку, и они уткну­лись в репродукции.

Нет, полюбуйтесь — ей важно услышать мнение Матвея о живописи Руо. Вот уже полчаса, как Петя вернулся, а она даже не поинтересовалась, чем решился вопрос. Он два месяца ищет работу, он совершенно отчаялся, а ее — нет, ей-богу! — интересует живопись Руо. И этот гений хренов тоже: чихать ему на жену; она, бедняга, томится и наверняка не чает уже сбежать от­сюда,— влез по уши в свои заумные рассуждения и никого не видит, не слышит. Да, этим двоим никто не нужен, никто.

- ...Я думаю, на Руо оказали влияние и витражи и Шартра, и романские примитивы. И в этом смысле его интересно сопоставить...


- Чайник вскипел! — громко объявила Нина. ...За чаем старуха опять рассказывала о Париже.

Признаться, он любил, когда у старухи развязывался язык. Конечно, он в сотый раз слушал все это, по надо отдать ей должное — рассказывала старуха здорово и каждый раз внове, просто и небрежно, так же как вспо­минала Ростов своего детства и Нахичевань, куда ез­дила из Ростова на конке. Он следил за ее рассказами ревниво и спешил вставить детали, которые она опус­кала. При этом машинально делал бутерброды и раз­драженно подкладывал их в ее тарелку.

- Однажды лепила в студии обнаженную,— к нам ходила позировать Манон, роскошная баба из номеров, красная, распаренная любовью, как прачка паром, очень монументальная, да... Она потом убила кофейником од­ного гарсона из кафе напротив, за измену. Впрочем, его нетрудно было убить, мне кажется, достаточно было Манон прижать его к стенке своим бюстом, да... ну, это другая история... о чем я?

- Вы стояли, работали,— громко напомнил Петя,— вдруг заходит...

- Вдруг вбегает молодой человек, вертлявый, то­щий, очень подозрительного вида. Метнулся ко мне и го­ворит: «Вы не могли бы дать мне восемьдесят фран­ков?»

Это был Цадкин,— поспешил вставить Петя.

- Это был Цадкин... Я так оторопела, что дала четы­ре франка... Да, деньжата у меня водились, мне присы­лали родители... И в Париже можно было недорого про­жить. Мы, художники и скульпторы из России, обедали в ресторанчике, который держала на Монпарнасе рус­ская эмигрантка. За один франк там давали несколько блюд. Эмигрантка... Забыла ее имя и лицо смутно пред­ставляю, но вот сына ее помню отлично. Витя, журна­лист. Странный, длинноногий. Приходил, садился в угол, просматривал газеты и запивал их водкой. Отвле­ченный человек... Я познакомила его с Ханой Орловой, мы дружили. Она была очень способной в лепке. Так вот, Витя смастерил ей известность всякими журналист­скими штучками. Но это было позже, а вначале Орлова снимала небольшую сумрачную комнатку в мансарде. Из окна открывался вид на крыши и помойки. Я привела Цадкина, он ходил по комнате, смотрел скульптуры, кривлялся и причмокивал: «Хорошо, хорошо...», а когда Хана вышла на минутку, свинья Цадкин повторил: «Хорошо... Из нее бы вышла хорошая кухарка».


Да, дворик из окна — зажат крышами, глубокий, как штольня, голуби слетались на помойку... Очень уютный был город — Париж... А поехать за границу тог­да было проще простого. Посылался в полицейский участок дворник Василий и через час приносил оттуда заграничный паспорт. Это стоило, если память не изме­няет, рублей пятнадцать...

- Что вы делаете! — воскликнул Петя, заметив, что старуха собралась нарезать еще хлеба,— Это нож, ко­торым вы палитру чистите!

- Ну и что? — спокойно возразила она,— С микро­бами надо дружить. Твое чистоплюйство мне осточер­тело... Нина, Петька готов без конца вылизывать пол, что никому не требуется, мыть посуду, стирать, и вообще он с особым вдохновением занимается бабскими домаш­ними делами.

- Ну и... вернул вам Цадкин четыре франка? — спросила Нина, опасливо косясь на заляпанный краской нож в руке старухи.

- Нет, конечно. Он был нищ, и нахален необычай­но. Этим он меня интриговал. И такой худой, что прихо­дилось его подкармливать просто из человеческого сострадания. Мы часто обедали вместе. За обед платила я, но давала деньги ему под столом, чтобы его не считали сутенером. Знаете, французы с этим шутить не любят... Да... К процедуре обеда он относился трепетно... Пом­нится, в день, когда началась первая мировая война, я бежала по Монпарнасу и наткнулась на Цадкина. Он со своею белой болонкой шествовал в ресторан. «Вы слышали — война?! — крикнула я.— Что вы собирае­тесь делать?» — «Цадкин должен обедать!» — важно ответил нахал Цадкин...

Петя вскочил, вытащил из ящика кухонного стола нож и со злым лицом бросил его на стол.

  1   2   3   4   5   6   7   8




Похожие:

Дина Рубина. „На верхней Масловке сайт iconВыше 50 км. Верхней границей И
Ионы и греч spháira — шар) ионизированная часть верхней атмосферы; расположена выше 50 км. Верхней границей И. является внешняя часть...
Дина Рубина. „На верхней Масловке сайт iconВидеофильмы по чакрам, нижней и верхней подключкам
Следующий ролик дает представление о верхней подключке
Дина Рубина. „На верхней Масловке сайт iconПрямой прикус характерен для кошек традиционных пород и ряда пород собак
При этом прикусе резцы нижней челюсти примыкают к внутренней поверхности резцов верхней челюсти, а клыки нижней челюсти входят в...
Дина Рубина. „На верхней Масловке сайт iconДокументы
1. /САЙТ локальные акты/локальные акты ООШ/Инструкция по делопроизводству.doc
2.
Дина Рубина. „На верхней Масловке сайт iconOverview на сайт Лист2 Sheet 1: на сайт

Дина Рубина. „На верхней Масловке сайт iconПоложение об официальном сайте школы
Официальный сайт школы (далее – Сайт) – это web-узел (совокупность файлов) в сети Интернет, наполняемый официальной информацией образовательного...
Дина Рубина. „На верхней Масловке сайт iconРешение за счёт реализации высокого потенциала новых информационных технологий
Официальный сайт школы (далее Сайт) это web-узел (совокупность файлов) в сети Интернет, наполняемый официальной информацией образовательного...
Дина Рубина. „На верхней Масловке сайт iconДокументы
1. /На сайт по аттестации педкадров/Приказ о порядке аттестации -209 от 24.03.2010.doc
Дина Рубина. „На верхней Масловке сайт iconОт 20 мая 2008 года Положение о школьном сайте Общие положения
Школьный Web-сайт (далее сайт) создается с целью активного продвижения информационных и коммуникационных технологий в практику работы...
Дина Рубина. „На верхней Масловке сайт iconПримечание редактора сайта
Сайт богат очень интересными материалами, которые включают солидную подборку трудов Н. С. Розова, курсы лекций, электронные публикации...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов