Эрик-Эммануил Шмитт. Оскар и Розовая дама icon

Эрик-Эммануил Шмитт. Оскар и Розовая дама



НазваниеЭрик-Эммануил Шмитт. Оскар и Розовая дама
страница1/3
Дата конвертации27.06.2012
Размер0.53 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3

Эрик-Эммануил Шмитт. Оскар и Розовая дама




Журнал "Театр" номер 3 за 2004 г.

Перевод Ирины Мягковой


Сканировала Елена Ломовцева


Посвящается Даниель Дарье

Дорогой Бог, меня зовут Оскар, мне десять лет, я поджигал кошку, собаку, дом (думаю,что при этом золотые рыбки поджарились), и пишу я тебе в первый раз, потомучто раньше времени не было -- из-за школы. Сразу же предупреждаю: сам я писать терпеть не могу. Только если заставят! Потому что ненавижу все эти закорючки, фестончики, росчерки и прочее. Лживые улыбочки и приукрашивание.

Писать -- это взрослые штучки.

Чем докажу? Да хотя бы началом собственного письма: "Меня зовут Оскар,

мне десять лет, я поджигал кошку, собаку, дом (думаю, что при этом золотые

рыбки поджарились), и пишу я тебе в первый раз, потому что раньше времени не

было - из-за школы"... А мог бы написать: "Меня зовут Лысый, на вид мне лет

семь, живу я в больнице, потому что у меня рак, а не писал тебе, потому что

не подозревал о твоем существовании". Но если бы я так написал, это

произвело бы плохое впечатление, и ты бы не стал мною заниматься. А мне

нужно, чтобы занимался. Меня бы вполне устроило, если бы ты нашел время

оказать мне пару-тройку услуг. Сейчас объясню.

Больница моя -- классное место. Вокруг -- куча взрослых, все -- в

отличном настроении и громко говорят; куча игрушек, розовых дам, которые

развлекают детей, а также ровесников типа Эйнштейна, Попкорна или Копченого

сала. Короче, если ты здешний больной, тут вполне можно словить свой кайф.

Но у меня с кайфом больше не получается. После пересадки костного мозга с

удовольствиями стало плоховато. Когда доктор Дюссельдорф приходит утром с

обходом и не может прослушать у меня сердце, он страшно мною недоволен.

Молча смотрит так, будто я провинился. Хотя я очень старался во время

операции; хорошо себя вел, спокойно дал себя усыпить, мне было больно, но я

не кричал, и все лекарства принимал послушно. Бывают дни, когда мне хочется

на него наорать, высказать ему прямо, что, возможно, это именно он, доктор

Дюссельдорф, вместе с его черными бровями запорол операцию. Но вид у него

такой несчастный, что обвинения застревают в горле. И чем дольше помалкивает

опечаленный доктор Дюссельдорф, тем глубже чувствую я свою вину. Мне стало

ясно: я -- плохой больной, потому что мешаю уверовать в то, что медицина --

это здорово. Наверное, мысли у врачей - заразные. И теперь весь этаж --

сестры, практиканты и нянечки -- все смотрят на меня с таким же выражением,

как и он. У них печальный вид, когда у меня хорошее настроение; они смеются

через силу, когда я острю.
По правде говоря, никто уже здесь и не шутит, как

прежде. Не изменилась только Розовая мама. По-моему, она просто слишком

старая, чтобы меняться. И еще -- слишком Розовая она дама. Я тебя, Господи,

с ней не знакомлю, потому что наверняка она -- твоя хорошая подружка,

поскольку именно она сказала, чтобы я тебе написал. Проблема только в том,

что один я называю ее Розовой мамой. И тебе придется сделать усилие, чтобы

понять, о ком именно я говорю. Так вот, из всех дам в розовых халатах,

которые специально приходят в больницу -- проводить время с больными детьми,

она -- самая древняя.

-- Сколько же вам стукнуло, Розовая мама?

-- А сумеешь ты запомнить число из тринадцати цифр, дружочек мой,

Оскар?

-- Вы шутите!

-- Нет. Не надо, чтобы здесь знали мой возраст, а то прогонят, и мы

больше не увидимся.

-- Почему?

-- Я здесь незаконно. Существуют определенные возрастные границы для

розовых дам. И я их давно нарушила.

-- Ваш срок истек?

--Да.

-- Как у йогурта?

-- Тсс...

-- Ладно! Я никому не скажу!

-- Вот с такой отчаянной смелостью она доверила мне свою тайну. Но во

мне она может не сомневаться. Я буду молчать, хотя мне и странно думать, что

при виде морщин, которые, как солнечные лучи, окружают ее глаза, кто-то

может ошибиться в ее возрасте. В другой раз я узнал еще одну ее тайну, и она

уж точно поможет тебе, Господи, распознать мою Розовую маму. Гуляем мы

как-то в больничном саду, и она вляпывается в грязь.

-- Блин!

-- Мадам, это нехорошее слово.

-- А ты, мальчишка, не встревай, я говорю, как хочу.

-- О!

-- И пошевеливайся! У нас ведь прогулка, а не черепашьи бега.

Когда мы с ней присели, чтобы закусить конфеткой, я ее спросил:-- Как

могло случиться, что вы употребляете подобные слова?

-- Издержки профессии, дружочек мой, Оскар. В моем ремесле я бы не

выжила, если бы выражалась слишком уж деликатно.

-- И какая же была у вас профессия?

-- Ты не поверишь...

-- Клянусь, что поверю...

-- Вольноамериканская борьба.

-- Не может быть!

-- Кетчистка я, говорят же тебе. Меня даже прозвали Лангедокская

потрошительница. Позднее, когда меня одолевали мрачные мысли, а она была

уверена, что никто нас не подслушивает, Розовая мама рассказала мне о своих

важнейших матчах: Лангедокская потрошительница против Лимузинской

колбасницы. Или о своем двадцатилетнем соперничестве с Дьяволицей Синклер,

голландкой, у которой, вместо грудей -- два снаряда. И в особенности -- о

кубке мира, где она сражалась с Улла-Улла по прозвищу "Бухенвальдская сука",

которую никто прежде не сумел одолеть. Не удалось это даже Стальным ляжкам,

идеалу моей Розовой мамы, когда она была кетчисткой. Я этими сражениями

просто грезил, воображая, как на ринге моя подружка в нынешнем ее виде

-- маленькая, старенькая, в розовом халате, с дрожащими руками --

колошматит одну за другой великанш в спортивных майках. Я видел себя на ее

месте. Я становился сильнее. Я чувствовал себя отомщенным. Итак, если со

всеми этими подсказками ты, Господи, не сумеешь вычислить Розовую маму,

значит, тебе пора на пенсию, и ты больше не годишься для своей роли. Мне

кажется, я был предельно ясен? Возвращаюсь к своим делам.

Повторяю, моя пересадка многих здесь расстроила. Химия тоже не

обрадовала, но тогда была надежда на пересадку, и все выглядело не так

безнадежно. Теперь же у меня впечатление, что лекарям просто нечего

предложить, хотя они меня и жалеют. У доктора Дюссельдорфа, которого мама

считает красавцем, а по мне -- так он слишком уж бровастый, у него такое

несчастное выражение лица, будто он Дед Мороз, у которого не хватило на всех

подарков. Атмосфера уже не такая хорошая. Мы говорили об этом с моим

приятелем Копченое сало. На самом деле его зовут Ив, но мы его прозвали

Копченое сало, это больше ему подходит, потому что ему сильно досталось от

огня.

-- Сдается мне, Копченое сало, что врачам я перестал нравиться, у них

от меня портится настроение.

-- О чем ты, Лысый! Врачи несокрушимы, и их всегда одолевают желания,

как бы где чего прооперировать. По моим подсчетам, мне они предлагали

операции, по крайней мере, шесть раз.

-- Может, ты вызываешь у них вдохновение.

-- Надо думать.

-- Но почему бы им просто не сказать, что я скоро умру?

И тут Копченое сало повел себя точно так, как все в больнице: он оглох.

Стоит в больнице произнести слово "смерть", как все перестают тебя слышать.

Будь уверен, в ухе у собеседника тотчас возникнет воздушная пробка, и он

переведет разговор на другую тему. Я уже на всех это проверил. Кроме Розовой

мамы.

В то утро я хотел убедиться, станет ли и она тугоухой

после моего вопроса.

-- Розовая мама, мне кажется, никто не хочет мне сказать, что я скоро

умру.

Она глядит на меня. Будет ли ее реакция, как у других? Прошу тебя,

Лангедокская потрошительница, держи ушки на макушке, не глохни!

-- А зачем тебе, Оскар, это говорить, если ты и сам все знаешь? Уф,

услышала!

-- Розовая мама, мне кажется, что они придумали другую больницу, вместо

той, что существует в реальности. Они ведут себя так, будто в больницу

приходят только выздоравливать. Но ведь на самом деле здесь и умирают.

-- Ты прав, Оскар. Думаю, то же заблуждение касается и жизни. Мы

забываем, что она эфемерна, непрочна, бренна. И притворяемся бессмертными.

-- Мне сделали неудачную операцию? Розовая мама не ответила. Это был ее

способ ответить утвердительно. Убедившись, что я понял, она подошла и

спросила умоляющим голосом:

-- Я ведь ничего тебе не сказала? Ты не проговоришься?

-- Ни за что!

Немного помолчали: как раз время переварить новые мысли.

-- А не написать ли тебе Господу, Оскар?

-- Ах, нет, только не вы, Розовая мама!

-- Что не я?

-- Не вы! Я думал, что хотя бы вы не лжете.

-- Но я и не лгу.

-- Тогда почему вы мне говорите о Боге? Меня однажды уже разыграли с

Дедом Морозом. Этого достаточно!

-- Оскар, Бог и Дед Мороз - совершенно разные вещи.

-- Да нет, одно и то же. Задуривают мозги и все такое!

-- Как ты считаешь, могу ли я, бывшая кетчистка, из ста шестидесяти

пяти боев сто шестьдесят побед, из которых сорок три - нокаутом, могу ли я,

Лангедокская потрошительница, хоть на секунду поверить в Деда Мороза?

-- Нет.

-- Так вот, в Деда Мороза я не верю, а в Бога верую. Само собой, такие

ее слова все переменили.

-- А зачем мне писать Богу?

-- Тебе бы не было так одиноко.

-- Не так одиноко с кем-то, кого не существует?

-- Так пусть он для тебя существует! Она наклонилась ко мне.

-- Каждый раз, когда ты в него поверишь, он станет существовать чуть

больше. А если будешь верить упорно, он заживет в полную силу. И тогда

сделает тебе добро.

-- А что же мне ему написать?

-- Поведай ему свои мысли. Те, которые ты не высказываешь вслух, то

есть те, которые тебя тяготят, преследуют, беспокоят, сковывают, занимают

место свежих идей и разлагают тебя изнутри. Если ты их не выскажешь,

рискуешь сделаться вонючей помойкой старых мыслей.

-- Согласен.-- И, кроме того, у Господа ты можешь что-то попросить.

Что-нибудь одно каждый день. Не более одного!

-- Слабоват ваш Бог, Розовая мама. У Аладдина с его волшебной лампой

было право загадать три желания.

-- Одно желание в день -- это лучше, чем три за всю жизнь. Согласен?

-- Согласен. Значит, я могу у него попросить все, что угодно? Конфеты,

игрушки, машину...

-- Нет, Оскар. Господь -- не Дед Мороз. Ты можешь попросить только вещи

духовные.

-- Например?

-- Попросить мужества, терпения, просветления.

-- Ладно, я понял.

-- Ты также можешь подсказать ему, чтобы он и другим оказал милость.

-- С одним-то желанием в день! Не говорите глупостей, Мадам, сначала я

использую его для себя! Вот. Итак, Господи, по случаю первого письма я

немного показал тебе, какую жизнь веду здесь, в больнице, где меня считают

теперь препятствием на пути развития медицины, и хотел бы попросить у тебя

просветления насчет того, выздоровлю ли я. Ответь только да или нет? Не так

уж и сложно. Да или нет. Просто вычеркни ненужное слово.

До завтра, целую, Оскар Р.З. Не знаю твоего адреса. Что будем делать?

Дорогой Бог, ну, ты силен! Дал мне ответ, не дожидаясь даже, пока я

отправлю письмо. Как тебе это удается?

Сегодня утром в зале для отдыха я играл в шахматы с Эйнштейном, и вдруг

является Попкорн и говорит:

-- Твои родители пришли.

-- Мои родители? Не может быть. Они только по воскресеньям приходят.

-- Я видел их машину -- красный джип с белым верхом.

-- Не может быть.

Я пожал плечами и продолжал игру с Эйнштейном. Но поскольку внимание

мое было отвлечено, Эйнштейн стибрил у меня все мои фигуры, отчего я

занервничал еще больше. Эйнштейном его зовут не потому, что он умнее других,

а потому что у него голова в два раза больше. Вроде бы от водянки. Жалко.

Если бы это было от мозгов, Эйнштейн мог бы совершить великие дела. Увидев,

что проигрываю, я бросил игру и пошел за Попкорном в его комнату, которая

выходит на автомобильную стоянку. Он был прав: мои родители действительно

приехали. Надо сказать тебе, Господи, что мы с родителями живем далеко.

Раньше, когда я там просто жил, мне так не казалось. Теперь же, когда я там

больше не живу, я считаю, что это далеко. Вот почему родители могут навещать

меня лишь раз в неделю, в воскресенье, когда они оба не работают, ну и я

тоже.

-- Видишь, я был прав, -- сказал Попкорн. Сколько дашь мне за то, что я

тебя предупредил?

-- У меня есть шоколадки с орехами.

-- А клубники Тагада больше нет?

-- Нет.

-- Согласен на шоколад.

Конечно, я не имел права снабжать Попкорна едой, учитывая, что он

лечится от ожирения. В девять лет он весит девяносто восемь кило, и при

росте метр десять он и в ширину тоже метр десять! Единственная одежда, в

которую он может войти целиком, это спортивная форма для игры в американское

поло. Она еще в полоску, от которой рябит так, что начинается морская

болезнь. Честно говоря, поскольку ни я, ни мои приятели -- мы не верим, что

он сможет похудеть, а есть он хочет так сильно, что его становится жалко, мы

всегда отдаем ему оставшиеся продукты. Это ведь такая малость -- плитка

шоколада по сравнению с горой его жира! Может, мы и не правы, но только

медсестры тоже перестают пичкать его слабительным. Я пошел в свою комнату --

ждать родителей. Вначале я не замечал времени, потому что нужно было

отдышаться, но после сообразил, что они уже тысячу раз могли бы успеть до

меня дойти. И вдруг до меня дошло, где они могли быть. Выйдя в коридор и

убедившись, что меня никто не видит, я спустился по лестнице и в полумраке

дошагал до кабинета доктора Дюссельдорфа.

Так и есть! Они были там. Из-за двери слышались их голоса. Спуск по

лестнице меня утомил, и понадобилось время, чтобы сердце мое вернулось на

свое место. Это промедление все испортило: я услышал то, чего не должен был

слышать. Мать моя рыдала, доктор Дюссельдорф повторял: "Мы сделали все, что

могли, поверьте, мы сделали все", на что отец отвечал сдавленным голосом: "Я

верю, доктор, я в этом не сомневаюсь".

Я так и прирос к металлической двери ухом. Уж и не знаю, что было

холоднее: металл или я. Затем доктор Дюссельдорф спросил:

-- Хотите с ним повидаться?

-- Я не чувствую в себе никаких сил, -- ответила моя мать.

-- Не следует ему видеть нас в таком состоянии, -- добавил отец.

И тогда я понял, что мои родители -- жалкие трусы. И что еще хуже: они

и меня держат за труса! Поскольку послышался шум двигающихся в кабинете

стульев, я понял, что сейчас они выйдут, и открыл первую подвернувшуюся

дверь. Вот так я оказался в стенном шкафу, где хранились щетки и швабры, и

где я провел остаток утреннего времени, поскольку стенные шкафы (ты,

Господи, возможно не в курсе?) открываются снаружи, а не изнутри, будто

кто-то опасается, что ночью щетки, ведра и половые тряпки могут удрать! Так

или иначе, я оставался в полной темноте и взаперти совершенно спокойно,

потому что никого не хотелось видеть, и еще потому, что руки и ноги не

слишком-то меня слушались после пережитого шока, то есть, после того, что

мне пришлось услыхать. Ближе к полудню я почувствовал какое-то сильное

оживление выше этажом. Слышались шаги, беготня. Потом отовсюду стали

доноситься крики:

-- Оскар! Оскар!

Мне нравилось слышать, как меня зовут, и не отвечать. Хотелось досадить

всем на свете.

Потом я, наверное, немного поспал, после чего послышалось шарканье

галош мадам Н'да, нашей уборщицы. Она открыла дверь, и тут уж мы оба

по-настоящему напугались: она -- потому что не ожидала меня здесь увидеть, а

я -- потому что совершенно забыл, что она такая черная и что она может так

сильно кричать. Затем случилась настоящая куча мала: они явились все -- и

доктор Дюссельдорф, и старшая сестра, и дежурные сестры, и нянечки. Вместо

того, чтобы меня отругать, как я того ожидал, они вели себя, как виноватые,

и я понял, что нужно немедленно воспользоваться этой ситуацией.

-- Я хочу видеть Розовую даму.

-- Да куда же ты подевался, Оскар? Ты в порядке?

-- Я хочу видеть Розовую даму.

-- Как ты оказался в стенном шкафу? За кем-то шел? Что-то услыхал?

-- Я хочу видеть Розовую даму.

-- Выпей стакан воды.

-- Нет, хочу Розовую даму.

-- Скушай кусочек...

-- Нет. Я хочу видеть Розовую даму. Гранитный утес. Прибрежная скала.

Бетонная плита. Ничем не прошибешь. Я даже и не слушал, что мне говорят. Я

хотел видеть мою Розовую маму. Доктору Дюссельдорфу было очень неудобно

перед сотрудниками, что он не имеет на меня никакого вли-яния. Кончилось

тем, что он не выдержал:

-- Пусть пойдут за этой дамой!

Тогда я согласился передохнуть и поспал немного в своей комнате.

Когда я проснулся, Розовая мама была здесь. Она улыбалась.

-- Браво, Оскар, ты добился своего. Влепил им знатную пощечину. Но в

результате мне начали завидовать.

-- Плевать.

-- Это славные люди, Оскар. Очень славные.

-- Мне наплевать.

-- Что случилось?

-- Доктор Дюссельдорф сказал моим родителям, что

я умру, и они сбежали. Я их ненавижу.

И я все подробно ей рассказал, вот как тебе, Господи.

-- Эге, -- сказала Розовая мама, -- это напоминает мне мой матч в

Бетюне против Сары Юп ля Бум, кет-чистки, которая натиралась маслом и

выступала почти обнаженной. Ее прозвали угрем ринга, она буквально

выскальзывала из рук, когда ее пытались ухватить. Выступала она

исключительно в Бетюне, где каждый год завоевывала кубок этого города.

Однако я тоже хотела выиграть кубок Бетюна!

-- И что же вы сделали, Розовая мама?

-- Когда она появилась на ринге, мои друзья набросали на нее муки. Мука

с маслом дала чудесную корочку. В три подхода и в два движения я послала на

ковер Сару Юп ля Бум. И с тех пор ее уже не называли угрем ринга, она стала

треской в панировке.

-- Простите меня, мадам, но я не вижу связи.

-- А я вижу ее отлично. Всегда есть решение, Оскар, всегда где-то лежит

мешок с мукой. Ты должен написать Господу. Он сильнее меня.

-- Даже в кетче?

-- Да, даже в кетче. Бог знает свое дело. Попытайся, малыш. Что тебя

расстроило больше всего?

-- Я ненавижу своих родителей.

-- Так продолжай пуще прежнего.

-- Вы ли мне это говорите, Розовая мама?

-- Да. Пусть твоя ненависть станет еще сильней. Она будет, как кость

для собаки. Когда ты перестанешь ее грызть, то увидишь, что в этом не было

никакого смысла. Расскажи обо всем Господу и попроси в своем письме, чтобы

он нанес тебе визит.

-- Он способен передвигаться?

-- На свой лад. Не часто. Даже очень редко.

-- Почему? Он тоже болен?

И здесь, по вздоху Розовой мамы я понял: она не хотела сознаться, что

ты, Господи, тоже в скверном состоянии.

-- Твои родители, Оскар, никогда не говорили тебе о Боге?

-- Забудем о моих родителях. Они -- придурки.

-- Разумеется. Но они никогда не говорили с тобой о Боге?

-- Говорили один раз. Но только, чтобы сказать, что больше в него не

верят. Они-то верят как раз в Деда Мороза.

-- Неужели они придурки до такой степени?

-- Представьте себе! Когда однажды, придя из школы, я заявил, что пора

прекратить молоть ерунду, потому что, как и все мои друзья, я знаю, что

никакого Деда Мороза нет, они как будто с Луны свалились. Поскольку меня

бесила перспектива выглядеть кретином в глазах моих одноклассников, они

поклялись, что вовсе не собирались меня обманывать и совершенно искренне

верили сами в существование Деда Мороза. Теперь же они страшно огорчены, так

и сказали -- страшно огорчены, узнав, что на самом деле его нет! Два старых
  1   2   3




Похожие:

Эрик-Эммануил Шмитт. Оскар и Розовая дама iconЭрик-Эмманюэль Шмитт Перевод с французского Андрея Наумова загадочные вариации
Рабочий кабинет Абеля Знорко, лауреата Нобелевской премии в области литературы. Он живет уединенно, на острове Рёзваннё в Норвежском...
Эрик-Эммануил Шмитт. Оскар и Розовая дама iconРодиола розовая и арктическая
В моем саду растут две родиолы – розовая и арктическая. Две сестры, но какие разные! Глядя на них, мне подумалось, как хорошо своими...
Эрик-Эммануил Шмитт. Оскар и Розовая дама iconПоздравление с днем учителя "Школьный Оскар"
Ведущий: Мы рады приветствовать вас на первой в истории нашей школы церемонии награждения «Школьный Оскар»!
Эрик-Эммануил Шмитт. Оскар и Розовая дама iconАртамошин Сергей Викторович (Брянск) Карл Шмитт: вехи жизни и творчества
В унисон с ним, но не в его рядах, действовали и другие консервативные теоретики. Одним из них был видный немецкий юрист и политический...
Эрик-Эммануил Шмитт. Оскар и Розовая дама iconБулат Абдрахманов
Небольшой провинциальный городок Казахстана. 31 декабря. 21 часов. Квартира Дамы Дама 2 накрывает на стол. За окнами идет снег. Снег...
Эрик-Эммануил Шмитт. Оскар и Розовая дама iconДокументы
1. /Эммануил C. Айфичер, Барри У. Джервис. Корреляция и свертка..djvu
Эрик-Эммануил Шмитт. Оскар и Розовая дама iconРассказ А. П. Чехова «Дама с собачкой»
В россии, во время Чехова, были очень сильны патриархальные традиции любви и брака: люди нередко женились и выходили замуж не по...
Эрик-Эммануил Шмитт. Оскар и Розовая дама iconДокументы
1. /Розовая лента.doc
Эрик-Эммануил Шмитт. Оскар и Розовая дама iconОдноглазый | разбойники Усатый | Хитрец Толстая дама Худая дама
Как я и ожидал, работа фотографа очень простая. Говоришь: «Сейчас вылетит птичка» — и нажимаешь на крючок. Однако в настоящее время...
Эрик-Эммануил Шмитт. Оскар и Розовая дама iconОскар Фельцман Андрей Вознесенский

Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов