Два письма Сережи Попова Письмо первое icon

Два письма Сережи Попова Письмо первое



НазваниеДва письма Сережи Попова Письмо первое
Дата конвертации30.06.2012
Размер266.68 Kb.
ТипДокументы

Два письма Сережи Попова


Письмо первое.


Голубчик Владимир, пишу я вам из Майкопа, Кубанской области, на другой день после освобождения моего тела из тюрьмы.

Расскажу, как я попал туда.

Последнее время я работал у Скороходова. Там я познакомился с очень интересным человеком — Львом Тониловым. Он был у вас, был в Ташкентской общине. Оттуда пришел в Пятигорск и к Скороходову. Мы решили итти на Сочи, к Сутковому, затем в Геленджик, Полтаву, Лисичанск, побывать у вас, Льва Николаевича, Булыгина, в Москве и Петербурге. Попутчиком нам явился Володя Шейерман с семьей и Григорий Цыганков.

Мы все вместе вышли из Майкопа по направлению к Туапсе. На первой почтовой станции Володя с семьей сел на лошадей и поехал. Григорий Цыганков, кажется, вернулся, а я и Лев пошли далее.

Ночевали в станице Апшеронке. На другой день, когда мы проходили мимо правления станицы Ходопси, то из правления выскакивает казачок и говорит: „Пожалуйста, на минуточку в правление". Входим, видим, сидит человек и говорит нам: „Ваши паспорты!"

— Нам не надо паспорта, мы в доме отца, весь дом Божий, все люди братья, — говорим мы.

Атаман смущается и говорит: „Я знаю, что все


115


братья, но как же, надо знать, как вас зовут, какой вы губернии?"

— Дорогой брат, — говорим мы. — Какие губернии? Какие паспорты? Все это мираж, самообман, призрак. Ничего этого не надо и ничего этого нет. Есть только дом Божий, весь мир, все люди братья, дети Божии.

Атаман смущается и говорит, видя книги:

— Дайте книги, какие у вас есть.

Мы дали. У нас было несколько книг Льва Николаевича. Жизнь греческих мудрецов, книга Балу „о непротивлении злу насилием" и индийская философия Иога.

Атаман смотрит на философию и не понимает. Потом говорит:

— Надо позвать батюшку, может быть, он знает эти книги.

Позвали. Влетает батюшка и сразу буркнул нам: „Ваши паспорты".

— Для Бога не надо паспорта, — говорим мы.

Священник *) смущается и говорит: „Я знаю, что не надо, но нам надо, я спрашиваю у вас паспорт".

— Значит, вы не верите в Бога, а верите в мертвую бумагу, — говорим мы.

Священник краснеет до корней волос, упер глаза в философию Иога и бессмысленно поворачивает страницы.

Затем атаман и священник в смущении уходят. Немного погодя приходит атаман и говорит нерешительно писарю: „Надо отправить на распоряжение атамана отдела".

Писарь берет книги, прикладывает печать, и два добрых парня, взяв ружья на плечи, ведут нас по направлению в Майкоп.

—————

*) В письмах Сережи священник называется „попом".



116


Ведут, не зная зачем, повинуясь мертвой бумажке, которую написал писарь Ходожинского атамана, и так до самого Майкопа эти добрые люди, забыв разум, совесть и повинуясь бумажке, гонят нас, своих братьев, и так везде.

Приходим в станицу Апшеронку. Воскресение; собирается народ. Мы сидим на ступенях правления. Нас спрашивают: какой губернии?

Мы говорим: „Братья, губерний нет, это самообман. Весь мир дом Божий, все люди братья, дети Божии".

— Вы говорите, что все братья, — говорят они, — а вот как же *) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

— Богу и маммоне служить нельзя.

В толпе шепчутся („слышите, говорят, служить не надо"), потом обращаются к нам: „ Как же, ведь вот мы присягаем, значит, надо служить".

— А Евангелие читали? — говорим мы. — В пятой главе Матвея, в нагорной проповеди, Христос прямо и ясно говорит: Никогда никому ни в чем не клянись. Не клянись вовсе. Какая же может быть присяга, ведь вы через минуту можете умереть, жизнь не принадлежит вам, и вы не можете не только отдать ее, кому бы то ни было, но даже ни одного волоса сделать белым или черным. Нет, братья, вас ужасно обманывают, вас заставляют делать на Евангелии как раз противное евангелию. Опомнитесь, братья!

В это время подходит к нам человек и говорит: „Пойдемте". Приводит нас к какой-то двери. Отворяет, впускает, затворяет. Мы находимся в полной темноте и чувствуем духоту и вонь, сидим некоторое время на скользком полу. Брат Лев воз-

—————

*) Выпускаем три строчки по цензурным соображениям.


117


мущается и начинает стучать в дверь и звать: „Люди, братья, кто здесь есть?" Я говорю: „Лева, что ты, ведь мы сами пришли сюда, это наука, в другой раз не пойдем, и если им надо будет, они сами внесут наши тела, куда им угодно. Дух свободен везде и не зависит от формы".

(Потом Лев говорил мне, что это был соблазн, паденье, но это очень хорошо, это наука для нас.).

На зов приходят и говорят: „Что надо?" Лев говорит: „Позовите того человека, которого вы называете атаманом". Уходит.

Приходит атаман и говорит: „Что надо?"

— Дорогой брат, говорить Лев, — верите ли вы в Бога?

Атаман смущается и говорит: — „Верю".

— Зачем же братьев своих сажаете в темницу?

Атаман очень смутился, стал ругать сторожей, зачем они посадили нас в темную, и нас переводят в светлую.

Немного погодя приходят два парня с ружьями и ведут нас, ведут против желания, не зная зачем, но все-таки ведут, повинуясь мертвой бумажке. Приводят в станицу Прутскую. Здесь встречают нас, как террористов, обыскивают, отбирают от меня даже лапти, чтобы я не повесился на веревочках, которыми подвязываю их. Толкают нас в душную комнату и отдают наши тела во власть мириадов клопов.

Поздно вечером отворяют и входит атаман с любопытными.

— Откуда вы? — говорит он.

— Тот, кто нас привел, знает, откуда мы, обратитесь к нему, — говорим мы.

— Ну, все-таки, какой вы губернии? — говорит он.


118


— Брат, весь мир дом Божий, все люди братья, все дети одного отца.

— Я это знаю, но все-таки нужен же закон гражданский?

— Брат, все, что есть хорошего в законе гражданском, все то есть в законе Бога; нет только зла, которое разделяет людей братьев; ведь Христос сказал: „Я пришел не нарушить закон, но исполнить закон вечный, закон Бога". Как все прекрасно кругом в природе! зачем же мы, разумные люди, нарушаем эту гармонию? Нет, брат, одно из двух: или закон Бога или закон человеческий, гражданский.

Атаман уходит, и нас затворяют.

Утром приходят добрые парни с ружьями на плечах и ведут нас на станицу Курджуйскую. Дорогой мы говорим им: „Зачем вы идете за нами? Ведь вы не хотите, вам жарко, пусть тот, кто хочет нас отправить, идет сам. Скажите ему: „Ты хочешь их отправить, так и отправляйся сам". Ведь у каждого человека есть совесть, разум свой. Зачем же вы не слушаетесь их, а слушаетесь прихоти всякого человека, который скажет вам: „Идите туда-то, делайте„то-то". Вспомните, что вы сыны Божии. Не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить".

Приводят в Курджуйскую. Много народа идут посмотреть на нас.

Здесь узнал про нас учитель и захотел поговорить с нами. Он оказался знаком с Скороходовым, принес нам всякой еды и сидел у нас долго вместе с женой и детьми, Это было в субботу.

На другой день нас не повели, а оставили, по случаю воскресенья, на день. Обращались хорошо, даже водили купаться.


119


Попросили мы Евангелие, дали нам. Лев стал читать нагорную проповедь. Объяснил первую заповедь Христа: „Не сердись", вторую: „Не блуди", и я третью: „Не клянись вовсе" и говорил: Христос ясно сказал: не присягай, а вы говорите: присяга. Нельзя служить присяге и Богу.

В это время вошел атаман (он все слышал из-за стены) и говорит: „Господа, пожалуйста, разойдитесь, вы мешаете им отдыхать". И нас заперли на замок.

Утром в понедельник нас повели, наконец, в Майкоп, к атаману отдела.

Приходим, подходим к столу, видим — там сидят разные чиновники, спрашивают у нас, как звать, какой губернии.

— Я сын Божий, — говорю я.

— Как так? — говорят они.

— Братья, — говорю я, — поймите, что губерний нет, паспортов нет, границ нет; все это мираж, самообман, мыльный пузырь. Весь мир дом Божий. Поймите, что жизнь только в Отце, вне Отца нет жизни, вне Отца смерть.

Забегали чиновники, не знают, что делать, теряются. Что-то глубоко, глубоко в их совести говорить им, что это так, что все люди братья, весь мир дом Божий, все дети одного Отца. Что если все братья, то не надо ни этого правления с его чиновниками, ни всего того ужасного зла, которое разделяет людей братьев и делает их чиновниками, машинами.

Обращаются и ко Льву: „Как вас звать, какой губернии?"

— Братья, — говорит Лев, — разве это важно, разве это нужно? Ну, называют меня Львом Тониловым и говорят, что я из Каменец-Подольска. Но ведь я не знаю, где я родился, не знаю, родился ли я?


120


Нет, братья, все это отдаляет, все это затемняет истину. Нужно только одно: познать истину, и истина сделает нас свободными; истина же в том, что все люди братья, весь мир дом Божий, все дети одного Отца. Вспомните только это, живите в любви, забудьте все остальное и будет царство Бога, царство мира.

Входить атаман и говорит: „Как вас зовут, какой вы губернии?"

— Я сын Божий, — говорит Лев.

— А такую птичку в клетку! — кричит атаман и уходит.

Чиновники записывают: „Лев Тонилов из Каменец-Подольска", и атаман решает отправить его этапом в Каменец-Подольск.

Хотят и меня отправить туда же, но потом решают отправить меня к следователю для привлечения к ответственности по обвинению в бродяжничестве и умышленном укрытии родства.

Приходит конвой, и нас ведут к следователю. Здесь Льва уводят в тюрьму, а меня оставляют.

Следователя нет дома. Письмоводитель идет дать телеграмму, а меня уводят в участок, до прибытия его.

Приводят. Бросаются ко мне городовые, обыскивают и спрашивают: „Какой губернии?"

— „Мир дом Божий, губерний нет, все люди братья.

— Неделю подержим голодом, тогда скажешь, какой губернии, — говорят они.

Потом ведут в участковую тюрьму. Здесь я нахожу двух людей. Мне дают хлеба и арбуза, воздух в камере отличный, камера большая, клопов нет, я очень доволен.

Вечером зовут к приставу. Вхожу. Вижу — сидит за столом околоточный, и начинает кричать:

— Какой губернии?


121


— Я сын Божий, губерний нет, весь мир дом Божий, все люди братья, — ответил я.

Он начал страшно ругаться и выдергивал и вдергивал револьвер, думая нагнать на меня животный страх.

— Опомнись, что ты сердишься, ведь мы братья, — говорю я.

Тогда он подошел к телефону и говорит куда-то: „Здесь привели ко мне какого-то душевно-больного".

Ему что-то отвечают. Он говорит: „Слушаюсь", и велит городовому вести меня к следователю.

Он еще не приехал, и меня ведут обратно в участок.

Только через три дня, 6 августа, ведут меня к следователю (он приехал).

Приходим. Вижу молодого человека и по обращению догадываюсь, что письмоводитель уже рассказал ему обо мне. Он говорит: „Хотите вы мне ответить на некоторые вопросы?"

— Конечно, как же, ведь мы братья, — говорю я.

— Ну, хорошо, вот я вас попрошу подписать следующую бумагу.

— Как же подписать? — говорю я. — Вы меня не поняли. Ведь в каждом человеке есть два существа. Одно слепое, чувственное, едящее, пьющее, смертное, а другое — зрячее, разумное, любящее, вечное. Это-то вечное существо и есть Бог, оно-то и дает жизнь всему, им-то я и хочу жить, а для него не надо ни подписей, ни паспортов, ни губерний, ни губернаторов, а нужны люди-братья, живущие в мире, в доме Божием, как дети одного Отца.

— Ну, хорошо, это так, — говорит он; — но от того, что вы это говорите, я не переменю своей жизни, но одно прошу вас: ведь Христос любил всех и говорил: „братья, любите друг друга", так вот я


122


вас прошу, если у вас есть любовь к ближнему, подпишите эту бумагу, проявите любовь.

Я подписал: „Сын Божий, по телесной оболочке называемый людьми С. Попов".

В бумаге было написано: „Обвиняемый, следуя высшим Божественным законам, идущим вразрез с законами человеческими, не может иметь паспорта и определенного местожительства".

— Ну, спасибо, — сказал следователь и тяжело вздохнул.

Потом, желая и с своей стороны проявить любовь, говорит: „Погодите, я сейчас", накидывает пальто и уходит. Приходит и говорит: „Подите к прокурору, может быть, он вас отпустит.

Приходим. Вижу на дворе масса голубей. Прокурор кормит их. Ну, думаю, добрый. Глянул он на меня и говорит городовому: „Для таких у меня места нет: „Как тебя звать, какой губернии? Ты Сергей Попов? "

— Я сын Божий, — говорю я. — Все люди братья.

— Я знаю, что все братья, — говорит он.

— Это только и нужно, — говорю я, — откиньте все остальное, живите по-братски, и ничего больше не надо.

— Последний раз говорю тебе, — кричит он, — ты Сергей Попов?

— Я сын Божий, — говорю я.

— Тогда в тюрьму! — кричит прокурор. Пишет письмо следователю и меня ведут туда.

Следователь читает письмо и говорит: „Прокурор иначе посмотрел на это дело. Придется вас в тюрьму". Затем вздыхает и говорит: „Может быть, у вас есть здесь кто-нибудь? Могли бы взять вас на поруки?"

— Есть Скороходов, — говорю я.

— Я его вызову, — говорит следователь, записывает адрес, и меня ведут в тюрьму. Приводят.


123


Обступают меня надзиратели, спрашивают: „Какой губернии?"

На меня находит животный страх, думаю, бить будут.

Я говорю: „Называют меня Сергеем Поповым, говорят, что я из Петербурга".

Тогда велят раздеваться, дают белую шапку, бушлат, подушку, матрасик, легкое одеяло и ведут.

Приводят на двор. Лев и арестанты встречают меня, ведут в камеру, угощают, кто чем может. Один несет арбузика, другой хлебца; отношение братское, хорошее.

Лев мне рассказывает, что его встретили очень недружелюбно. Лев имеет длинные волосы, большую бороду, ходит босой, без шапки, ест только хлеб, овощи, фрукты; так вот, приняв его за попа, арестанты закричали: „Попа привели, попа привели, давайте ему драть волосы!" и в миг окружили его.

Но он им любовно рассказал все, как было, и они сердечно пожалели его, накормили и относятся с большим уважением.

Лев вначале отказался от всего казенного, пошел, лег под нары и там лежал. Вечером бывает поверка, арестанты строятся, с ними здоровается начальник, они отвечают все в раз и их считают. Лев же лежал под нарами и на вопрос: „Что ты не строишься?" отвечал: „Мне и здесь хорошо, я отдыхаю".

Меня привели уже вечером. Ночь я провел на матрасике, вместе с Львом. Клопы и блохи не давали нам спать.

Лев говорил мне о голодовке, которую можно провести, но я сказал, что можно, но зачем? Вот в полдень дают мясной борщ, так я не буду есть, а хлеб буду. Тогда и Лев взял овощи и хлеб,


124


борща же мы не ели. Многие спрашивали у меня, почему Лев ходит босой, без шапки, без кафтана.

Я говорил: „Ведь богат не тот, у кого много, а тот, кому ничего не надо. Лев богаче всех нас. Мы рабы своих потребностей, я раб шапки, лаптей. Лев же свободен от этого".

Вечером на поверках, когда все строятся, мы сидим и на вопрос: „Вы что не строитесь? отвечаем: „Мы живем своим разумом".

8 или 9 августа снимали с меня карточку и отправят ее в Петербург к мамаше и в охранное отделение.

10 августа пришел следователь, Скороходов и старичок Степан Зубков. Степан берет меня на поруки. Следователь говорил, что если мамаша признает карточку, то обвинение в бродяжничестве сходит на нет и дело — к мировому судье.

11 августа пришел Степан и Скороходов, и мое тело выпустили из тюрьмы.

Скороходов ходил к атаману и прокурору хлопотать о Льве, но безуспешно. Вероятно, пошлют этапом. Этап уходит 22 августа.

Чувствую, милый брат, что это с моей стороны падение, именно то, что я пошел на поруки. Истинный человек свободен и в тюрьме, а тот, кто раб своих страстей, тот везде не свободен. Познайте истину, и истина сделает вас свободными.

Не знаю, получил ли Лев Николаевич письмо. Я писал ему прямо из тюрьмы, в конце приписал и Лев немного. Письмо прошло через руки прокурора.

Относительно юбилея Льва Николаевича мне кажется, что у кого нет его духа, тому надо праздновать, а у кого есть, тому не надо. У кого креста нет в душе, тот вешает его на шею.

Желаю всего лучшего, что в вас самих.

———


^ 125


Письмо второе.


„Голубчики, братья! Не так давно я писал вам об освобождении моего тела из тюрьмы, и опять попал туда. Было дело так. Я приехал с хутора Скороходова вместе с сестрой Льва (о котором я писал вам). Скороходов вместе с нами заехал к одной знакомой и там оставил лошадей. Я и сестра Льва пошли на базар купить лапти, но не нашли их там. Недалеко от базара встречают нас два околоточных с городовыми и говорят мне:

— Подойди сюда, кто ты такой, какой губернии?

Я говорю: „Все люди братья, весь мир дом Божий, губерний нет, это мираж, самообман".

Тогда молодой околоточный хватает меня за плечо и кричит: „Ты что мне порешь ерунду? Где твой паспорт?"

— Мне не надо паспорта, — говорю я.

Он начинает кричать, ругаться и велит итти с ним в участок. Сестра Льва вступается за меня и говорит:

— Зачем вы трогаете человека? Здесь его многие знают. Он приехал с хутора Скороходова; это толстовец, родом из Петербурга. Оставьте, вы не имеете права толкать его.

— Голубчик, — говорю я, — пойми, что мы братья, ведь я вижу в тебе не полицейского, а брата.

Меня повели в участок, а сестра Льва пошла со мной. Приводят, выходит пристав и говорит:

— Ты откуда?

— Вот откуда, — и показываю направление, откуда меня привели.

— Ваш паспорт?

— Мне не надо паспорта. Паспорт — злое установление людей; для Бога не надо паспорта.


126


— Вероятно, революционер, — говорит пристав. — Покажите руки.

Смотрит на руки, рабочие ли они или нет. Потом говорит сестре Льва: — Откуда вы?

— Мы приехали с хутора Скороходова.

— А ваши паспорта?

— Мой паспорт остался на хуторе, я приехала посмотреть город и повидать здесь некоторых знакомых.

— Где вы остановились?

— Я не знаю фамилии, но так могу найти.

— Скороходов может удостоверить вашу личность?

— Может, мой паспорт у него на хуторе.

Тогда пристав велит околоточному итти вместе с сестрой Льва туда, куда она приведет, и привести Скороходова для допроса. Меня же обступают городовые, обыскивают, отбирают лапти, ремешок от штанов, отпарывают ленту у шляпы. Потом ведут в участковую тюрьму и затворяют.

Немного погодя, приходит околоточный и городовой. Околоточный подходит ко мне и говорит: „Какой губернии? Как зовут?"

— Все мы братья, все дети Божии, весь мир дом Божий, — говорю я.

Околоточный хвать меня по уху и кричит: „Как звать, какой губернии?"

— Все дети Божии, все братья, весь мир дом Божий, — говорю я. Тогда он хвать меня по другому уху.

— Говори (и страшно ругается), говори, какой губернии, как зовут?

— Голубчик, за что ты бьешь меня, разве я тебя обидел?

— Когда спрашивают, отвечай! — кричит он. — Какой губернии?

— Весь мир дом Божий, — говорю я.

Тогда он сволок меня с нар и начал бить.


127


Бьет, бьет, потом начинает кричать: „Отвечай!" и страшно ругается и опять бьет.

Городовые говорят: „Довольно для первого раза".

— Нет, я выбью из него (?), он мне скажет, как зовут и какой губернии, — говорит околоточный.

Наконец, он устал и говорит: „Он сумасшедший, от него ничего не добьешься", оставляет меня и уходит.

Сестра Льва уходила с полицейскими, но Скороходова не нашли и пришла обратно. Ее посадили рядом, в женское отделение. На другой день приходит Лев (он тоже был выпущен из тюрьмы). Он догадался, что сестра его арестована. Когда он пришел, у него спросили паспорт.

Он отвечал: „Паспортов для меня не существует, весь мир дом Божий, все люди братья, все дети Божии".

Его арестовали. Немного погодя, меня ведут к приставу. Обращение его ко мне совсем переменилось. Он говорить: „Пожалуйста, садитесь. Вы — интеллигентный человек. Сейчас будет готов самовар, пожалуйста, пейте чай".

Потом пристав спрашивает: „Скажите, пожалуйста, ну, где вы родились, в какой губернии, как вас зовут?"

Я говорю: „Ведь это совсем не нужно, зачем это? Поистине ничего этого не существует, поистине весь мир — дом Божий, все люди братья, все дети Божии. Каждый человек чувствует в себе два течения. Одно слепое, чувственное, животное, а другое зрячее, разумное, то, что каждый называет совестью. Этот-то голос Божий, голос совести, говорит мне, что все люди братья, все дети Божьи, весь мир дом Божий".

— Но все-таки, — говорит пристав, — как же мне написать? Ведь мне надо. Я напишу, что вы не можете иметь никакого документа, но как же вас называют?

Я сказал: „Сергей Попов".


128


Тогда он написал: „Сергей Попов, следуя учению Христа, не может иметь никакого документа", и просил подписать. Я подписал.

Потом я говорю: „Вот молодой человек, околоточный, побил мое тело и хотел этим вынудить от меня, чтобы я сказал то, что поистине не существует. Но ведь он только выгонял из меня животный страх. Боли почти не было никакой, а страха стало меньше, и я стал свободнее. Ведь то, что воистину мое, того никто не может взять от меня. Никто не может взять от меня душу, волю, разум, а жить разумной волей — великое счастье. Освобождаться от требований телесности, материальности, сделать из тела покорного слугу духа — это приближение человека к духовной свободе. Полное же освобождение, смерть телесности есть духовная свобода. Поэтому я не хочу жить тем, что делает человека несвободным, я хочу избавиться от рабства, хочу воспитать в себе наибольшую кротость, смирение, любовь.

„Передо мной прежде стоял идеал вещественный, внешний. Для достижения его я находил много препятствий, а главное — видел эти препятствия вне себя, в особенности в других людях, и потому осуждал людей. Когда же стал познавать, я понял, что то, что вне меня, то от меня не зависит, что идеал должен быть не вещественный, внешний, а внутренний, духовный, и между ними огромная разница. Я понял, что идеал для меня в своей душе, в проявлении, воспитании в себе Божественных свойств, и что препятствия к достижению этого идеала во мне же. Я же, в каком положении бы ни был, должен итти к этому идеалу, устраняя, разрушая все препятствия, стоящие между мною — частью и цельностью — Богом".

Пристав говорит: „Хотите, я составлю протокол, и околоточного привлекут к ответственности".

— Зачем это? — говорю я. — Ведь Христос устана-


129


вливает закон прощения, любви. Привлекать к ответственности надо совесть его, а как это делать, Христос говорит: „Ударившему тебя по щеке, подставь другую". Надо тому, кто обидит, сделать как можно больше добра, чтобы устыдить его, наказать совесть, заставить страдать ее.

Потом позвали Льва. Пристав написал ему то же самое, и он подписал.

Потом нас повели к полицеймейстеру, также и сестру Льва и еще одного брата Костю (он работал у Скороходова и пришел вместе со Львом в участок). Полицеймейстера не было, и нас повели в участок, до следующего дня. На другой день нас приводят к полицеймейстеру. Сначала он дает проходное свидетельство сестре Льва, потом Косте. Меня же и Льва хотят отправить обратно в участок, так как мы говорим, что губерний и паспортов нет, это самообман, весь мир — дом Божий. Сестра Льва стала просить полицеймейстера, чтобы он дал и Льву проходное свидетельство в Ясную Поляну. Он дал, и она взяла.

Меня же уводят в тот же участок, в котором я сидел в первое заключение. Здесь меня запирают в участковую тюрьму. Здесь 8 человек заключенных. Сначала относятся недоверчиво, потом, когда я рассказал как все было, они стали относиться очень хорошо, дали мне одеяло, делились всем, что им приносили. Спрашивали, отчего я не ем мяса.

Я говорил: — Все живое хочет жить и страшится страданий смерти, и я не в праве отнимать жизнь, ведь я не могу ее вернуть, что цель моя любить все живое; что так же, как я скажу, что все для меня, также можете сказать и вы, и птица, и рыбы, и червячок, что все для него. Все хочет жить.

На другой день в полдень приходить товарищ прокурора и спрашивает у каждого, за что кто си-


130


дит. Ему отвечают. Спрашивает и меня: „За что вы?"

Я говорю: — Помните, меня уже приводили к вам во двор, еще я вам сказал, что все люди братья, весь мир — дом Божий, все дети Божии. Вы тогда велели отправить меня в тюрьму, Теперь также я шел по площади и встретился с околоточными. Они спросили: кто ты такой, какой губернии? Я сказал, что все люди братья, весь мир — дом Божий. Они взяли меня и посадили.

— Вы, кажется, на поруках? — сказал он.

— Да, — отвечал я.

— Сколько вы дней уже здесь?

— Три или четыре, — сказал я.

Тогда он ушел. Заключенные обступили меня и спрашивают, почему я не встал, когда вошел прокурор. Я говорил: — Ведь все же братья, все дети одного отца — Бога.

— Но за это могут наказать, куда-нибудь сослать, — говорят они.

— Ну, что же, везде люди братья, весь мир дом Божий, да и везде может случиться, что кто-нибудь побьет, ранит и даже умертвит. Но все это он может делать с телом, ведь оно не мое, так каждый, кто захочет, может уничтожить его. А вот разумную волю никто не может взять; вот это-то и есть моя собственность, также мысль. Кто может взять ее от меня? А ведь все начинается в мыслях. Прежде чем я говорю и делаю, я мыслю. Значит, дела мои — это мои мысли. Я — это мое мышление. Это тоже моя собственность. Никто не может меня заставить мыслить и делать так, как хочет, он. Например, берут молодого парня, приводят его в город и заставляют присягать и учиться убивать, делаться солдатом. Если только парень поймет, что присяга есть зло, что, предостерегая от этого зла.


131


Христос прямо и ясно сказал: „никогда никому ни в чем не клянитесь вовсе"; если только он это поймет, то откажется от присяги и не будет служить солдатом. Никто не может взять его истинной собственности — разумной воли.

— Да это так, но что можно сделать одному? — говорят они.

— Голубчики, очень много можно сделать, и не только много, но все можно сделать. Кто же, как не я, могу познать самого себя. Кто, как не я, знаю свои мысли. Ваших мыслей, что вы думаете, я не знаю. Свои же мысли я знаю, это мое, это я сам. Все же, что вне меня, то не я и не зависит от меня. Тело могут замучить, умертвить, но душу никогда. Она бессмертна. Поэтому каждый человек может сделать самого себя лучше. Только надо отставать от внешности. Надо стараться видеть в каждом человеке брата, сына общего Отца, проникать до души, несмотря на телесную оболочку. Целью, путеводной звездой, должно быть не вещественное, внешнее, а внутреннее, духовное. Для достижения духовного идеала сам человек своей внешностью служит препятствием, и потому никого не надо обвинять, а только себя.

На другой день утром зовут меня к приставу. Вхожу, там сидит пристав, три околоточных и сборщик податей. Один из околоточных (тот самый, который угрожал мне револьвером перед первым заключением) говорит: „А, Сережа, опять к нам пришел, не хочешь ли покурить?" и подает мне папиросу.

— Нет, не надо, — говорю я, — в табаке яд никотин, от него страшный вред, как для себя, так и для других, особенный же соблазн для детей".

———


132


Тут в разговор вступает сборщик податей, который начинает порицать Л. Толстого за то, что он только проповедует, а сам „ничего не делает". Сережа защищает Толстого и, в свою очередь, обвиняет науку и искусство,

— Да, милые, — говорит он — посмотрите, что люди растят, о чем хлопочут; все, что люди называют наукой, техникой, художеством, все это процветает, только один чудный росток любви забыт. Забыто то, что должно было бы быть основой всего, азбукой жизни. Забыто семя Христа, и называют его именем ненужные, сорные семена.

— Но ведь нужна же наука, нужно же образование, — говорит сборщик податей.

— Первая наука для детей — это жизнь их родителей. Значит, надо делать самих себя лучше. Дети и будут учиться доброй хорошей жизни. Наука — это уменье жить разумно.

— Но, вот, вы без образования не могли бы итти так, как теперь идете, — говорит он.

— Нет, в гимназии я получил образование всех дурных, порочных наклонностей. Если бы я не бросил ее и пошел дальше путем этого образования, то я бы погиб или стал бы нравственным калекой, уродом. Важно не количество, а качество знаний. Если образование не делает из ребенка (маленького животного) человека, не делает его добрым, то это не истинное образование. Все, что выдается за образование, все это, как сорная трава, заглушает то, что воистину нужно: разумную, добрую жизнь. Все, что называют наукой, искусством, все это, как основанное не на камне, не на разумной жизни, не имеет твердого основания и потому не устоит, не имеет религиозной основы. Каковы люди и общество, такова и наука, жизнь, таков и цвет общества — искусство. Все дело в том, каковы


133


люди сами. Прогресс научный, художественный огромен, но он подобен огромной башне, из-под которой вынуто основание. Вот-вот и она упадет и разобьется вдребезги. А прогресса нравственного религиозного очень мало, а ведь только религия дает смысл жизни; дело же науки суметь приложить этот смысл к жизни, суметь устроить жизнь разумно. Глядя трезво на жизнь, нельзя и пользоваться всем тем, что дает наука и искусство, так как без руководства нравственного пользование всем этим приведет к пропасти. Так постепенно, твердо очищаясь нравственно, человек может сделать свою жизнь лучше и быть наукой для своих детей и вообще для всех людей.

— Ну, а как же, вот у вас будут дети, ведь нужно же и их выучить?

— Ну, что же, я сам им наука. Значит, я сам должен сделать себя как можно лучше, а никак не отдавать детей в руки палачей нравственности. Учить детей надо, имея примером хорошего, идеального человека, а не приспосабливаться ко вкусам пустого общества. Для меня такой чудный хороший человек был Христос, и потому, я думаю, что родителям, желающим образовать из своих детей человека, надо жить жизнью Христа и взять за основу воспитания заповеди Христа. Я сам думаю провести жизнь целомудренно, так как семейная жизнь служит препятствием, соблазном для жизни в Боге. Брак — это грех против целомудрия; а распутство — грех против брака. Конечно, если только я не в состоянии буду жить целомудренно, то один выход — это брак, т.-е. взаимное согласие двух людей различных полов иметь детей только друг от друга. Если же человек, живя нецеломудренно, не вступает в брак, то такой человек — несчастный урод.


134


— Но мне кажется, — говорит сборщик податей, — каждый человек непременно должен жениться; иначе, если все мы будем жить целомудренно, то род человеческий прекратится.

— Голубчик, зачем вы заботитесь о роде человеческом, позаботьтесь о себе; ведь вы только себя самого можете знать. Зачем заботиться о том, что вне вас, оставьте это на волю Божию. Попробуйте жить целомудренно, не заботьтесь о других, а заботьтесь о том, чтобы в вас, как в частице рода человеческого, было как можно больше любви, кротости, смирения и тогда вы узнаете, что брак это есть похотливое, затемняющее истину, порабощающее дело. Сейчас же вместе с браком всплывают различные семейные интересы, встающие и заслоняющие Божеское. Появляется животная семейная любовь, стоящая выше любви человеческой, братской, Божеской. Поскольку человек отдается Богу, постольку узы семейные отпадают от него, для него тогда все люди братья, все дети одного Отца, весь мир дом Божий.

— Тогда, если вы хотите жить целомудренно, то лучше всего поступить, как скопцы; иначе очень трудно прожить.

— Нет, брат, поступать, как скопцы, это значить уродовать свое тело, значит итти против воли Бога. Отец мой не плоть, а дух, но я создан духом во плоти, говорил Христос, когда на него находило искушение избавиться от плоти. Да если человек и поступит, как скопцы, то он все-таки не избавится от дурных похотливых мыслей. Не нужно уродовать своего тела, но надо отгонять от себя все порочные похотливые мысли и жить добрыми хорошими мыслями.

Поговорили мы так, и меня отвели в камеру.

На другой день рано утром камеру открыли. Начали там все чистить и ждали весь день


135


прокурора. Заключенным сказали, чтобы называть прокурора „ваше превосходительство". Но он не приехал. С этого дня камера была постоянно открыта, там переделывали печки.

Я сошелся с одним городовым. Он мне принес книгу профессора Тихомирова о бессмертии души и Евангелие. Мы сели на бревнушке на дворе, и я стал читать нагорную проповедь. Городовые и заключенные обступили нас и слушали. Я прочел первую заповедь Христа — „не сердись", — вторую — „не блуди", — третью — „не клянись вовсе", — четвертую — „не противься злому" и пятую — „любите врагов ваших", и объяснил.

Они поняли и были очень взволнованы.

— Вот видите, какое было бы счастье построить жизнь на этих заповедях.

— Да, только трудно, теперь не то время, — говорят они.

— Голубчики, чем же трудно? Ведь это только так кажется, потому что люди сжились с соблазнами, но стоит только отрезвиться, вспомнить, кто мы и какое наше назначение и начать жить по заповедям Христа, неся по доброй воле его крест, тогда увидите что бремя его не тяжко, но радостно и легко.

— Кто знает, как, — говорят они. — Вот, Сережа, поступай к нам в городовые, теперь как раз нужно одного, ты бы мог много нам помочь.

— Нет, спасибо, зачем же мне поступать? Нужно иметь в душе крест. Кто чувствует пустоту духовную, тому нужно что-нибудь внешнее. У кого креста нет в душе, тот вешает его на шею. Спасибо, братья. Надо братьями быть, а не городовыми.

Так постепенно потекла моя жизнь в тюрьме. Иногда мы пилили дрова на дворе. Отношение очень хорошее. Заключенные делятся всем, что им приносят. По вечерам городовые зовут меня в казарму, угощают чаем. Старший из городовых говорит:


136


— Вот, Сережа, страшное зло у нас: почти все городовые пьют водку, прямо не знаю, что делать.

— Одно, что вы можете делать, — это не участвовать с ними, не пить самому и всячески разъяснять им об ужасном вреде водки. Ведь все это является вследствие душевного беспорядка. Привести в порядок свою душу, жить по-Божьи — и тогда не понадобится ни служить городовым, ни пить водку.

Так изо дня в день проходила моя жизнь. Иногда приходил сборщик податей и все обвинял Льва Николаевича, мне же говорил:

— Трудно тебе, Сережа, будет жить так, как ты хочешь, ничего у тебя из этого не выйдет, да и радости никакой... Зачем ты изнуряешь себя? Мяса не ешь. Зачем ты тоже идешь против воли Божией? Раз ты создан телесно, то не надо и изнурять себя.

— Голубчик, не заботься о моем теле, я нисколько не изнуряю его. Я только не хочу быть рабом своих потребностей, хочу освободиться от лишних желаний. Ничего не желать — это счастье 1), и потому приближаться к этому есть большая радость.

— Брось всю эту дурь, — говорит пристав, — живи, как все живут, и ты будешь хорошим товарищем.

— Нет, я хочу итти за Христом, — говорил я.

Как-то незадолго до освобождения пристав сказал мне:

— Сережа, полицеймейстер сказал, что на-днях выпустит тебя.

В участке был еще очень хороший молодой человек, готовящийся в околоточные. Он мне все говорил:

— Поезжай, Сережа, к маме. Зачем доставляешь ей столько страданий?

Накануне освобождения пришел Скороходов и

—————

1) Курсив наш. А. П.


137


принес мне письмо от мамаши. Он сказал, что от прокурора есть предписание выпустить меня, но что многие недовольны, что я наделал очень много хлопот.

Утром в день освобождения зовут меня к приставу и спрашивают:

— Ну, скажите, какой вы губернии, где ваша мамаша, чей вы сын, кто был ваш отец?

— Зачем все это? — говорю я. — Это мираж, самообман. Истина говорит, что все люди братья, весь мир дом Божий, все дети Божии.

— Как же, так, — говорят околоточный и пристав, — нужно же нам написать, полицеймейстер требует. Иначе могут думать, что ты скрывающийся преступник, и могут сослать куда-нибудь.

— То, что мое, того никто не может взять от меня и никто не имеет власти надо мной... Для христианина нет ни правительств, ни судов, ни полиции, ни границ, ни паспортов. Христианство и государство с его механизмом не совместимы.

— Ты говоришь, не надо судов, полиции, — говорит пристав, — но кто же будет наказывать преступников?

— Голубчики, наказание есть понятие, из которого начинает вырастать человечество. Что такое преступник? Что он преступил? Еще больший преступник тот, кто нарушит закон любви, прощения, кто наказывает своего брата. Ведь по закону Христа надо не наказывать, а прощать. Противиться злу надо не злом, а добром, прощением. Злом нельзя пресечь зла. Все порождает себе подобное. Зло порождает зло. Только добро может уничтожить зло. Например, людей, развращенных праздностью и дурным сообществом, сажают в самую полную праздность и в самое дурное сообщество, в тюрьму. Разве это исправляет?

— Да это так, — говорит пристав, — но представьте


138


себе, вас человек начинает бить. Ну, что же, ему прощать?

— Конечно, весь закон Христа в этом. Ударившему тебя по одной щеке, подставь другую. Если кто вас ударит, то вы простите ему. Может быть, он и еще раз ударит, но вы все-таки простите. Только таким образом и можно уничтожить зло. Иначе что же выйдет? Если он вас хватит по уху, сделает зло, вы ему ответите тем же, зло возгорится, как от искры пожар, дело дойдет до убийства и погубит вас обоих.

— Не знаю, зачем его держать? — говорят они.

— Голубчик, кто же держит, ведь вы же держите, вы да городовые.

— Это дело не наше, полицеймейстер приказал нам держать!

— Голубчики, ведь у полицеймейстера только две руки, два глаза, он сам по себе. Как же он может держать меня? Нет, вы держите. Откуда у полицеймейстера столько рук, глаз; все это ваши глаза, ваши руки. А главное, если вы своей совестью сознаете, что не за что меня держать, то зачем же вы делаете противное своей совести, зачем вы отдаете настоящую свою собственность, свой разум, совесть? Ведь это Божье, этого нельзя отдавать.

Все они очень взволнованы. Пристав вздыхает и говорит: „Ну, иди, ходи по двору".

В это время мне приносит милый старичок Степан Степанович обедать. Я обедаю.

Только что кончил обедать, зовут опять к приставу. Вхожу, вижу пристав стоит у телефона и разговаривает с полицеймейстером.

Пристав мне говорит: „Вот тебя решают выслать в Иркутскую губернию".

— Ну, что же, — говорю я, — везде люди братья, весь мир дом Божий.


139


Пристав говорит по телефону: „он говорит, что ему все равно, везде люди братья". Некоторое время молчание. Потом полицеймейстер говорит что-то приставу, а он говорит мне: „Куда ты хочешь, чтобы тебя отправили?"

— Мне все равно, — говорю я.

— К мамаше хочешь?

— Хорошо, — говорю я.

Пристав говорит полицеймейстеру: „Он соглашается". Опять молчание. Потом полицеймейстер что-то говорит приставу, а он мне говорит: „Если ты выйдешь из Майкопа, то полицеймейстер выпустит тебя".

— Хорошо, я пойду в станицу, — говорю я.

Пристав полицеймейстеру: „Он соглашается".

Полицеймейстер что-то отвечает, и пристав говорит мне: „Ну, иди, собирай вещи".

Я иду в камеру. Рассказываю обо всем, отдаю книги городовым и прощаюсь. Заключенные и городовые сердечно желают всего хорошего. Я иду, меня подзывает пристав и говорит:

— Сережа, вот возьми на хлеб, — и дает серебряную монету.

— Нет, спасибо, — говорю я, — меня здесь кормили и сейчас я только что пообедал: не надо. До свидания, — и ухожу.

В Майкопе нахожу Скороходова и с ним еду на другой день на хутор и здесь работаю. У них пахота теперь, ломка кукурузы. Сегодня, 29 сентября, пришел в Майкоп и пишу вам письмо.

Да, голубчики, все это я предвидел еще, когда бросил гимназию. Знал, что всего надо ожидать и быть готовым на все и ко всему установить самые лучшие братские отношения. Все это для меня наука и рост. Я понял, что никуда не надо ездить, от себя не уйдешь, ничего не надо искать вне себя. Надо очи-


140


щать самого себя и свою совесть и тогда, если свет будет во мне, то он будет светить. Да, только в Боге надо искать всякой опоры, а он в каждом человеке. Значит, жить общим Богом, любовью — это и есть совместная работа. Ищите прежде всего царствия Божия и правды его, говорил Христос. Царствие Божие внутри вас есть. Будем же жить правдой Божией, чтобы не только Бог был в нас, но и мы пребывали бы в Боге. Желаю всего лучшего, что в вас самих".


Сергей Попов.


———


141


Пругавин А.С. "Неприемлющие мира". М., "Задруга", 1918.




Похожие:

Два письма Сережи Попова Письмо первое iconДействие первое комната в квартире Семена Семеновича. Ночь. Явление первое
Молодой человек — глухой, Зинка Падес­пань, Груня, хор цыган, два официанта, модистка, портниха, два подозрительных типа, два мальчика,...
Два письма Сережи Попова Письмо первое iconДокументы
1. /Метод письма 9 кл в Рособрнадзор/Алгебра метод письмо 2008 9 кл ок.doc
2.
Два письма Сережи Попова Письмо первое iconДокументы
1. /Метод письма 9 кл в Рособрнадзор/Алгебра метод письмо 2008 9 кл ок.doc
2.
Два письма Сережи Попова Письмо первое iconДокументы
1. /Метод письма 9 кл в Рособрнадзор/Алгебра метод письмо 2008 9 кл ок.doc
2.
Два письма Сережи Попова Письмо первое iconДокументы
1. /Метод письма 9 кл в Рособрнадзор/Алгебра метод письмо 2008 9 кл ок.doc
2.
Два письма Сережи Попова Письмо первое iconМетодическая разработка проведения урока написания письма в 5 классе Тема урока: «Письмо»
Цели урока: организовать деятельность учащихся по изучению и первичному закреплению правил написания письма, обеспечить у школьников...
Два письма Сережи Попова Письмо первое iconДокументы
1. /Два письма.doc
Два письма Сережи Попова Письмо первое iconДокументы
1. /Два письма.doc
Два письма Сережи Попова Письмо первое iconКто платит 100 евро за регистрацию и 10 евро за прочтение письма?
Я веду несколько сайтов в Интернете, в том числе и пишу статьи на тему «как заработать». Не только в Интернете, вообще. И на письма...
Два письма Сережи Попова Письмо первое iconАкция «Письмо водителю»
«Напиши письмо водителю». Акция уникальная возможность обратить внимание водителей и юных пешеходов на необходимость соблюдения правил...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов