Свободное слово №17-18. Народ и господа icon

Свободное слово №17-18. Народ и господа



НазваниеСвободное слово №17-18. Народ и господа
Дата конвертации30.06.2012
Размер121.53 Kb.
ТипДокументы

СВОБОДНОЕ СЛОВО № 17-18.


Народ и господа.


Нам очень часто приходится выслушивать жалобы на невежество простого народа, не понимающего и не умеющего ценить забот образованных людей, пекущихся о его благе. Народ, говорят нам, не только не чувствует никакой благодарности к заботящимся о его благоденствии господам, но, напротив, настроен против них и готов воспользоваться первым удобным случаем, чтобы проявить свое враждебное отношение погромами или побоями, или даже убийствами. Как пример приводятся: то уличные избиения молодежи направленными полицией босяками, то разгром помещичьих усадеб, то убийства врачей во время волнений, вызванных холерой и т. п.

Как бы ни казались убедительны приводимые примеры, нельзя не видеть, что они далеко еще не могут служить неопровержимым доказательством всеобщего враждебного чувства народа к господам, а тем более никак не могут объяснить той непонятной разобщенности, которая существует между народом и господами.

Ведь несомненно, что среди так называемых господ существует немало людей, вполне искренно преданных интересам народа, отдающих все свои силы на борьбу за народное благо, и тем не менее эти люди ничуть не обеспечены, что в лихую минуту народ не смешает их в одну кучу со своими врагами.

Отчего происходит это странное явление?

Существует поговорка, что для того, чтобы хорошо узнать человека, надо с ним сперва вместе пуд соли съесть. Понятно, что для того, чтобы люди, отделенные друг от друга непроницаемой стеной взаимного непонимания, живущие в течение веков совершенно отдельной жизнью, чтобы люди, интересы которых постоянно приходят во враждебные столкновения, поняли друг друга, — необходимо преодолеть еще больше трудностей и препятствий.

Когда народ обвиняют в том, что он не понимает господ, желающих ему добра, невольно является вопрос: да откуда же ему взять это понимание? Прежде чем обвинить народ в недоверии или во враждебном отношении к господам, надо посмотреть на господ с той стороны, с какой смотрит на них народ. Надо взглянуть на них не тогда, когда они стоят на своих пьедестальчиках, принаряженные, припомаженные, и говорят хорошие слова, а взглянуть на них в их будничной обстановке в тех положениях, в которых народу приходится их чаще всего видеть и иметь с ними дело.

Для такого суждения у нас под руками имеется прекрасный материал в виде бесхитростных записок крестьянина, по условиям своей жизни имевшего с господами весьма продолжительные и близкие сношения. Крестьянин этот служил у разных господ и преимущественно был лакеем в знатных домах. А ведь известно, что перед лакеями господа не стесняются и их жизнь для лакея является ничем не прикрытым широким полем для наблюдения.

Впрочем, прежде чем ввести читателя в аристократические палаты важных господ, мы можем познакомить его с деревенскими господами, с которыми автору записок прежде всего пришлось иметь дело.


Автор записок родился в очень бедной крестьянской семье, которая принуждена была питаться кусками черствого хлеба, скупаемыми у нищих, так как своего хлеба не хватало и до половины зимы, а сторонние заработки были чрезвычайно скудны.

Шестнадцати лет автор записок поступил в работники к священнику. Это был первый господин, с которым ему пришлось познакомиться.

«Поступив за неделю до Пасхи, пишет наш крестьянин, я всю страстную неделю ходил с своим хозяином по приходу. Он давал в каждом доме разрешительную молитву на возможность заклания упитанного тельца и жрати его и на все то съестное, что запрещалось есть в течение постов. А я за ним ходил с корзинкой и носил яйца, которые он вместе с деньгами брал в каждом доме за разрешительную молитву.

«Так как священник давал разрешительную молитву на заклание упитанного тельца и в таких полуразрушенных ла-


29


чугах, в которых не было не то что упитанного тельца, но не имелось и курицы, то я и спросил однажды у священника: «кого же вы им, батюшка, разрешаете заклати и жрати, когда у них нет ничего?» Он же мне на это сказал, что это не его дело рассуждать про то, что у них есть или нет, а его дело прийти в хату прочитать молитву, получить деньги и яйца и идти домой...

«Недовольствуясь пасхальными, покровскими, рождественскими, крещенскими и великопостными хождениями по приходу для сбора хлеба, пирогов яиц и денег, священник вместе с нашим сельским пауком, т. е. кабатчиком, для своей и его выгоды одумал еще пристроить к нашей церкви новый придел и освятить его во имя святой Троицы. Через два года, хотя с большим трудом для прихожан, постройка эта была окончена и торжественно освящена... Священник сказал прихожанам непонятную для них речь о пользе этого вновь устроенного придела и в довершение всего обратился к ним с следующими словами: — Ну, православные, поздравляю вас с новым престольным праздником, — будете ли вы его праздновать или нет, это не мое дело, а с крестом я все-таки теперь по вашим хатам пойду и плату за это назначаю такую же, как и в другие праздники: т. е. 15 к. деньгами, два пирога и ковригу хлеба с каждого домохозяина».

Таково было первое знакомство представителя народа с представителем господ. Трудно думать, чтобы из этого знакомства крестьянин мог почерпнуть чувства любви или уважения к господам.

Но ничего кроме чувства глубокого презрения и злобы не мог он почерпнуть и из второго знакомства. Второе знакомство в сущности можно было бы назвать знакомством косвенным. Дело в том, что автор записок поступил служителем в больницу, где познакомился с молодой женщиной, на которой и женился из чувства жалости. Эта женщина воспитывалась в приюте, откуда ее взял один помещик в горничные, обесчестил, приучил пить водку и затем бросил, толкнул ее таким образом на широкую дорогу разврата.

После больницы автор записок служил одно время швейцаром при женской гимназии и здесь не мог не видеть, как отношение господ к народу отражалось на поведении некоторых гимназисток, высокомерно относившихся к прислуге, требовавших, чтобы швейцар надевал им галоши и т. п. Это, конечно, мелкие черточки, но из массы таких мелочей и создается и общая отчужденность господ от народа, и презрительное отношение с одной стороны и затаенное недоброжелательство с другой.

После гимназии автор записок попадает швейцаром в богатый дом одного князя. Пребывание в этом доме весьма интересно описано автором. Тут мы видим любопытное соприкосновение самых низов народа, народной бедноты с отборными представителями высшей знати. С одной стороны был необразованный, невоспитанный крестьянин из бедного двора темной деревни, с другой были утонченные, образованные князья и княгини, окруженные с детских лет всем, что может приобрести человеческий ум для удобства жизни. И когда читаешь бесхитростное описание пребывания крестьянина в княжеском доме, то становится стыдно за этих высших представителей общества. Как мало пользы может дать деревенскому человеку близкое общение с этими людьми! Одно только снисходительное сожаление вызывает у автора записок близкое наблюдение этой нелепой и праздной жизни. но предоставим ему говорить самому о своих впечатлениях.

«По прибытии моем в их (князей) дом, меня первым долгом отправили с человеком в баню, в которой мне, по приказанию моих господ, остригли волосы, сбрили усы и пробрили мой подбородок. Потом я уже в ней вымылся... Когда я вернулся из бани, на меня, как архиерея, надели обшитую галунами длинную ливрею, повесили мне через плечо форменную с такими же галунами перевязь, дали мне в руки толстую камышовую булаву-палку с большим вызолоченным набалдашником и толстым с большими кистями шнуром, заставили надеть на ноги сверх сапог желтые гетры, а на голову форменную с желтым околышком фуражку, и поставив к парадной двери, сказали: «вот твое место, — служи с достоинством, всматривайся и привыкай к своим обязанностям». Показали мне, как я должен этой булавой (делая


30


как бы на караул) встречать и провожать господ, особенно в приемные дни, и научили, как я должен, не говоря лишних слов, докладывать о прибывших князьях, графах, баронах и т. п.

«По окончании всего этого (дурацкого) приемного экзамена, я, оставшись в передней один, подошел к стоявшему тут большому зеркалу и, увидав себя во весь свой рост в этом дурацком облачении с унизительно-обезображенным лицом, невольно подумал: «какие на свете есть глупые люди и чего они только не выдумывают и не проделывают над своими рабами!..»

С непривычки все поражает воображение деревенского человека. Особенно странным кажется ему обычай визитов.

«Подкатит, бывало, к парадному подъезду какой-нибудь чистяк на собственной лошади или на лихаче, идешь встречать, думаешь, что он приехал по какому-либо важному делу, — а он сунет тебе свою визитную карточку и скажет своему кучеру: «пошел!»

«Ну, конечно, возьмешь эту карточку, посмотришь, что это была за птица и положишь в переднюю на стол, запишешь в визитную книгу, что был такой-то, и ждешь другого благодетеля... И так целый день...

«На следующий день утром эта визитная книга подавалась в спальню княгини. Княгиня записывала в свою маленькую памятную книжку адреса бывших визитеров, а после завтрака, который оканчивался часа в два дня, заказывала для себя карету, а иногда ландо, а для князя его одиночку, — и также отправлялись развозить по Москве швейцарам вчерашних визитеров свои визитные карточки»...

Поражает деревенского человека необыкновенная сложность умывания и одевания важных господ. «С утра и до часу дня они проделывали над собой несколько операций: мазались, умывались и опять мазались и опять умывались и почти ежедневно опаздывали к завтраку».

Когда автор записок из швейцаров сделан был камердинером, ему пришлось еще ближе приглядеться к господской жизни.

«Повысив меня чином, рассказывает он, вместо длинной галунной ливреи надели на меня бесполый, куцый фрак, вместо простой мягкой рубашки, заставили надеть крахмальную сорочку, воротник которой настолько был высок, что постоянно тер мне шею и, как высоко поднятый повод лошади, не давал мне свободно нагнуться вперед, упирая острыми углами в пробритый подбородок. Дали мне черные с желтыми кантами брюки и ярко желто-черными полосками жилетку и, подвязав мне бантом белый галстук, повели в столовую учить, как накрывать на стол».

Было время завтрака. Его надо было подавать в огромной столовой, великолепие которой сейчас же навело автора записок на сравнение с деревенской обстановкой. по его мнению, в этой столовой свободно могли бы уместиться вместе с крышами четыре восьмиаршинных деревенских избы.

Завтракали семь человек. Автор записок обращает внимание, что эти семь человек успели запачкать за завтраком более семидесяти тарелок, не говоря уже о мисках, соусниках, ножах, вилках и т. п.

«После первого господского завтрака, замечает автор записок, я невольно вспомнил свою деревенскую шестиаршинную избу, в которой мы зимовали по 7 и 8 человек, да кроме того в этой же избе отогревали телят и ягнят, которых впоследствии продавали на уплату податей: вспомнил, как я стерег скотину, как ходил за 10 коп. в день в лютые морозы на барское гумно погонять лошадей, вспомнил тяжелые труды нашей матери и фабричные занятия отца, а также не забыл вспомнить и про нищенские куски, которыми мы питались в детстве...»

Со своими господами автор записок попадает за границу: в Германию, Францию и другие страны. Он пользуется всеми удобствами роскошной жизни по разным гостиницам, но воспоминания о деревенской бедноте не оставляют его и не дают ему покоя. Да от времени до времени ему приходится наталкиваться на такие явления, которые невольно наводят его на различные невеселые мысли о резком противоречии между барской роскошью и крестьянской нищетой.

Так однажды он прочел в русских газетах известие о


31


том, что один из русских министров получил отпуск и крупную сумму денег на поездку за границу для поправления здоровья. И вот через несколько дней он встречает этого министра, здорового, краснощекого под ручку с молоденькой француженкой.

«После этого, пишет автор, я невольно стал задавать себе некоторые вопросы: откуда же на самом деле у этого министра явились на эту поездку деньги?... Конечно, из казны. А казна откуда взяла?... Из государственного казначейства. А в казначейство они откуда попали? От волостных старшин. А волостные старшины откуда их взяли? Откуда? Конечно, выдрали с бедных деревенских мужиков. А мужики откуда взяли эти деньги? А мужики взяли их вот откуда: кто продал за эти деньги последнюю корову, кто лошадь, кто хлебное зерно, кто нужный ему для своей скотины последний воз сена, а кто продал и последнюю овцу — и вообще каждый из них продал у себя то, что ему необходимо нужно было самому и что несомненно представляло его личный труд...

«Когда я увидал за границей вышеупомянутого мнимобольного министра и узнал из газетных сообщений, что ему была отпущена из казны на эту поездку не маленькая сумма денег, то мне, как податному сословию, стало ясно понятно, куда деваются трудовые гроши бедняков и кем пожираются его последние овцы».

Будучи невольным свидетелем того, как господа швыряют заграницей награбленные в своем отечестве деньги, автор записок по приезде в Россию видит, как эти же господа выжимают последние соки из окрестных крестьян, повышая до крайних пределов арендную плату за землю. Видя, какие громадные суммы швыряет высшее правительство на удовлетворение прихотей разных министров и других генералов, он в то же время не только замечает, но на своей шкуре чувствует, как за неуплату нескольких рублей казенных податей, крестьян запирают в холодную, где они в горячую рабочую пору должны проводить целые дни в томительной праздности.

Если некоторые из крестьян настолько еще темны, что не понимают причин своего тяжелого положения и не видят никакого выхода, считая, что все испытываемые несправедливости посылаются самим Богом, то все же находятся и в деревне люди, вроде автора записок, которые могут объяснить истинную причину крестьянской беды. — «Знать, так уж Богу угодно, чтобы мы век свой мучились», — заметил один из крестьян, сидевший вместе с автором записок в холодной за неуплату податей.

«Я, пишет автор, ему на это сказал: нет, дядя Андрей! Не Богу это так угодно, — а это так угодно нашим правителям да и вам самим... Сами себя вы мучаете... Возьмем такой пример: за неуплату податей тебя гонят в холодную, и если ты один не пойдешь, то староста позовет 2 — 3 понятых из ваших же крестьян, и они тебя силой отведут и посадят в холодную... т. е. тебя не старшина ведет и не староста, а тебя ведут твои же односельчане. Сегодня они тебя отведут, а через неделю или через год ты уплатил подати, а они почему-либо не уплатили, — тогда тебя зовут в понятые и ты их так же, как и они тебя, ведешь и сажаешь в холодную. Значит, тут и выходит то, что вы сами себя гоняете, а не начальство сажает вас в клоповники.

«Начальники наши виноваты только в том, что они предумышленно направляют вас на ложный путь, на котором вы и запутываетесь по примеру наших дедов и отцов. А начальники ваши тем временем в этой путанице заставляют вас же собирать ваши трудовые гроши и платить ими те подати, из которых они и получают для себя жалованья... И на эти жалованья ваши начальники покупают у вас же последних телят, ягнят, кур, масло, яйца и все, что им нужно... И все это они за вас спокойно поедают, а вы остаетесь голодными»...

Для того чтобы еще лучше выяснить всю нелепость нашего государственного строя, автор записок приводит такой наглядный пример:

«По железной дороге идет человек; на встречу ему идет такой же путник и при встрече с ним говорит ему: я хочу, чтобы ты отдал мне свою одежду и все, что на тебе на-


32


дето. Тот ему отвечает, что его одежда и другие вещи нужны ему самому, как вещи необходимые. Но путник, не слушая слов и мольбы этого человека, силой отнимает у него все и уходит. Этого путника, отнявшего у такого же человека его одежду и другие вещи, все называют вором или грабителем, его всячески стараются поймать и посадить в тюрьму.

«И на такой же жизненной дороге живет человек и, ковыряясь в земле, достает себе пропитание. И ему бы все ничего, как-нибудь, хотя с большим трудом, тяжело работая с семьей, доставал бы себе это пропитание. Но и этому труженику находятся такие же бессердечные путники, которые предъявляют к нему свои требования, только не за одеждой, а за деньгами, посредством которых он все равно лишается того, что для него было необходимо и что несомненно представляло его личный труд.

«Этих требовательных путников никто не ловит, и никуда их не сажают. Они остаются безнаказанными. Человека же за неуплату требуемых с него денег, так же против его воли, сажают на 2 — 3 или 5 — 7 дней в холодную, не исключая и рабочего летнего времени...»

«Вот они каковы, народные правители-то! — восклицает автор записок. — Староста упирает на старшину, старшина на земского, земский на губернскую управу, управа губернская на предписание министра, министр упирает на еще высшие верховные власти... А верховные-то власти, пожалуй, что и не знают, что мужик сидит по 5 — 7 дней в холодной на своем черством хлебе да на воде...

«Да когда высшим властям и думать о жизни мужика? Им и о своей-то жизни подумать некогда. То разные собрания да заседания, кончающиеся всегда попойками, то балы, то маскарады, то смотры маневров да разные парады, то присутствия на открытиях памятников и святых (?) прежде умерших братий и т. п. Когда тут думать еще, что какой-то мужик Петр Кузьмин или Сидор Карпов томится, сидя на грязном полу, в холодной и ест один черствый хлеб с водой...»

Автор записок не является каким-то особенным человеком, видящим то, что ускользает от взора других людей. Он человек обыкновенный, но одаренный лишь значительной долей здравого смысла, который помогает ему разобраться в наблюдаемых явлениях. Но явления-то, описываемые им, видят все. Они не представляют никакой тайны для народа. Разница в положении господ и народа настолько громадна, что ее нельзя не заметить. И потому, когда мы обсуждаем события последних дней, когда мы слышим о крестьянских волнениях то в той, то в другой губернии, слышим даже о насилиях, совершенных крестьянами против господ, то мы не должны удивляться ни этим волнениям, ни насилиям. Напротив, мы должны удивляться тому, как сравнительно редки эти волнения, как исключительны случаи насилия и как еще изумительно много в душе народа незлобия, кротости и терпения, которые одни препятствуют этим волнениям раскинуться огромным пожаром по всей стране.

Мы не привели еще многих случаев, рассказанных автором записок: ни столкновений с духовенством, ни с земским начальником, ни обыска, произведенного господами судейскими и жандармами. Но и того, о чем мы упомянули, вполне достаточно, чтобы показать, какое развращающее влияние оказывают на трудящийся народ праздно живущие господа, и каким огромным запасом добродушия должен обладать тот народ, которому приходится на своих плечах выносить всю тяжесть управляемой господами государственной машины. *)

А


*) Упоминаемые здесь «Записки лакея» мы намерены издать полностью, лишь только получим необходимые на то средства. Ред.


Автором «Записок лакея» был А.П.Новиков, брат М.П.Новикова.




Похожие:

Свободное слово №17-18. Народ и господа iconParole libre январь-Февраль 1902 г. Свободное слово
Л. Н. Толстого: к православному священнику и французскому пастору (5). Мысли о революции
Свободное слово №17-18. Народ и господа iconМне слово дорого товарищ, я не приемлю Господа

Свободное слово №17-18. Народ и господа iconДокументы
1. /Безсонов П. - Русский народ и его творческое слово.pdf
Свободное слово №17-18. Народ и господа iconСвободное слово №7, 1903 г. Отказ адвоката Нэна от воинской повинности в Швейцарии
Фрибурге, происходил суд над адвокатом Нэном, отказавшимся явиться в строй для отбывания учебного сбора
Свободное слово №17-18. Народ и господа iconПрактическая Гомилетика протоиерея Иоанна Толмачева
Однажды, когда народ теснился к Нему, чтобы слышать слово Божие, а Он стоял у озера Геннисаретского
Свободное слово №17-18. Народ и господа iconParole libre декабрь 1901 г. Свободное слово
Избиение политического ссыльного (34). — Письма в Редакцию: Из провинции. С дальнего Востока. (36). — Библиографическая заметка:...
Свободное слово №17-18. Народ и господа iconСвободное слово №16 о значении Ничше
Человек так устроен, что он имеет возможность сам себя наблюдать. Он может рассматривать себя как бы со стороны, взвешивать и оценивать,...
Свободное слово №17-18. Народ и господа iconНачало Индикта – Церковнаго Новолетия! Слово редактора
Год 2005 от Рождества по плоти Бога Слова, Господа Бога и Спаса нашего Iсуса Хрiста Вседержителя
Свободное слово №17-18. Народ и господа iconParole libre март 1902 г. Свободное слово
Секретный циркуляр цензурного ведомства (26). — Сведения о Льве Николаевиче Толстом и два письма его (26). — „Живые цветы (28). —...
Свободное слово №17-18. Народ и господа iconТрубы Иерихона
«Шесть дней воины обходили неприступные стены Иерихона и трубили в трубы. На седьмой день обошли вокруг города семь раз, и затрубили...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов