Проводы. 12 апреля 1935 г icon

Проводы. 12 апреля 1935 г



НазваниеПроводы. 12 апреля 1935 г
страница1/6
Дата конвертации30.06.2012
Размер0.81 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3   4   5   6

Проводы. 12 апреля 1935 г. Вот уже неделя как я из дому, а кажется, что прошло так много времени! Как будто месяц прошел с того времени, как я не видела своих. Снег, вьюжно, по дороге к городу нас с Афанасием Наливайко (моим товарищем по несчастью) провожают друзья – пожилые, школьники, дети. На санях впереди наши пожитки, а мы идем пешком. Но вот настает минута расставания, целуемся со всеми, кое-кто плачет, но я стараюсь крепиться, и мне на этот раз удается сдержать слезы: «Свой долг нужно выполнять бодро и радостно» - сказала я себе. Вот уже друзья остаются позади. Одна девочка, Раечка Савина, привязчивая, чуткая, «моя доня», как я ее называла, бежит за мной еще немного, но и ее, поцеловав, я отправляю назад. Павлуша мой (муж) и Гутя Тюрк провожают еще немного, но и они, наконец, отстают, и вот все уже позади – и коммуна, и друзья, и между нами все больше и больше расстояние… Холодный ветер пронизывает, сердце сжимается от чувства одиночества…

Ночевали мы в нашей коммунальной избушке на берегу Томи. Между взрослыми были четверо учеников: две девочки из четвертого класса – Клава С. И Зина Шилова, и двое мальчиков – Вася Г. и Алеша К. Мальчики от болезни (малярия) несколько присмиревшие, уважительные, со скромными манерами, девочки и вообще скромные, милые. Я любовалась на них, не могла налюбоваться, глядела в их ясные, чистые глаза, и сердце мое трепетало от какой-то сладкой боли. Коммуна словно последнюю улыбку послала мне в их лице.

В лагерях. «Вы арестованы», - сказали нам с Афанасием в лагерях, куда мы пришли, как на распределительный пункт, и дверь за нами заперлась. Прежде всего нас освидетельствовал врач, нашел нас пригодными к работе, и мы простились с Афанасием: его повели в мужской барак, меня направили в женский… Женщины старые и молодые, цветущие, полные и истощенные, желтые, в шелке и лохмотьях ходили, сидели, лежали на кроватях, шумели, кричали, бранились самой отборной бранью. Знакомое лицо – восклицание: «А, это вы!» Это моя знакомая по ар. дому – в ночь перед судом та, что так славно спела мне тогда; оказывается, что ей дали полтора года заключения. «А вот вместе с этой женщиной вымойте себе койку, - обращается ко мне какая-то распорядительная особа, - она тоже новенькая». Я ее разглядываю, у нее скромный вид и заплаканные глаза. «И за что я сюда попала?» - спрашивает она, проворно орудуя тряпкой и роняя слезы. «За что же вас судили?» «Да за сокрытие кражи» - отвечала она и заплакала сильнее. «Ну, не плачьте, - пробую ее утешить, - сестрой мне будете, вместе мы сюда вошли, вместе будем и горе делить».

В конвойке. «Ну, где новенькие? На работу идите, вот с конвоиром, - обращается к нам начальник лагеря. – В конвойку уборщицами».
И вот мы шагаем по лужам к месте назначения, впереди стрелок, сзади мы… «Бессовестные воровки!» - кричат на нас какие-то ребята. Я призываю себе на помощь смирение, и эти камешки пролетают мимо. Жутко, страшно, совесть остро пристально всматривается вперед: «Быть уборщицей в конвойке, возможно ли это, не отказаться ли?.. И что за отказом последует?..» «Подожди, - говорит разум, - осмотрись прежде». В конвойке, состоящей из двух больших помещений для конвоиров, только что побелили, и нам предстоит мыть залитый известью пол, окна и т.д. Нас пригнали на смену двум-трем женщинам, вымывшим уже часть помещения; бледная старушка показывает нам свои руки, кожа лохмотьями висит у нее на пальцах. «Попортятся и ваши рученьки», - говорит она нам, качая головой. В бараках шум, гам, толкотня, конвоиры все тоже заключенные. «Мои братья, небось сердцем они тоже не здесь, а там, дома, как и я», - говорю я себе, и совесть моя несколько успокаивается: скрасить, улучшить им несколько жизнь, убрав им помещение, - не так уж это плохо… Часть ночи мы провели на матрацах, на полу, в тесной дежурке, где нас конвоиры толкали ногами, а перед утром нас позвали на кухню помогать повару. Увидев на столе мясо, я пробовала было отказаться от этой работы, но повар заставил меня чистить картошку, резать свеклу, перебирать капусту. Между прочим, он спросил меня о моей судимости, и когда я объяснила, что отбываю срок по 122 статье, т.е. за религиозное преподавание в школе, он как-то свистнул и сказал: «Ну, это за испуг воробья». Обедом мне был кофе с хлебом, в то время как мои товарки-уборщицы угощались супом с мясом. Целый день затем мы мыли пол, окна. Руки стали покрываться ранами, но не приходилось обращать на это внимание, а так как все время приходилось болтаться в воде, то известь следом вымывалась из ран, и это было лучше. К вечеру помещение было вымыто и стало наполняться жильцами. Я сидела в уголке, успокоив, наконец, израненные руки. «И чисто, и светло, и тепло», - слышались вокруг возгласы, и от них на сердце ложилось успокоение.


«Письма, письма получайте!» - закричал дежурный, и толпа конвоиров сгрудилась вокруг него. Все предубеждение, страх перед этими людьми ушли далеко, осталась одна жалость, и я украдкой вытирала слезы. Ведь у каждого из них дома жена, мать, дети, от которых они с нетерпением ждут писем, и я вспомнила о своих близких… Закроешь глаза – и все передо мной добрые, разумные, спокойные лица, и такие милые, милые сердцу… Лучше и не думать. «Ночью промоем полы, а завтра наведаюсь в избушку», - утешала я себя. Но ночью не было воды, ночью нас заставили помогать в кухне. «Ну, ничего, вымоем днем полы, а вечером уж съезжу в избушку за вещами», - опять говорила я себе. (По окончании работы нас отпускали по делам в город, на базар). Но едва только мы вымыли полы, как нам, всем женщинам, велели собираться в главный лагерь на перерегистрацию. «Ах, когда же я увижу своих?» - с тоской спрашивала я себя. «Ну, ничего, перерегистрируемся, тогда уж обязательно в избушку съезжу, хоть ночью». Пришли в главный лагерь, и тут нам сказали, что завтра нас отправят на работу в совхоз за 12 верст отсюда. «Вот тебе и регистрация», - затужили мои женщины. «Как же я без вещей? - забеспокоилась, загоревала я. - Вот и попала я в избушку, и вещи мои в избушке, и мои не знают, куда меня высылают, и денег у меня только пять рублей, а жалованье только через полмесяца будут давать». Как всегда в особенно трудные минуты жизни я вспомнила о матери, и мысленно к ней обратилась, подняв глаза к небу, из которых готовы были брызнуть слезы: «Мамочка, разве ты меня забыла?» А когда я опустила глаза, в толпе заключенных передо мной вырисовалась фигура Слабинского. Как я рада была его увидеть, его, которому свободен и вход, и выход из лагеря, что невозможно ни вольному (вход), ни заключенному (выход). Я бросилась к нему. Он пообещал съездить в избушку и привезти мне вещи, и передать мою записку… Между тем мы разместились на ночь в том же женском бараке, что и в первый раз; те же лица, тот же гам, песни, брань… Ко всему этому, женщины были взбудоражены известием, что на другой день их отправят в этап на Дальний Восток. На утро Слабинский доставил мне из избушки вещи, деньги и хлеб. А на утро, когда нас парами выводили из лагеря, у выхода встретил меня один из друзей и проводил до трамвая. Так приятно и радостно мне это было! Словно с коммуной своей я свиделась. «Я знаю тот совхоз, куда вас направляют, и вскоре вас навещу», - простился он со мной.

В совхозе. Идти было хорошо, полем, то низом, то горою по дороге, которая не совсем еще испортилась; солнышко, тепло, но только тяжело было нести вещи, которые я взяла с собою. (Остальные мои товарки оставили свои вещи в бараке в надежде на подводу). Прошли какое-то небольшое селение – и вот и наш совхоз. Поселок этот напомнил мне наш поселок: березовый и сосновый лесок взбирался по горе, внизу ручей весело журчал, разрывая снежный покров. Я вздохнула полной грудью как птица, почуявшая волю. Жизнь на природе, настоящая работа предстояла мне, и сердце мое несколько повеселело. Квартиру нам отвели хорошую. Высокая комната в только что выстроенном для рабочих бараке, но только холодная, так как обогревает ее маленькая железная печурка, для которой очень трудно добывать дрова. Всех нас пригнали сюда 22 человека, причем, мы разделились на две партии – сколько по возрасту, столько и по поведению – на молодых и старых. Молодые - веселые, бранчливые, «гулящие» - девушки, сидящие большей частью без денег; старшие – жалкие, недовольные всем и всеми, ворчащие, плачущие, жалующиеся старушки. К последней партии присоединилась и я. Работа тяжелая – таскали навоз в парники и землю на носилках, сеяли мокрую или мерзлую землю; ноги иногда промокают, ветер студеный, иногда кружит снег; и в комнате нашей не обогреться. К утру же за ночь в ней так становится холодно, что мы, ложась спать в шубах и валенках (у кого есть), просыпаемся и не спим, а топить нечем – дров нет. Почти половина наших принудчиц ушли обратно в городской лагерь, из остальных на работу выходят не более пяти человек. Я еще ни одного дня работы не пропустила, и однажды вечером все мои товарки напустились на меня за то, что я так аккуратно хожу на работу, называя меня «святошей», «богородицей» и т.п. «Знаешь, тебя хотят ночью побить», - сообщила мне потихоньку одна. Я вышла на улицу. Холодно, студено, звездочки зажигаются в далеком холодном небе; чувство глубокого одиночества охватило меня. «Порядочные люди вытолкнули меня из своей среды, и к этому обществу я не подхожу. Как же быть? Идти к начальству, рассказать свое положение и что я хочу работать, и что грязь того общества, в которое я попала, мне невыносима. Но нет, никто не поймет, никто не пожалеет, а если кто и пожалеет, то одинаково не сможет, не осмелится помочь мне, и обратно оттолкнут меня сюда же. Я заплакала, и результаты моих размышлений были следующие: «Вот моя семья, и нет у меня другой пока, ее горести и радости должна я делить, ей быть полезной, чем могу». И с этим решением, с этой готовностью вернулась я в избу. В это время из города вернулась бригадирша и привезла распоряжение от начальства всем обязательно выходить на работу, так что меня забыли и бить, и бранить. А на другой день посетил меня один из коммунаров, привез мне сдобные коржики, конфеты, которые я со всеми стала делить; кто просил у меня денег взаймы – не отказывала. С готовностью мела и мыла пол в нашей комнате, таскала дрова, читала письма и писала их неграмотным; при этом несколько женщин соберутся в кружок и, вспомнив своих домашних, плачут, и я с ними; читаю по вечерам «Кругом света» путешествие, и отношения стали налаживаться.

25 апреля. Вчера с обеда никто не вышел опять на работу, так как с утра шел дождь и очень разгрязнило. Но я пошла, как и всегда, по дороге, попала в трясину, но вернуться не хотелось. «Что будет, то и будет», и стала на горе сеять землю сквозь большое решето. Голубое небо широко раскинулось над головой, жаворонки пели свою несмолкаемую песню, какая-то птичка с серебристым оперением с черной головкой близко-близко от меня уселась и, казалось, долго и хлопотливо рассказывала мне на своем милом языке, надувая горлышко, вероятно о том, что с утра был буран, а вот теперь – хорошая погода, что небо голубое, что весна, и что у нее много впереди хлопот. Я прервала свою работу и слушала ее с наслаждением, пока она не улетела, быстро взмахнув своими серебристыми крылышками.

27 апреля. Вчера мне стало что-то так тяжело, перспектива долгого заключения показалась мне такой темной, жизнь среди окружающих меня сейчас людей, среди грязи, разврата, лжи, мелких интересов – такой никчемной, что мне захотелось умереть, и чем скорее, тем лучше. Но в обед пришел из коммуны Егор Иванов, и свежим ветром пахнуло на меня. «Мы скучаем за тобой, мы хлопочем о тебе, может быть, выручим тебя еще», - сообщил он мне. Передал несколько писем и одеяло, присланное Павлушей из дому. «Приходи первого мая, мы тебя встречать выедем», - сказал он мне на прощанье и поцеловал как брат. Посветлело у меня на душе: «Надо, надо жить, хоть страдая, хоть в тюрьме»… Молодая наша партия по-прежнему не ходит на работу, ходим мы, пожилые, все таскаем навоз и землю в парники, как лошади; вечером приходишь в барак усталым, и на койку скорее. А на молодой половине – пляски, смех, песни. Бойкая, тоненькая, белокурая, неглупая и с образованием бригадирша наша сильным контральто поет тюремные песни; песни эти приводят меня к слезам, которые я прячу в подушку. Бесшабашные они, эти девушки, деньги у них никогда не держатся, пропивают они их во всю.

Из писем Павлуши от 17 апреля. Милая Аня! Шлем тебе с Тамарой сердечный привет. Знаем, что тебе трудно, и жалко тебя за это, но знаем и то, что ты сумеешь все перенести должным образом, и это нас успокаивает. В своих решениях старайся не быть торопливой: хорошенько сначала осматривайся, и в свое время тебя и других осветит истинный свет – свет Разума. У нас, можно сказать, все по-старому, если, конечно, не считать того, что я сегодня основательно болел, так как простудился через обувь (сапоги), когда провожал тебя… Тамара прежняя, что значит – всяко бывает. Каждый день утром готовлю суп на целый день, и на два дня – картофельники. Герасим Павлович нарисовал меня масляными красками. Ну, всего, всего доброго. Павлуша. Посылаю тебе зубную щетку, кусок мыла, спортсменки.

6 мая. Добытчицы. Совхоз остался позади, но мне все же хочется записать несколько моментов о жизни в нем. Остановилась я на описании партии девиц веселых, беззаботных, живущих сегодняшним днем наших «добытчиц», как их называли наши старушки; действительно, только благодаря им постепенно добывали мы койки, матрацы, кипяток, дрова и т.п. Работать они не шли – нипочем, хоть в карцер, хоть в этап: «На работу мы не пойдем, эту работу сроду мы не работали». Так заявили они, в конце концов, начальству, но в начале отказывались под самыми различными предлогами: «Дайте нам условия для существования, дайте койки, кипятку, дров, и тогда уже спрашивайте с нас работы», - говорили они. Интереснее всего было с дровами. Когда их не было, наши добытчицы жгли маты, рубили завалину, а однажды одна притащила лестницу со словами: «Рубай!» Но мои старушки не шелохнулись, боясь, наконец, попасть в передрягу, и в тот самый день я не топила печь. А ночи стояли холодные, к утру мы совершенно замерзли. Однажды ночью кто-то вошел к нам в комнату: «Хозяйки, айда за дровами!» - сказал он. Я вообразила, что это сосед, рабочий, тоже замерзающий и решивший ночью где-нибудь похитить дров. «Ну, тебя, еще в передрягу с тобой попадешь», - отвечала я ему. «Ну и замерзайте себе», - заключил помощник коменданта, потому что это был он, а я его спросонку не узнала, и ушел. Оказывается, за несколько минут до того был у нас в комнате директор и, почувствовав холод, отправился к помощнику коменданта с выговором: «Ты у меня рабочих поморозишь, сейчас же снабди их дровами». Директор вообще частенько заглядывал к нам ночью, зажигал спичку и считал, сколько нас на койках. Непомерной толщины, одетый к тому же в шубу, он являл собою несколько комический вид – большого шара, катающегося по совхозу. Найдя какие-либо непорядки, он распекал коменданта, комендант - помощника коменданта и т.д. Начальства вообще много всякого было, которое то и дело заглядывало к нам в комнату, считая своим делом, главным образом, наводить порядки. При посещении начальства наши девицы, не желавшие идти на работу, во избежание долгих разговоров прятались под кровать или еще куда-нибудь. Постепенно число их таяло. Уйдет в город какая-нибудь – «домой» - как они называли лагерь заключенных, и не вернется уже обратно: правдами и неправдами уже устроится в городе. Однажды ночью директор досчитался только до семи человек; это было к тому же перед выходным, когда из оставшихся половина ушла погостить в город – и ужаснулся.

Норма выработки. Норма выработки окончательно добила нашу слабую бригаду, выведя из терпения даже моих терпеливых старушек. Работали мы сначала поденно, по силам. Но однажды наше огородное начальство (огородник, табельщик и агрономша) разбили нас на звенья (меня назначили звеньевой к старушкам) и дали нам наряд на пятидневку: затаскивать навозом парники, причем на каждого человека приходилось выработать три кубических метра в день. Ни возраст наш, ни условия работы (навоз приходилось таскать на гору) не позволяли нам выполнить эту норму полностью. В первый день мы выполнили только 88% и попали на черную доску, красовавшуюся среди огорода. «Стыд и позор – звену Малород» (т.е. моему звену). Забеспокоились старушки: «Не сократят нам сроки отбывания работ, а еще прибавят». Я еще около часа молча таскала носилки, внутренне проверяя себя и приходя к определенному решению, а потом отправилась к начальству: «Не нам стыд и позор за нашу работу, потому что мы трудимся добросовестно и по силам, а вам, что выезжаете на старухах. Разве можно старого коня сравнивать с молодым, а у вас одна норма на всех. Возьмите бумажку, я отказываюсь в таком случае быть звеноводом». Огородники сначала засмеялись, говоря, что на старых только и можно выехать, на молодых далеко не поедешь, но потом пообещали сменить нам работу на более применимую к возрасту. Затем они посоветовались между собой, натянули нашу работу на 95% и переставили нас на красную доску: «Честь и слава звену Малород».

Домой. За две недели моего пребывания в совхозе два раза посетили меня из коммуны, снабжая меня деньгами, сухарями и т.п. Со вторым посетителем я передала обещание побывать в коммуне первого и второго мая, причем, так как 30 апреля выходной день, то уже 29-го вечером после окончания работы я обещала прибыть в нашу избушку на берегу Томи. Но 29-го огородник и хозяйственник объявили нам, что 30-го мы будем работать. Опять препятствие. Но на этот раз я решила не сдаваться, к тому же мне было обещано, что кто-нибудь будет ожидать меня в избушке 29-го, чтобы проводить меня домой. И вот мы под всякими предлогами стали отпрашиваться на 30-е домой. Хозяйственник, наконец, согласился с тем условием, чтобы к вечеру 29-го мы полностью выполнили свою норму. Ничего не поделаешь, пришлось поднажать. Надо было удивляться (немудрено, что наше начальство и подсмеивалось над нами), как быстро мы орудовали вилами, как быстро мы бегали с переполненными носилками. Еще не наступил вечер как норма наша была уже выполнена, но нет, нас еще заставили возить солому на мост, а уже пробило 5 часов, извещавших об окончании работ. Наконец, все было закончено. Я побежала с выполненным нарядом к огороднику: «Теперь мы домой!» «А ведь завтра мы будем работать», - обратилась ко мне агрономша. Но я только взглянула на нее, ничего не ответила ей (огородник стал объяснять, что нас отпускает), и бросилась вниз с горы догонять своих с неожиданной для себя ловкостью, преодолевая все встречающиеся на пути ручьи и ухабы. И вот мы идеи по дороге в Сталинск, три женщины, шагаем быстро, и это после целого дня тяжелой, напряженной работы. Но тело не чувствует усталости, окрыленное душой, которая как птица летит домой, к своей стае, все ближе, ближе… Вот мы уже в Сталинске, идем по железнодорожному пути, чисто, тихо, рельсы поблескивают в сумерках; я чувствую себя особенно празднично и радостно, как чувствовали себя, вероятно, все рабочие, отправляющиеся к себе домой на побывку.

Дома. В 11 часов мы с моей попутчицей, молодой девушкой Верой (она отрабатывает за своих престарелых отца и мать, обвиненных в подделке хлебных карточек), добираемся, наконец, до избушки на берегу реки… В окне не видно света, наверное, уже спят. Стучу, открывает присматривающий за избушкой дедушка Андрей. Входим в избу. С нар поднимается М. Он меня поджидал, чтобы проводить домой. Он беспокоится, не устала ли я, не хочу ли есть. Но усталости я продолжаю не чувствовать, а есть мне не хочется. Я вся наполнена радостным сознанием, что вот я уже дома, что вокруг милые, родные лица, что милые близкие глаза так сочувственно и ласково глядят на меня. Все уже спят, кроме нас с М., которому я рассказываю о тех немногих, последних днях моей жизни, в которых так много было пережито. И вот я уже подъезжаю к нашей коммуне. «Коммунушка, голубушка, родная моя матушка!» И слезы застилают мне глаза. Все так радостно, приветливо встречают меня! «Тетенька!» - слышится из толпы ребят. Это Тамара. «Сиротинка моя, одной матери лишилась, теперь другой…» И я не могу удержаться от слез, обнимая свою девочку. Эти полтора дня, что я пробыла дома, пролетели так быстро как один час. Павлуша ничего не позволял мне делать по дому, сам перестирал белье, напек пирожков, мне так жаль его стало, ведь он тоже несет тяготу одиночества. Ребятишки ходили за мной следом, так трогательны, неподдельны, неподкупны были их ласки и внимание. Мы ходили с ними на прогулку по горам, как бывало раньше. Солнце ярко сияло, первая зелень, первые цветы радовали и их, и меня. Как овечки рассыпались они по горам. Именно как овечки, потому что ни ссор, ни драки не было между ними. Вспомнила я первый год, как постоянно приходилось их призывать к миру и дружбе между собой; годы не прошли даром, жизнь в спокойном, разумном окружении при добром воспитании сказалась на них благотворно. И опять я почувствовала спокойствие, удовлетворение в сердце. Один вечер прошел в пении, на другой собрались ко мне слушать музыку, а 2-го мая я уже отправилась обратно. Тяжело было расставаться, хотя я и крепилась и виду старалась не подавать. Павлуша подбодрял, но и ему, видно, было не легко: долго еще стоял он на дороге и глядел вслед нашей удалявшейся от коммуны группе.

Обратно. На обратном пути в совхоз пришлось перебираться через большое водное пространство широко разлившейся Томи. Был праздник 2-го мая, и многие горожане совершали эту прогулку из удовольствия, вообще всюду сновал народ веселый, нарядный, беспечный. Только последняя часть пути от Сталинска до совхоза (8 км) была спокойна и уединенна, и я воспользовалась этим, чтобы предаться размышлениям: я думала о том, за что я лишена свободы, а именно за воспитание детей в духе нашего общества – трудового, нравственного, честного, коммунального. Если бы все люди были таковы, то жизнь была бы счастливой. Поэтому ни угрызения совести, ни раскаяния я не чувствовала. Когда-нибудь все люди поймут, что мы ищем той жизни, какова она должна быть; да и теперь уже понимают, но только мы первые ласточки, которые летят иногда слишком рано и замерзают. Потом я думала о том обществе несчастных – столько же порочных, - куда я попала. Я должна сколько могу быть полезной. Затем я тщательно обдумала распорядок дня своей новой жизни. Солнце закатывалось, золотя горы; тихо было вокруг, тихо было и на сердце.

  1   2   3   4   5   6




Похожие:

Проводы. 12 апреля 1935 г iconДокладная записка г. Г. Ягоды и. В. Сталину о ходе следствия по кремлевскому делу 5 февраля 1935 г. №55290 совершенно секретно
В дополнение к №№55173 от 20/1 и 55270 от 2/ii-1935 г сообщаю, что нами дополнительно арестованы
Проводы. 12 апреля 1935 г iconЭто горестные проводы

Проводы. 12 апреля 1935 г iconЭто горестные проводы

Проводы. 12 апреля 1935 г iconСеминар по организации и правилам судейства соревнования
Турнир проводится 1 и 2 апреля 2006 г в спортивном зале главного корпуса Дворца. Взвешивание и регистрация участников в 10 часов...
Проводы. 12 апреля 1935 г iconСеминар по организации и правилам судейства соревнования
Турнир проводится 9 и 10 апреля 2005 г в спортивном зале главного корпуса Дворца. Взвешивание и регистрация участников в 10 часов...
Проводы. 12 апреля 1935 г iconЗарегистрировано в Минюсте России 17 апреля 2012 г. N 23859 министерство образования и науки российской федерации
Российской Федерации, утвержденного постановлением Правительства Российской Федерации от 15 мая 2010 г n 337 (Собрание законодательства...
Проводы. 12 апреля 1935 г iconПроводы «Русской зимы» в нашем селе

Проводы. 12 апреля 1935 г iconПостановление Политбюро ЦК вкп(б) «об аппарате цик СССР и тов. Енукидзе» 3 апреля 1935 г. №23, п. 168 Об аппарате цик СССР и тов. Енукидзе
Утвердить проект сообщения Политбюро цк, выработанный т т. Сталиным, Молотовым, Кагановичем, Ежовым «Об аппарате цик СССР и тов....
Проводы. 12 апреля 1935 г icon«Справедливая Россия-Чувашия» №6(26) апрель 2010
Репетиция состоялась 10 апреля, и участников на ней было в разы больше, чем на самом митинге 11 апреля. Министр культуры Роза Лизакова...
Проводы. 12 апреля 1935 г iconРезультаты Интеллектуальной Одиссеи 11 апреля. Приглашаем Вас на вручение дипломов и призов 18 апреля в 11 часов. Адрес школы: наб. Крюкова канала, дом 15

Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов