Б. Мазурин о ване баутине (21 декабря 1966 г.) icon

Б. Мазурин о ване баутине (21 декабря 1966 г.)



НазваниеБ. Мазурин о ване баутине (21 декабря 1966 г.)
Дата конвертации30.06.2012
Размер148.98 Kb.
ТипДокументы

Б. МАЗУРИН


О ВАНЕ БАУТИНЕ


(21 декабря 1966 г.)


«Мы тоже любили жизнь и всех людей, которыми жизнь наша была красна и которые умоляли нас прекратить борьбу. Каждое биение нашего сердца громко взывало к нам: живи! Но для исполнения закона жизни мы предпочли смерть».

(Мадзини)


После революции ранее запрещенные произведения Льва Толстого стали просачиваться к народу и жадно восприниматься ищущими правды людьми.

Земля трудящимся – было вековечным стремлением русского крестьянства. Мир – всегдашняя потребность людей, а в то время особенно желанный трудовым людям, измученным войной. Равенство, вместо подавляющей гордости власть имущих. Разумное мировоззрение – вместо идолопоклоннической церковности. Уважение к труду – вместо преклонения перед богатством и силой. Свободное воспитание детей, а не штамповка из них чиновников и слуг властям. Признание законов разума, совести, любви превышающими все другие человеческие законы. Все это идеи, сильно и ясно высказанные Толстым, находили горячий отклик в сердцах людей и пробуждали их к новой жизни, к деятельности и борьбе мирной, но непреклонной до конца. Одним из таких людей и был Ваня Баутин.

Старшее поколение революционеров, пришедших к власти, конечно, не разделяло религиозных и общественных взглядов Толстого, но уважало и ценило многое и многое из того, что сказал Толстой, что и они написали на своем знамени, но пути достижения были разные. Будучи в тюрьмах, ссылках, изгнании за границей, эти революционеры слышали смелый и правдивый голос Толстого, клеймившего тиранию, и уважали его. Также и после революции, когда эти люди пришли к власти, они верили искренности людей, пошедших одним путем с Толстым, и относились к ним терпимо и с уважением.

Существовало еще в Москве Вегетарианское общество им. Л. Толстого, где люди свободно собирались и свободно обсуждали вопросы жизни в духе взглядов Л. Толстого; был издан Лениным человечный декрет об освобождении от военной службы лиц, отказывающихся нести ее по религиозным убеждениям; существовал Объединенный Совет религиозных общин и групп; работал еще «Посредник»; жили и работали десятки артелей, коммун и групп единомышленников Толстого на земле; печатались большими тиражами произведения Толстого и не только художественные. Ближайшие соратники и друзья Толстого – В.Г. Чертков, П.И. Бирюков, И.И. Горбунов-Посадов, Н.Н. Гусев и многие другие – часто выступали на публичных вечерах и диспутах о его идеях, свободно дискуссируя с видными представителями материализма и марксизма.

Но, со смертью Ленина, это доброжелательное отношение к Толстому и его последователям постепенно стало изменяться, заменяясь нетерпимостью и репрессиями.
Одна за другой закрывались под разными предлогами толстовские коммуны, закрыт был «Посредник», закрыто Вегетарианское общество, скрыт декрет об освобождении от воинской повинности по религиозным убеждениям, закрыты журналы «Голос Толстого», «Единение», «Истинная свобода». Появились случаи и прямых преследований за убеждения. Были арестованы и не вернулись более И.М. Трегубов, М.П. Новиков. Из кружка молодежи были сосланы Алеша Журбин, Шура Ионова, Валя Ласская. Многие были в тюрьмах за отказ от военной службы.


Но жив был еще В.Г. Чертков со своей кипучей энергией в деле доведения до людей взглядов своего учителя и единомышленника. Он, проведший долгие годы в таком тесном идейном единении со Л. Толстым, принимавший такое близкое участие в деятельности Толстого, являлся для нас, более молодых единомышленников Толстого, как бы островком прежней яснополянской жизни со всеми ее идейными интересами. Владимир Григорьевич оставался еще как бы центром, к которому сходились дружеские нити от рассеянных по всей стране и миру единомышленников Толстого и близких к нему по взглядам на жизнь людей. Сохранялся около него и кружок молодежи, интересовавшейся изучением религиозных и общественных взглядов Толстого и поддерживавшей общение между единомышленниками. Нечего говорить о том, что никаких политических целей члены этого кружка, как и все в целом толстовское движение, себе не ставили, в корне отрицая борьбу за власть над людьми.

В 1928 году из этого кружка были взяты и посланы в Соловки пять молодых людей – Ваня Баутин, Ваня Сорокин, Алеша Григорьев, Боря Песков и Юра Неаполитанский. О Соловках тогда шла жуткая слава. И, правда, попав в Соловки, эти юноши увидели много ужасного, унижающего человеческое достоинство. В знак протеста они отказались от труда, унизительного, подневольного труда. Последовали жестокие репрессии. Холод, голод, болезни свалили их с ног, но не сломили духа. Четверо из них попали в больницы, где, поправившись, остались до конца срока, помогая больным, признав для себя этот труд приемлемым в лагерях. Но здоровье уже было подорвано, и незадолго до конца срока Ваня Баутин заболел (туберкулез брюшины) и умер.

Очень хотелось бы дать здесь хоть немного сведений из его биографии, но оказалось, что я ничего об этом не знаю. Это же самое я замечал уже не раз, когда пытался вспомнить о жизни моих друзей и единомышленников, которых уже нет в живых. Мы тогда так были захвачены настоящим, так полны интересами текущей жизни, что редко касались прошлого, из которого ушли. Я попробовал спрашивать о его жизни некоторых друзей, которые его знали, и ответ был тот же. Вот что ответил мне Ваня Сорокин: «Представь, несмотря на то, что я очень дружил с ним, я почти ничего не могу сказать из его биографии. Ведь мы тогда не очень интересовались человеком – откуда он. Самое главное в человеке – это его духовное состояние, что и притягивало к себе каждого из нас. Так было и со мной и с Ваней Баутиным. Оба мы были с одинаковой целеустремленностью».

А вот что ответила мне Соня Ромм: «Ты хотел узнать о Ване Баутине подробности, но оказалось – никто не знает его, откуда и чей. Все мы, как и я, знали его как замечательного человека, скромного, душевного, серьезного к делу. Мне кажется, что он был одинокий. Казалось мне, что он был из сельской местности, судя по одежде. Душа тонкая, чистая, готов был к самопожертвованию за дело общее, которым он жил».

Каким-то чудом уцелела и лет через 30 после его смерти попала ко мне пачка писем к Ване в заключении. Письма его брата, друзей и мои. Но и эти письма мало прояснили его биографию. Ясно только, что он из деревни. Брат пишет о своих крестьянских и колхозных делах, о коллективизации и т.д. Штампы на конвертах все неразборчивые, но все же можно понять, что письма откуда-то из Донецкого бассейна. Из деревни Новоясиноватая, близ станции Скотоватая Донецкой ж.д. пишет ему его друг М.Ф. Пономаренко. Вот и все, что удалось восстановить, да еще в памяти моей смутно представляется, что он был учителем.

Я познакомился с Ваней в Москве, когда он стал секретарем МВО (Московского Вегетарианского общества). Тихий, скромный и весь какой-то светящийся изнутри, он был весь захвачен интересом к толстовскому движению. И должность секретаря Вегетарианского общества как нельзя более подошла к его натуре и его интересам. Туда стекались письма и туда приезжали единомышленники со всех концов страны и даже из-за рубежа. Их многое интересовало, и на все это Ване надо было уметь ответить, помочь, и всем интересным, что он узнавал из этих писем и от приезжих людей, он в свою очередь делился со всеми нами – друзьями.

Не раз бывал он и у нас в коммуне под Москвой и часто говорил мне, что его влечет к труду на земле, что в городской жизни он все же чувствует себя не на месте. Как-то раз на уборке картошки мы не рассчитали и напахали картошки больше, чем надо, но не захотели оставлять ее несобранной и задержались до темноты. Наступили теплые сумерки, а мы с Ваней все собирали крупную, белеющую в темноте картошку, и он говорил, что обязательно переедет жить в коммуну… а вскоре его взяли, а затем и мы переехали в Сибирь.

Но связь между нами продолжалась, хоть изредка, я писал ему о интересовавшей его судьбе и жизни коммуны и хоть изредка узнавал о его жизни из его писем к друзьям. Первое время после их ареста наступила тревожная неизвестность, где они и что с ними? Затем поступили еще более тревожные сведения о их встрече с темной, жуткой действительностью лагерей, где они решили сохранить свое человеческое достоинство и оказались в тяжелом положении – казалось, что это конец. Об этом периоде их жизни надо бы написать подробнее, но за эти десятилетия в памяти почти все стерлось, а писать неточно об этом я не считаю себя вправе. Но все же они выжили, и далее их жизнь пошла хотя и в тяжелой неволе, но в более спокойных и нормальных условиях. Интересно, что почти все они, ранее никогда не занимавшиеся медициной, в лагерях работали при больницах и именно больше по легкой хирургии – различные флегмоны и т.д.

В сохранившейся от Вани пачке писем оказались несколько и моих к нему, выдержки из которых я хочу привести здесь. Сначала мне это показалось неуместным в записках о Ване, потому что это было не о нем, а о нас, но потом я все же решил поместить, потому что жизнь коммуны – это была та область жизни, которая была очень близка Ване, и он был бы с нами, если бы не увела его дорога в другую сторону. Ваня знал близко многих из наших людей, ему были близки наши интересы. Я не мыслю его вне этого, считаю, что описание нашей жизни имеет отношение и к нему, и поэтому пишу.

Открытка от 25-YII 1930 г. Адрес: г. Кемь. УСЛОН ОГПУ. Заключенному, прибывшему 7-XII 1929 г. Ивану Прокофьевичу Баутину. «Милый, дорогой Ваня, как то ты жив-здоров? Шлю тебе из коммуны свой привет. Я только недавно (18-YII-30) вернулся из 2-месячного путешествия по Ср. Азии и Сибири. Нашли мы себе земли для переселения на 1000 душ. Недалеко от Кузнецка. Места очень красивые и хорошие для хозяйства, только зимы крепковаты. Часто вспоминаю вас, но за все время это только вторая открыточка на твое имя, совсем закрутился. Желаю тебе бодрости духа и сил телу. Всего доброго. Борис Мазурин».

Письмо от 27-XII 1931 г. из Москвы. «Здравствуй, дорогой Ваня, не знаю, вспоминаешь ли ты меня, но о вас я думаю часто. За это время на мне лежало столько забот, что я совсем закрутился в делах материальных, то беспокойный последний год жизни под Москвой, то хлопоты о переселении и ликвидации хозяйства, самый переезд, обоснование на новом месте, приток людей, трудности материальные, внутренние, внешние, и заботы, заботы, заботы без конца… И вот в этом котле я и варюсь уже несколько лет. И сейчас опять то же. Приехал я в Москву хлопотать перед центром, так как местный Р.И.К. нашу коммуну распустил (на бумаге, на деле же мы живем полным ходом). Причины роспуска, конечно, ясны – непонимание того, что мы не можем поступать против совести, что мы не можем согласиться в нашей школе ввести военизацию и т.д., и т.д. Беспокойна, трудна наша жизнь, но захватывающе интересна и полна. Наша жизнь сейчас не надуманность, а живой поток вопросов, каждый день становящихся ребром и требующих ясного разрешения, и последствия решений такие жесткие, суровые, что решать приходится серьезно. Особенно дорого единство, которое наблюдается во всех важных случаях, несмотря на многочисленные трения в мелочах. Не знаю, писать ли, думаю, что тебе известны наши природные условия. Мы на предгорьях Алтая. На границе безотрадной, бесконечной сибирской равнины и гор и тайги. Поселок наш на самом берегу реки Томи – быстрой, прозрачной и красивой. Поселок наш стоит лицом к реке, спиной же прижался к горам (или вернее их называть холмы, гривы). На этих-то горах наши поля разбросаны кусками, по более ровным местам, а по склонам богатая трава, которую мы косим. Зимой мороз до 50

*Шершенев

два месяца, а по приезде домой я сразу впряглась в кухонный хомут, целиком одна, а Анну Григорьевну отпустила в отпуск месячный. А, оставшись одна, впору справлялась со всеми обязанностями, а письма откладывала день ото дня. Хотелось ведь писать много, а для этого трудно было выкроить время. И так прошло с тех пор два месяца, как я вернулась с севера. Но, несмотря на ушедшее время, в душе моей все так ясно и живо встают те образы, много пережитого в тех исключительных, редких условиях лазаретно-лагерной жизни. Но только теперь все это воспринимается с другим оттенком, чем тогда, но это потому, что во мне больше говорит чувство, чем рассудок, а тогда я была вдобавок слишком усталая физически от неудобств и затруднений, которые встретила там. … Эта поездка вся целиком дала мне многое душе моей, из этой поездки я вынесла бесконечно много как тяжелого переживания, так и радостного, светлого и ободряющего чувства, что именно и дает сил в дальнейшем жить и радоваться жизнью и бороться со всеми темными сторонами ее. Эта поездка оказалась еще очень сложной с формальной стороны, и все неожиданные преграды я одолевала лишь своей упорностью и настойчивостью. Сойдя с поезда, я не имела той прошлогодней возможности свободно идти в лазарет, а тут же была задержана опер. постом. Выяснилось, что в лагерях карантин, и свидания всякие всем воспрещены из опасения занести тиф, что свирепствовал на этой дороге. Мне предложили немедленно уехать обратно со следующим поездом, но я упорнее их оказалась. Целые сутки не двигалась с места, пока не покорила сердца охранников и вымолила разрешение вступить в лагерную территорию, пройти в отделение, просить о свидании. Там новые мытарства и переживания встретила. Выяснилось, что свидание разрешают только с освобожденным, когда его вытряхнут за лагерную черту, как ненужную уже вещь – бери остатки жалкие человека, изуродованного тяжелым трудом. А Ваня фактически не был освобожден, и мне пришлось добиваться рассмотра его дела. С каким трепетом и волнением я следила за человеком, который щелкал на счетах, подсчитывая дни зачета рабочего! От этого зависело мое свидание, решалась судьба, хватит или нет дней ему, есть ли отработано в лагере им по сроку. И, к ужасу, их не хватало, потому что Ваня как больной был лишен зачета, и, казалось, свидание мое рухнуло. Но я опять проникла к начальнику и все подробно объяснила ему, и он подарил три дня свидания, но предупредил, что его я лично не увижу, не пропустят в лазарет, а покажут в окошко только. Помню, с какой радостью бросилась я бежать к лазарету по узкой, топкой дорожке болота! Были сумерки, шел снег и дождик; несмотря что май был на исходе, там все было мертво. Озера все покрыты льдом, деревья голые. Дул холодный ветер, пронизывающий меня в холодном плаще насквозь. Внизу в ущелье шумела и плескалась река Выг, а на обрыве ее виднелись огоньки лазарета, куда и стремилась я всем существом своим. Я знала, что Ваня ждет меня давно, ему сообщили о моем приезде, т.к. я встретила знакомых, толкаясь в отделении. В лазарете оказалось все проще. К Ване все относились очень хорошо, и, узнав, что я его сестра, сразу привели к главному врачу, которого я раньше знала. Он рассказал ту опасность, что ждет его, сделал распоряжение не препятствовать моему свиданию и допускать меня в любое время, и сам провел меня в палату. Они были с Ваней товарищи и друзья по работе, а потому он помог во всем. Ваня был подготовлен, и встреча наша произошла спокойно, сдержано, без слез и волнений. Вид его был ужасен – худой, глаза ввалились, только лоб высокий виден был. Но он с такой живостью и интересом стал расспрашивать обо всех. И я, и он забыли о настоящем положении. Его интересовало все, все мелочи, вплоть до бланков В.О., он их где-то припрятал. Так провели часа два, потом я вижу, как он меняется в лице, как тухнут его глаза и тают силы, говорит с трудом. Потом речь оборвалась вздохом глубоким и кашлем, и как-то особенно глядя на меня, точно ребенок ищет сильной поддержки, так и он чего-то как-будто ждал, точно физической силы, заступиться за него, вырвать его из этой бездны и увести.

-Ах, Соня, Соня, ты рано приехала. Я знал, что ты приедешь, но не теперь я ждал, а попозже. Ты видишь, какой я стал некудышний, а я ведь свободен и мог бы ехать, но ты не справишься со мой, да я и сам таким не поеду. Придется задержаться мне здесь пока, а как хочется теперь мне вскочить самому и поехать с тобой туда, к друзьям в Москву. Ведь я жил этой мечтой все эти долгие четыре года. И оно как-будто пришло, но ехать не могу. Теперь иные силы меня удерживают тут, другая власть приковала меня к постели вот уже три месяца. На судьбу я не ропщу. Воля пославшего нас в этот мир. Я готов на все, но все же очень хочется пожить среди друзей, хоть немного повидать всех. Ведь я так долго был физически оторван от них. Душою я всегда нераздельно жил со всеми, хотя и не общаясь письмами с некоторыми, но душою жил, помнил, ощущал их любовь и этим жил. Настал мой час, но мечта обманула; но ничего, все хорошо, все.

И чувствуется еще его внутренняя работа над собой. Я готова была реветь, но вспомнила, что я не за этим ехала, и с трудом удерживалась. Я отдала ему письма, от которых он пришел в неописуемый восторг, что так много сразу и от многих. Рассказала ему свой план поездки, что я теперь специально привезла продуктов для поправки здоровья, и сама поживу здесь, покуда потерпят, потом поеду к Ване С., а оттуда опять приеду к тебе. Но он очень пригорюнился: «А вдруг я долго проболею, как тогда?» Я успокоила его, что там, у Вани, я поживу, там другая обстановка, не так, как здесь, и вернусь к тебе тогда, когда нужно и возможно будет у тебя быть. Я видела его желание жить, его надежду на поправку, а смерть физическая стояла уже рядом с ним. С тяжелым сердцем я простилась с ним и ушла тою же тропинкой, откуда и пришла. В темноте я сбилась с тропинки и долго сидела на пне в бессилии, пока рассеялся туман. Вспоминался мне мой прошлогодний приезд, вспоминались его мечты, желание работать на работе, с какой он был снят, желание его побыть на Алтае.* А теперь таким беспомощным, маленьким казался он, и я оплакивала его судьбу, так жаль его было бесконечно.

________

* В коммуне.



Путь мой лежал на станцию, иного приюта у меня не было, потом меня пристроили в карантинном пункте, но там удобств было меньше, чем здесь, на станции: там клопы, холод, разбитое окно, в потолке дыра и мыши бегали. А на станции охранники взяли меня под свое покровительство, я подружилась с ними. Главное, приютили мой багаж у себя и меня зачастую приглашали к себе в кабину погреться и посидеть, т.к. часто к ночи столько заключенных освобождающихся приходило, что стоять приходилось на одной ноге, а о спанье и думать нечего. Там начальство готовилось к празднику открытия этого знаменитого канала, и ждали первого парохода из Ленинграда, поэтому всех задержанных по спешной работе, пересидевших на несколько месяцев срок, сразу пачками освобождали.

Итак, потекли дни моего свидания с Ваней. Я всячески старалась его развлечь, устраивала домашнюю обстановку. Ела с ним вместе около его постели, даже другие больные завидовали ему, а он хвастал, шутя: «Ну, теперь я уже дома!» Ко мне все хорошо относились, и я имела возможность готовить ему сама, а это ему казалось очень вкусным, хотя ел он очень мало, жалуясь на боль в кишках. Он ведь по-настоящему не знал своей болезни, доктор, делавший ему операцию, не сказал ему, а отложил на потом, и Ваня очень не настаивал на этом. При мне он как-то ожил, точно процесс болезни остановился, и вдруг у меня закралась надежда на выздоровление! Все это мною привезенное так много новых сил влило в него, письмами он восторгался до слез, продукты хвалил, вернее – старался есть, хотел поправиться, а твоим письмом был захвачен так, что хоть вставать сейчас с постели и ехать на Алтай. Он стал мечтать, что работать будет по своей специальности, а в свободное время – физически. «Только вот теперь мне выкарабкаться, - говорил он, - а там солнце, свобода все излечат». Отвечать на письма он уже не мог сам, хотя я и предлагала писать под диктовку, но он и то этого отказался. Таким образом, прошло шесть дней. Больше оставаться было рискованно, можно было навлечь неприятность всем за просрочку ордера свидания, а уезжать очень не хотелось. Было жаль оставлять Ваню в таком положении, хотелось хоть немного пожить с ним, хоть чем-нибудь облегчить его участь, его страдания. Он вообще не жаловался, мирился, но видны были страдания: голодная смерть тяжела. Я сознавала, что я здесь теперь больше нужна, но и оставаться было нельзя. Я так сжилась с ними со всеми в палате, я почти круглые сутки сидела около его постели, за исключением часов четырех сна. Мы и говорили, и молчали вместе, все хорошо было. Трудно, очень тяжело было расставаться, зная, что больше не найдешь его таким, а он, прощаясь, говорил, что увидимся непременно, «приезжай только и тогда поедем в Москву». Он считал себя свободным, ему так врач сказал для поддержания энергии. Он кланялся всем, всем и просил меня непременно написать друзьям о его любви и благодарности за ту исключительную любовь к нему, а со мной договорились, что я приеду по первому письму его. Я оставила адрес ему и еще некоторым лицам – сообщать мне о ходе его болезни. Некоторые сотрудники, узнав, что я уезжаю и оставляю его здесь, уговаривали меня забрать его во что бы то ни стало. «Как можно его оставлять этому дикому, холодному краю, который унес его жизнь и силы? Хоть час на свободе пусть поживет, хлопочите об освобождении его». Одна еврейка с жаром вступилась, что будь это ее брат, она собрала бы всех евреев на помощь и все-таки увезла бы его. Были и такие из людей верующих, которые толковали по-другому, что его надо увезти как жертву лагеря и этим напомнить братьям, отвлекшимся от истинной жизни. Но я совсем не согласна была с последними, а также не могла бы ничего сделать одна, если бы даже можно было его везти, но врачи не ручались, что я его могу довезти живым, и не советовали этого делать. Одним словом, я терялась и не знала, как лучше поступить. Мне и самой очень хотелось его увезти. Я видела его огромное желание ехать, но, конечно, не при настоящих условиях и силах. И поехала я с разбитым сердцем, заливаясь слезами от своей беспомощности и безысходности положения. Казалось мне, что другой кто-либо что-нибудь да придумал бы, а я – ничего, еду одна, оставив его угасать в этом суровом краю. Когда я приехала на Свирь, то здесь было тепло и даже жарко, а там только о тепле и мечтали все больные, этого им не хватало, и многие уходят в вечность, больше не видя солнца теплого, зеленых полей и лугов родных. Мне прямо совестно было греться на солнце, зная что там нет тепла. Солнышко там светит, но не греет, и ночи там почти нет. С трудом я доплелась до своей хозяюшки, где я и раньше ютилась во время свидания с Ваней Сорокиным. И на этот раз он оказался там вблизи, и мы в тот же день увиделись. Так прошло десять дней в томлении и ожидании вестей. Пришло письмо от врача с просьбой Вани приехать, так как здоровье его хуже значительно стало, и он просит приехать и больше не оставлять его, пожить, пока я нужна буду ему. Я тут же поехала, даже не успела сообщить Ване С. Но было поздно. Вани не было. Труп был ужасен, я в нем его не нашла, а только почувствовала вне этой оболочки. Хотя я заливалась слезами, идя за его гробом и над его одинокой могилкой, но той внутренней горечи не было. Я чувствовала его счастливым, уже не нуждающимся в помощи. Прошел свой путь и ушел в вечность спокойно, безропотно, испил свою горькую чашу. О похоронах писать не буду, т.к. ты уже знаешь, да и письмо очень длинным оказалось. Потом забрала его жалкие вещички и поехала одна, оставив его навсегда там, вернее, труп его, а он со мною. И только после этой второй поездки я начала отдыхать у Вани С., вместе переживали утрату друга нашего. Ваня выглядит хорошо, думаю, остался таким, каким был и раньше, только немного постарел от пережитого. Срок его совсем близится к концу. Куда его лагерная волна вынесет – не знаю, что дадут ему в итоге – трудно теперь судить, но мы, как люди, мечтали о многом, хотя судьба не в наших руках. Жду с напряжением того дня, а писем, как нарочно, нет вот уже месяц. Он должен через два месяца быть свободен, если не прибавят за его поведение. Но воля Того, кто спасал его все эти четыре года, кто выносил из той пропасти, куда бросали его. Боря Песков тоже в это время должен быть освобожденным. А Неаполитанский уже здесь, недалеко от Москвы, в Дмитриеве, работает на Москанале, его туда перевели, как вольнонаемного. Уарушка пишет, что пока хорошо живет. Владимир Григорьевич ездил к Акулову, говорил о нем. Шура Кислов счастливее всех, он близко от вас и часто имеет личное общение с некоторыми из вас. У нас все по-старому, немного ветрено, как бы ненастье не нагрянуло. Ну, пока всего хорошего тебе и всем обитателям Алтая. Привет Тюркам, их жизнью интересовался очень Ваня Б. и кланялся им очень. Привет и от Вани С., он тоже мечтает об Алтае.

С дружеским приветом Соня».

Из темноты и грубости человеческой жизни вырвалась молодая жизнь, стряхнула с себя вековой груз суеверий и лжи, вспыхнула ярким светом, освещая и согревая вокруг себя, и вот в суровом, сумрачном краю, на берегу северной реки Выг, остался небольшой холмик, заросший травой, да и та могилка ныне затерялась.

Да, Вани нет с нами, но он принял смерть ради исполнения Закона жизни, а Закон жизни не знает смерти.





Похожие:

Б. Мазурин о ване баутине (21 декабря 1966 г.) iconДокументы
1. /1966 - Revolver/01 - Taxman.txt
2. /1966...

Б. Мазурин о ване баутине (21 декабря 1966 г.) icon2 декабря 1966 года
Прощальное письмо-напутствие бойца Хесуса Суареса Гайоля (соратника Че Гевары по партизанской борьбе на Кубе и в Боливии) к его малолетнему...
Б. Мазурин о ване баутине (21 декабря 1966 г.) iconИсточник: газета "Рыбный Мурман" №127 1966, №139 1967 года
Майзеров иван Николаевич, капитан рс-5299 «Таймень» в 1966 году. Старпом пст «Цивильск»
Б. Мазурин о ване баутине (21 декабря 1966 г.) iconКротов сергей Александрович
Диксон с тяжелым крейсером «Адмирал Шеер» в отсутствии командира взял руководство боем на себя, несмотря на ранения продолжал отдавать...
Б. Мазурин о ване баутине (21 декабря 1966 г.) iconИсточник: еженедельник «Рыбный Мурман» №71 1960, №144 1966 года
Норвежского моря в Атлантический океан. В 1966 году руководил экипажем плавбазы «Даурия» Севрыбхолодфлота. Работая на Дальнем Западе,...
Б. Мазурин о ване баутине (21 декабря 1966 г.) iconТесты по физике. Симонова Т. А. Учитель физики моу «Лицей №3»
Стеклянная пробка застряла в горлышке флаконов из-под духов. Ваня подержал горлышко в горячей воде и вынул пробку. Какое явление...
Б. Мазурин о ване баутине (21 декабря 1966 г.) iconМеждународный пакт о гражданских и политических правах (Нью-Йорк, 19 декабря 1966 г.)
Уставом Организации Объединенных Наций, признание достоинства, присущего всем членам человеческой семьи, и равных и неотъемлемых...
Б. Мазурин о ване баутине (21 декабря 1966 г.) iconМеждународный пакт о гражданских и политических правах (Нью-Йорк, 19 декабря 1966 г.)
Уставом Организации Объединенных Наций, признание достоинства, присущего всем членам человеческой семьи, и равных и неотъемлемых...
Б. Мазурин о ване баутине (21 декабря 1966 г.) iconРусская Православная Церковь “сразу после Хрущева”: 1964 – 1968 годы. Активизация диссидентского движения внутри Русской Православной Церкви
Слияние двух советов. Создание Совета по делам религий в декабре 1965 года. Положение о Совете 10 мая 1966 года. Нормативные документы...
Б. Мазурин о ване баутине (21 декабря 1966 г.) iconОтчет муниципального общеобразовательного учреждения средней общеобразовательной школы №2 с. Арзгир Арзгирского района Ставропольского края за 2005- 2006 учебный год
«Средняя общеобразовательная школа №2» (моу сош №2) с. Арзгир основана в 1966 году и до настоящего времени является самостоятельным...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов