heidon1 icon

heidon1



Названиеheidon1
Дата конвертации29.07.2012
Размер1.22 Mb.
ТипДокументы
1. /heidon1.txt
Элизабет Хэйдон
Рапсодия: Дитя Крови
(Симфония веков-1) 
     
     
     Ноябрю, октябрю и сентябрю,
     Трем лучшим месяцам года,
     С любовью и благодарностью
     За все, что они мне дали
     
     
     ПРОРОЧЕСТВО ТРЕХ
     
     Трое придут, опоздав, и уйдут слишком скоро,
     Они — как стадии жизни людской:
     Дитя Крови, Дитя Земли, Дитя Неба.
     Всяк на Крови замешан и рождается в ней;
     Всяк по Земле ходит, ведь она — его дом;
     Но вечно тянется к Небу и под ним пристанище себе обретает.
     К Небу подъемлет нас смерть,
     Частью звезд мы становимся.
     Кровь дарит начало, Земля — пищу,
     Небо — мечты при жизни и вечность в смерти.
     Так пусть будут Трое, один для другого.
     
     ПРОРОЧЕСТВО НЕЗВАНОГО ГОСТЯ
     
     Средь последних, кто должен уйти, среди первых пришедших,
     В поисках новых хозяев, незваные, в месте незнаемом.
     Власть, что получена первыми,
     Будет утеряна, если они последними станут.
     Сами не ведая зла, будут лелеять его,
     Словно приятнейший гость, улыбаясь невинно,
     Втайне смертельные капли точит в винный бокал.
     Так же и ревность, ведомая собственной силой,
     Тот, кто влеком злою ревностью, будет бесплоден,
     В тщетных попытках зачать милое сердцу дитя
     Вечность пройдет.
     
     МЕРИДИОН
     
     МЕРИДИОН СЕЛ за Редактор Времени и принялся за работу. Настроил линзы и 
проверил катушки с прозрачными нитями — от толстых, определенных прядей Прошлого 
до тончайших волокон Будущего. Тщательно протер окуляры, вытащил прочную нить из 
катушки Прошлого и натянул ее на раму машины так, чтобы волокно прошло под 
линзами. Аккуратно выделив каждую временную линию, двинулся сквозь столетия и 
годы к дням и мгновениям, пока не нашел ту точку входа, которая его 
интересовала.
     Улыбнувшись собственным мыслям, он поглядел на юношу. Уверенным шагом тот 
шел по лесной дороге. Походка юноши отличалась от тех, что Меридион привык 
наблюдать. Окружающий ландшафт был удивительно ярким и свежим, сияющее летнее 
утро, казалось, только и ждало, когда кто-нибудь по достоинству оценит его 
красоту, но юноше было не до того — он слишком погрузился в свои мысли.
     Меридион остановил изображение.
     С диска, парящего в воздухе рядом с Редактором, он снял миниатюрный флакон, 
оправленный в черный камень. Вытащив пробку, слегка отпрянул назад: резкий 
аромат всякий раз заставал его врасплох. Меридион заморгал. Касаться пальцами 
век ни в коем случае было нельзя — он прекрасно знал, какое воздействие может 
оказать одна-единственная капля жидкости, использованная не по назначению.
     Когда туман, застилавший взор, растаял, он достал тончайшую кисточку и 
терпеливо дождался, пока блестящая овальная капля впитается в миниатюрный 
кончик.
Убедившись, что все проделано безошибочно, он быстрым аккуратным движением провел кисточкой по глазам замершего в неподвижности юноши. Жидкость растеклась по сапфировым радужным оболочкам до самых уголков глаз. Окно возможности будет маленьким, а юноша должен видеть все ясно и четко. Закончив, Меридион закрыл пробкой флакон и поставил его на место, на сверкающий диск. Затем снял катушку с Редактора Времени и заменил ее другой, с иным, еще более удаленным Прошлым. Эту нить он вытащил с куда большей осторожностью, учитывая се возраст, а также природу места, которое ее породило, ныне сгинувшего в морской пучине. На сей раз искать нужный участок нити пришлось долго, но Меридион был терпелив. Слишком многое зависело от качества его работы. Отыскав наконец нужный фрагмент, он вновь остановил изображение и взял другой инструмент. Уверенным движением сделал четкий круговой разрез, снял изображение с первой нити и аккуратно поместил на вторую. Затем взглянул на результат через линзы. Вопреки ожиданиям Меридиона, юноша сознание не потерял — он лежал ничком па земле и отчаянно тер пальцами глаза. Меридиону стало смешно и грустно одновременно. «Вообще-то, следовало сообразить, что парень станет сопротивляться», — подумал он и уселся в кресло, включив экран на стене, чтобы взглянуть на плоды своей деятельности и дождаться момента встречи и ухода. ПОГИБШИЙ ОСТРОВ 1139 год, третий век БОЛЬ ИСЧЕЗЛА так же быстро, как и возникла. Гвидион выплюнул набившуюся в рот пыль, перевернулся на спину и застонал. Посмотрев на небо, он сразу понял: изменилась не только местность, но и время суток. Всего несколько мгновений назад было раннее утро, а сейчас день уже клонился к вечеру. Гвидион не сомневался, что его каким-то образом перенесли в это место, но куда именно и как — этого он понять не мог. К счастью, он был весьма практичный молодой человек, поэтому, едва свыкнувшись с обстановкой, встал и принялся размышлять, что же ему делать дальше. Как и почему он сюда попал — это сейчас его не слишком-то беспокоило. Воздух здесь был совсем не такой, как дома. Более разреженный. Но к нему вполне можно притерпеться. Оглядевшись по сторонам, Гвидион заметил неподалеку небольшую рощицу и решительно зашагал туда. Оказавшись среди деревьев, он сел на землю и принялся делать короткие, быстрые вдохи, постепенно выравнивая дыхание. Вскоре он начал привыкать к новой обстановке, а слезящиеся глаза уже не доставляли сильного беспокойства. Затем Гвидион проверил, на месте ли вещи, которые взял с собой, отправляясь в город: кинжал и кошелек, фляжка с водой и яблоко. Все тут, при нем. Он сделал несколько глотков. Когда он закрывал флягу, ему вдруг показалось, что земля чуть подрагивает. Похоже, приближалась повозка. Увидев надвигающееся облако пыли, Гвидион спрятался за деревом. Рядом с повозкой, которую тянула пара волов, шагали трое мужчин; позади трусил теленок. Повозка была доверху нагружена бочками с зерном, уложенными на солому; еще один мужчина сидел на козлах. Странно они все как-то одеты... Тем не менее Гвидион тут же смекнул, что это крестьяне. Он старательно прислушивался к разговору, но слова заглушал грохот колес. Глаза у Гвидиона все еще немного побаливали. Он уже почти не обращал на это внимания, не сводя взгляда с губ незнакомцев. И вдруг изображение стало удивительно четким; казалось, он видит, как слова формируются на губах крестьян. Он даже слышал их, словно разговор шел в нескольких шагах от него. Когда же Гвидион узнал язык говоривших, голова у него пошла кругом. Незнакомцы говорили на древненамерьенском. Это невозможно, подумал Гвидион, ведь древненамерьенский язык считается мертвым. Используется разве что при отправлении религиозных обрядов или между аристократами. И тем не менее здешние крестьяне говорили на полузабытом языке так, словно он был для них родным. Совершенно невозможно. Если только не... Гвидион содрогнулся. Серендаир, родина намерьенов, прекратил свое существование более тысячи лет назад — исчез в пучине моря во время чудовищного катаклизма. Предки Гвидиона пришли оттуда, как и предки его друзей. За столетия беженцы из Серендаира рассеялись по земле, большинство же погибли в войнах. Неужели еще остались места, где намерьены живут, как тринадцать столетий назад? Когда повозка, утопая в клубах пыли, удалилась на приличное расстояние, Гвидион осторожно выбрался из-за дерева. Повозка медленно одолела западный склон холма, перевалила через его вершину и вовсе скрылась из виду. Гвидион на всякий случай еще чуть-чуть подождал и зашагал по пыльной дороге следом за фермерами. Поднявшись на вершину холма, он замер от восхищения, глядя, как вечернее солнце одаривает золотыми лучами богатую зелень пастбищ. Без сомнения, в этих прекрасных местах ему бывать не приходилось, иначе бы он их запомнил. От сочной травы в воздух поднимался терпкий аромат. Повсюду расстилались бескрайние поля и луга, кое-где виднелись деревья, но ни леса, ни более-менее крупной реки или озера не замечалось, лишь блестели, пересекая пастбища, небольшие ручьи. И соленого запаха моря свежий ветер с собой не нес. Гвидион не мог больше терять времени — скоро начнет темнеть. Вон уже и повозка, пылящая впереди на дороге, превратилась в едва заметную точку. Скорее всего, крестьяне ехали в деревушку, которую он разглядел в соседней долине. В окрестностях Гвидион приметил несколько мелких ферм и одну покрупнее. Он решил дойти до ближайшей и попроситься переночевать. Если получится, там он и отыщет ответы на мучившие его вопросы. Он снял с пальца золотое кольцо с печаткой и убрал в кошелек. Бросив последний взгляд на холмистую местность внизу, глубоко вздохнул. Легкие постепенно начинали привыкать к здешнему воздуху; Гвидион ощущал запах скошенного сена, хозяйский дух амбаров — приятный аромат сельского достатка. Все говорило о том, что люди тут ведут счастливую жизнь, — ни с чем подобным Гвидиону еще не приходилось встречаться в его молодые годы. Он вдруг успокоился. Сейчас не время раздумывать, как он сюда попал. Так или иначе, он здесь; что ж, нужно пользоваться случаем — наверняка его ждет какое-нибудь интересное приключение. И Гвидион быстро зашагал в сторону фермы, где в окнах уже зажигали свечи. Когда Гвндион добрался до деревушки, крестьяне заканчивали свои дневные работы: заносили в сараи плуги и распрягали волов. Яркие лучи закатного солнца окрашивали дом, двор, амбар оттенками розового и золотого. Крестьяне шутили и смеялись: позади остался долгий трудовой день, и у всех было прекрасное настроение. Гвидион взглядом отыскал хозяина фермы. Тот был заметно старше остальных, время успело посеребрить его волосы, но словно бы отступило перед крепким телом. Хозяин отдавал указания тихим голосом, странным при такой могучей фигуре. Гвидион направился к остановившейся возле дома повозке, рассчитывая привлечь внимание хозяина. Однако ему пришлось немного подождать, прежде чем его заметили. — Парч! — раздался женский голос за спиной Гвидиона. Тот обернулся. Немолодая женщина — жена фермера, скорее всего — показывала на Гвидиона: — Глянь-ка, Парч! Новые рабочие руки пожаловали. Она улыбнулась юноше, и тот тоже улыбнулся в ответ. Все оказалось гораздо проще, чем он думал. Фермер передал поводья в руки одного из работников и вытер ладони о рубашку. — Привет, Сэм, — сказал он, протягивая Гвидиону руку. — Ищешь работу? — Да, сэр, — кивнул Гвидион, отвечая на рукопожатие. Он надеялся, что правильно выговаривает слова. Фермер сразу понял, что для собеседника этот язык не родной, и стал говорить медленнее, чтобы незнакомцу было легче его понимать. Жестом он подозвал одного из своих людей. Тот подошел, на ходу вытирая руки о тряпку. — Аса, покажи Сэму свободный угол в бараке. Боюсь, парень, ужин ты пропустил. Зато сегодня в городе будут танцы в честь начала уборки урожая, и наши туда собираются. Почему бы тебе не поехать с ними? Там можно будет перекусить, если ты голоден. Женщина бросила на мужа сердитый взгляд: — У нас кое-что осталось, Парч. Идем со мной, молодой человек. — Она повернулась и зашагала к дому. Гвидион отправился следом за нею, с интересом оглядываясь по сторонам. Дом был каменный, однако хозяева не пожалели дерева на внутреннюю отделку стен. Мебель оказалась простой, но удобной, к тому же она была украшена намерьенской резьбой. Столбы лестниц и высокие спинки стульев были похожи на алтари в базиликах Сепульварты, священного города родины Гвидиона, а столы походили на те, что он видел в Большом Зале в Тириане. — На, поешь. — Женщина поставила на стол тарелку с остатками ужина. — И прихвати с собой, раз пойдешь на танцы. В наших краях танцы по случаю сбора урожая — дело серьезное. А у вас? Гвидион взял тарелку и улыбнулся. — Нет, мадам, — вежливо сказал он. — Что ж, думаю, тебе понравится. Перед брачной лотереей эти танцы последние, так что нужно веселиться, пока есть время. — Она ему подмигнула и хотела было вернуться к своим занятиям, но... — Брачная лотерея? — переспросил Гвидион. — У вас что, нет такого обычая? — Нет, — ответил Гвидион, с тарелкой в руках сопровождая хозяйку к двери. — Значит, на ферме ты раньше не работал, заметила хозяйка. — Нет, мадам, — откликнулся Гвидион. Он вспомнил свой дом и с трудом скрыл улыбку. — Тебе стоит поторопиться. Остальные уже почти готовы. — Благодарю вас, — искренне сказал Гвидион. Следуя за Асой к бараку, где обычно спали остальные работники, Гвидион на ходу принялся есть. Как только фургон остановился, Гвидион спрыгнул на землю. На каменистой дороге сильно трясло. Работники, что ехали с ним, держались миролюбиво, хотя особой общительностью не отличались. С самого начала они вели себя сдержанно, и Гвидион не знал, что тому причиной — то ли здесь так относятся ко всякому незнакомцу, то ли их смущал его внешний вид. Все вокруг были нормальными, обычными людьми, в том числе и фермер с женой. Однородный состав населения был для юноши непривычен — у него на родине куда чаще встречались полукровки. Городишко был ярко освещен, светильники стояли на бочках и свисали с деревьев, создавая настроение праздника. Община была не слишком богатой, но дома фермеров выглядели вполне пристойно. Люди были хорошо одетыми, и непохоже, чтобы кто-нибудь здесь страдал от недоедания. Украшения тоже не отличались роскошью — только цветы да ветки вечнозеленых деревьев. Очевидно, здание, возле которого они остановились, использовалось по- разному: здесь в праздничные дни отправлялись религиозные службы, по вечерам тут встречались жители городка, а днем учились дети. Длинные столы, расставленные в большом зале с земляным полом, ломились от праздничных угощений; рядом с каждой тарелкой лежал бант из муслина — символ любви. Гвидион вдруг понял, что ему по душе этот непритязательный праздник. Здешняя простота приятным образом контрастировала с долгими и нудными празднествами, к которым он привык у себя. Постепенно гостей становилось все больше. Оживление все возрастало. Молодые женщины надели по случаю праздника платья из светлых тканей с шелковой отделкой, а юноши пришли в чистых муслиновых рубашках. Гвидион заметил музыканта с необычным струнным инструментом. Еще двое собирались играть на минареллах. У Гвидиона на родине такие инструменты иногда называли стонущими ящиками. Несколько парней волокли к столам здоровенную бочку. Похоже, все вот-вот должно было начаться. Зал постепенно заполнился. На Гвидиона явно обращали внимание. Несколько раз мимо проходили стайки молодых девушек — девушки не таясь рассматривали молодого человека, перешептывались и хихикали. Сначала Гвидион смущался, но вскоре привык к такому вниманию. Девушки были примерно одного с ним возраста, четырнадцати или пятнадцати лет, а юноши выглядели лет на пять старше, хотя изредка среди них попадались и сверстники Гвидиона. Он подошел к столам с угощением, и одна из женщин предложила ему поесть. Гвидион с радостью согласился. Вопросов ему никто не задавал, хотя все заметили, что он не местный. Впрочем, здесь собралось немало гостей из соседних деревень. Незнакомцев называли Сэмами или Джеками; теперь Гвидион понял, почему фермер обратился к нему именно так. Затем в зале появился пожилой мужчина с большим деревянным ящиком в руках, и но толпе пробежала волна возбуждения. Пожилой приблизился к одному из столов, и женщины тут же принялись расчищать место, чтобы он мог разложить содержимое ящика — множество аккуратных кусочков пергамента, несколько чернильниц и перья. Толпа начала разделяться — женщины отошли к стенам, а мужчины устремились к столу, где каждый принялся искать нужный кусок пергамента. Обнаружив искомое, мужчины принимались что-то писать. Гвидион знал о карточках для танцев и решил, что здесь происходит нечто похожее. «Пожалуй, пора немного прогуляться», — подумал он. Успела спуститься ночь, и небо стало совсем темным. Светильники и свечи разгоняли мрак, люди продолжали прибывать, со всех сторон слышались взволнованные голоса и веселый смех. Все новые и новые посетители проходили мимо Гвидиона, словно его не существовало вовсе. Он уже догадался, что окружающие очень серьезно относятся к предстоящему ритуалу. Несмотря на веселье, в атмосфере по-прежнему ощущалось явное напряжение, и в этом не было ничего удивительного. Для подобного сообщества создание новых семей имело огромное значение — от них во многом зависело, выживет деревня или нет. Гвидион огляделся по сторонам в поисках темного уголка, откуда можно было бы поглядеть на звезды. Он неплохо разбирался в астрономии и полагал, что, увидев ночное небо, сумеет определить, куда его занесло. Яркий свет мешал, и Гвидиону пришлось отойти довольно далеко. Когда же наконец ему удалось увидеть звезды, он не узнал ни одного созвездия. Над самым горизонтом висела незнакомая большая звезда. Гвидион ощутил, как на него накатывает холодная волна страха. До сих пор он рассчитывал, что сумеет без особых проблем добраться до дома, — достаточно определить, где находишься. Но если все звезды чужие, значит, он оказался гораздо дальше от родных мест, чем предполагал. Ерунда какая-то... Вид неба зависит только от времени года, а оно не изменилось... Гвидион уселся на стоящую рядом бочку и попытался совладать с охватившим его волнением. На противоположной стороне дороги ему почудилось какое-то движение. Он всмотрелся в темноту. Кто-то осторожно пробирался вдоль шеренги таких же бочек. Гвидион решил выяснить, кто это там осторожничает. Все свои вещи он оставил в доме фермера, но кинжал по-прежнему висел у него на поясе. Вытащив клинок, он быстро пересек дорогу и незаметно приблизился к бочкам. И удивленно замер: за бочками пряталась юная девушка, наблюдая за входом в зал, где вот-вот должны были начаться танцы. Лица девушки не было видно. Длинные блестящие волосы шелковистой волной рассыпались по плечам, и Гвидиону вдруг ужасно захотелось провести по ним рукой. Но это было бы слишком диким, неожиданным поступком, и он просто легонько похлопал девушку по плечу. Та ахнула и резко обернулась, чуть не опрокинув при этом бочку. Удивление и страх, отразившиеся на девичьем лице, не помешали Гвидиону отметить, что он никогда еще не видел создания столь прелестного. Изящные черты; большие глаза, обрамленные черными ресницами; верхняя губа изогнута в форме лука... В отличие от всех других девушек, которых он видел на празднике, эта явно была полукровкой — как и сам Гвидион. Она отступила назад, и волосы ее рассыпались по плечам, закрыв цветы на корсаже платья. — Не бойтесь, — мягко произнес Гвидион, — я вас не хотел напугать. Девушка глубоко вздохнула, взгляд ее огромных глаз остановился на лице Гвидиона. Она быстро заморгала, словно пытаясь избавиться от неожиданно набежавших слез. Прошло довольно много времени, прежде чем девушка сумела что-то ответить, но когда она заговорила, сердце Гвидиона забилось еще быстрее. — Вы — лирин, — сказала она. В ее голосе слышалось благоговение. — Да, частично. Вы тоже? Она кивнула. Гвидион провел ладонью по лбу, чтобы скрыть смущение. — А вас здесь много... я имею в виду... лиринов? — Нет, — ответила она, и Гвидион вновь услышал в ее голосе изумление. — Если не считать моей матери и братьев, вы — первый лирин, которого я вижу. Кто вы? Гвидион не знал, как ответить на этот вопрос. Больше всего на свете ему хотелось сказать правду, но он и сам не понимал, какова она. — Меня зовут Сэм, — просто сказал он. — А вас? Впервые за время разговора молодая девушка улыбнулась, и Гвидиона охватило странное ощущение, никогда прежде им не испытываемое, — одновременно пьянящее и пугающее. Он не знал, способен ли владеть своими голосом и лицом. — Эмили, — сказала девушка и оглянулась. К ним, озираясь по сторонам, приближались двое молодых людей. Эмили отступила, едва не натолкнувшись на Гвидиона, а потом быстро спряталась за бочками. Гвидион присел на корточки рядом с нею. Вместе они наблюдали за молодыми людьми, которые внимательно осмотрели дорогу и направились к полю. Потом шум и смех в зале заглушила музыка, и неизвестные вернулись туда. Эмили дождалась, пока они не скрылись из вида, и облегченно вздохнула. — Вы их знаете? — спросил Гвидион, пытаясь понять, что происходит. — Да, — коротко ответила Эмили. Она встала с колен и вновь всмотрелась в темноту. Убедившись, что кроме Гвидиона рядом никого нет, она успокоилась и принялась отряхивать пыль с юбки. Гвидион тоже поднялся. Вообще-то он мало интересовался женщинами — как молодыми, так и старыми; рано лишившись матери, он почти не общался с женским полом. Но эта девушка была совсем не похожа на других. В ее глазах Гвидион видел какую-то тайну. Эмили завораживала его. Быть может, все дело в том, что ему еще не приходилось встречаться с женщинами-лирниками? А может, причина в том, что он никак не мог оторвать от нее глаз? Так или иначе, по Гвидиону совсем не хотелось, чтобы Эмили уходила. — Почему вы прячетесь? Вам не нравятся танцы? Она вновь повернулась к нему лицом, и на Гвидиона нахлынули странные ощущения. — Я люблю танцевать, — сказала Эмили. В ее голосе звучала явная грусть. — Тогда почему бы нам не пойти туда и не потанцевать? Если вам нравится, конечно... — Собственные слова показались Гвидиону очень глупыми. На лице Эмили проявилось сожаление. — Не могу, — печально ответила она, качая головой. — А в чем дело? Она снова посмотрела в сторону зала. Потом повернулась к Гвидиону и взглянула ему прямо в глаза: — Наши обычаи не кажутся вам варварскими? Гвидион с удивлением посмотрел на нее, а потом рассмеялся. — Честно говоря, немножко кажутся, — сказал он, стараясь, чтобы его ответ не прозвучал грубо. — Ну, тогда вы понимаете, как я себя чувствую. Гвидиону все больше и больше нравилась эта девушка. Он протянул ей руку: — Давайте уйдем отсюда. Эмили оглянулась, затем взялась за его ладонь. Они протиснулись между бочками и зашагали по дороге. Двери ярко освещенного зала были раскрыты, виднелись кружащиеся пары, доносились громкая веселая музыка и беззаботные голоса танцующих. Было тепло, легкий ветерок приносил прохладу. Чудесный вечер... У Гвидиона накопилось столько вопросов, что он не знал, с какого начать, но прекрасно понимал, что пугать Эмили не следует. Он показал на цветы, украшающие корсаж ее платья: — Вы пришли сюда с кем-нибудь? Эмили удивленно наморщила лоб; затем поняла наконец, о чем он говорит. На лице девушки промелькнула улыбка. — Нет, — покачала она головой, и ее губы слегка дрогнули. — Это подарок отца. На танцы, посвященные празднику начала уборки урожая, не принято приходить с кем-нибудь. — Понятно, — пробормотал Гвидион. Теперь, когда Эмили оказалась в полосе света, у него появилась возможность рассмотреть ее повнимательнее. На ней было бархатное темно-синее платье с глубоким вырезом. Ворот и подол платья украшали кружева и маленькие серебряные пуговицы простой, но изящной работы. Тонкая кружевная лента в тон охватывала светлые волосы. Принадлежность девушки к расе лиринов не вызывала сомнений: стройная фигура, тонкие черты лица... Вот только была Эмили невысокой, на три или четыре дюйма ниже самого Гвидиона, — наверное, около пяти футов. На руках девушки он заметил мозоли, а на запястье небольшой шрам, но пальцы оставались тонкими и гибкими. Кроме того, в глаза сразу бросалось то достоинство, с которым держалась девушка, удивительное для такого возраста. Гвидион грустно качнул головой: жаль, из-за недостатка света нельзя судить о цвете ее волос и удивительных темных глаз. Впервые в жизни он почувствовал благодарность к своему отцу, который заставил сына выучить древненамерьенский язык. — Ну и что вы собираетесь делать дальше? Вижу, вы не намерены идти танцевать. Эмили быстро глянула в сторону зала. — Пожалуй, просто подожду здесь, пока за мной не придет брат, — сказала она с некоторым огорчением. — Не самый лучший способ провести летний вечер. — Ничего, бывают способы и похуже. Гвидион кивнул. Он пришел к выводу, что семья Эмили богаче остальных, раз уж девушка может позволить себе такое красивое платье. Хотя для его аристократической фамилии она — всего лишь зажиточная крестьянка... Сравнительный достаток семьи в сочетании с внешностью наверняка делал Эмили самой привлекательной невестой в здешних краях. Однако, в отличие от остальных молодых женщин, она, похоже, вовсе не стремилась к браку. И Гвидиону это было почему-то приятно. — У меня есть идея, — предложил он. — Вон там, в стороне, место вроде бы достаточно ровное. Почему бы нам не потанцевать? Если вы не против, конечно. Лицо Эмили озарила улыбка, и сердце юноши забилось быстрее. — Отличная мысль, — радостно ответила девушка. — Я совсем не против. Спасибо! Он вновь предложил ей руку и повел через дорогу к небольшой площадке, которую заметил чуть раньше. Тут в дверях танцевального зала появились какие-то люди, и, чтобы остаться незамеченными, Гвидиону и Эмили пришлось юркнуть в сторону. Когда они оказались на площадке, как раз закончилась мазурка. Они встали, не сводя глаз друг с друга, и наступило неловкое молчание, которое продолжалось до тех пор, пока не заиграла музыка. Гвидион положил руку на талию Эмили и едва не покачнулся — такой мощный импульс прошел через его пальцы. Другой рукой он осторожно сжал ладонь девушки, и они начали танцевать. Почти сразу же возникла проблема. Гвидион учился классическому варианту этого несложного танца, гораздо более изощренному, чем тот, к которому привыкла Эмили. В результате девушка уже на четвертом такте наступила ему на ногу. Гвидион сделал вид, будто ничего не произошло, но еще через несколько тактов Эмили вновь ошиблась. Она остановилась, быстро отвернулась и опустила голову. — Мне очень жаль, Сэм, — тихо проговорила она. — Вы, наверное, думаете, что я танцую как корова. Может быть, вам стоит вернуться в зал? Гвидион взял ее за плечи и развернул лицом к себе: — О чем вы говорите? Это я не знаю, как танцевать. Пожалуйста, не ведите себя так. — Как? — Словно я один из них. — Он показал в сторону зала. — Мне нравится танцевать с вами, Эмили, и вы... совсем не похожи на корову. А вы случаем не знаете, каким будет следующий танец? Улыбка вернулась на лицо Эмили. — Наверное, вальс. — Можно, я вас приглашу? Мне кажется, с вальсом я смогу справиться. Эмили кивнула. Гвидион заметил, что она даже не пытается высвободить свою ладонь из его руки, а потому продолжал легонько сжимать пальцы девушки. Так они стояли и молчали, дожидаясь, пока начнется очередной танец. Когда же музыка зазвучала вновь, Гвидион двинулся вперед, стараясь следовать лишь основным фигурам танца, отказавшись от изящных разворотов, модных при дворе. На сей раз все получилось гораздо лучше. Гвидион видел, какое удовольствие получает Эмили, и они все танцевали и танцевали, потихоньку отступая все дальше и дальше от зала. Вот лучик света упал на горящие от радостного возбуждения глаза Эмили... или они сами были его источником?.. Так или иначе, но после окончания танца глаза девушки сверкали ярче светильников, развешанных возле танцевального зала. — Эмми, что ты здесь делаешь? Тебе давно пора быть в зале. Эмили резко обернулась. Несколько человек стояли на краю площадки и разглядывали танцующую пару. Говорил темноволосый молодой человек смешанной крови — видимо, брат Эмили. С ним были две молодые женщины и юноша, который уже разыскивал ее раньше. Все они выглядели недовольными. — Мы давно ждем тебя, Эмми. Ты пропустила три танца, и в твоей карточке все перепуталось. Пойдем. Эмили решительно расправила плечи. — Я приду позже, Бен, — ответила она. — И мне не нужна эта ваша танцевальная карточка. Не я положила ее в корзину, не мне и беспокоиться. — Карточка для танцев есть у всех, — сердито заявил второй юноша. — И кстати, мне принадлежит твой первый танец. Пойдем же!.. Гвидион почувствовал, как напряглась спина Эмили. — Не смей говорить со мной таким тоном, Сильвус, — холодно произнесла она. — Проклятье, я приду, когда посчитаю нужным. Гвидион с трудом сдержал смех, заметив ужас, отразившийся на лицах молодых женщин, и удивление Сильвуса и брата Эмили. Грустно улыбнувшись, Бен повернулся к своему товарищу: — Ну что, убедился? И ты хочешь видеть это упрямство всю свою жизнь? — Он подмигнул Эмили и решительно направился в зал; женщины последовали за ним. Сильвус еще некоторое время стоял и смотрел на Эмили. — Поторопись, Эмили, я жду, — заявил он наконец, бросил мрачный взгляд на Гвидиона и скрылся в зале. Гвидион расслышал, как его спутница пробормотала себе под нос: — Невыносимый тип... Гвидион наклонился к ней. — Они ушли, — сказал он ободряюще. — Может быть, погуляем? — С удовольствием, — ответила Эмили без малейших колебаний. — Идем, я покажу тебе свое самое любимое место в мире, — предложила она, неожиданно перейдя на «ты». Луна только начала взбираться на небо, когда они свернули с дороги в поле и направились к склону холма. Вскоре шум, музыка и веселье остались далеко позади. Гвидион всегда лучше чувствовал себя под открытым небом, чем в доме, — вот почему он так много времени проводил на воздухе. Тем не менее он едва поспевал за Эмили. Несмотря на длинное платье и отороченные кружевами туфельки, она с удивительной ловкостью поднималась вверх, а ее дыхание оставалось ровным. Гвидион не успел еще полностью приспособиться к слегка разреженному теплому воздуху этих мест и потому чуть-чуть отставал. Иногда Эмили вспоминала о своем спутнике, сбавляла шаг и, повернувшись, протягивала ему руку. В очередной раз Гвидион решил больше не отпускать ее ладонь. Дальше они поднимались бок о бок. Перед самой вершиной Эмили остановилась. Лунный свет залил ее фигуру, волосы серебрились в его лучах. — Мы почти пришли, — сказала она, и Гвидион вновь увидел, как искрятся в темноте ее глаза. — Зажмурься! Повиновавшись, Гвидион слепо последовал за ней. Эмили свернула направо, придерживая его за руку. — Осторожно, здесь ямка. Перешагнув рытвину, он вдруг почувствовал, что Эмили остановилась и задержала дыхание. — Хорошо, теперь можешь смотреть, — сказала она, отпуская его руку. От открывшегося вида у юноши перехватило дыхание. Он смотрел на простиравшуюся до самого горизонта долину, омытую лунным светом. Лоскутное ее одеяло складывалось из квадратов полей, часть земли была вспахана, другая оставалась под паром. Долину пересекала река, в одном месте на берегу над водой склонилась одинокая плакучая ива. Удивительная красота словно бы еще усиливалась нескрываемой любовью Эмили к этому месту. — Где мы? Эмили опустилась на землю, и Гвидион сел рядом. — Мы на одном из холмов, окружающих нашу ферму, — ответила она. — Мое приданое — земли по берегам реки, возле той ивы. Я называю это место «Лоскуток» — оно похоже на мое стеганое одеяло. Гвидион глянул в ее лицо, сияющее в свете луны, и ощутил, как открываются двери его сердца. С того момента, как он впервые увидел девушку, что-то с ним происходило странное. Он чувствовал, что голова его кружится, и постоянно казался себе дурак дураком. В его душе поселилась новая, невероятно сильная потребность — еще никогда ему не приходилось испытывать столь поразительных чувств. В любом случае, по каким бы причинам он здесь ни оказался, Гвидион знал, что не сможет расстаться с Эмили даже на мгновение. И по глазам девушки понял, что она испытывает то же самое. Эмили вновь посмотрела на долину. — Ну, тебе нравится? — В голосе ее прозвучало некоторое беспокойство. Гвидион сообразил, что скрывается за ее вопросом, и ответил не задумываясь: — Это самое красивое место из всех, что мне приходилось видеть. Он неловко наклонился к Эмили, надеясь, что их губы встретятся. Гвидион еще никогда не целовался по-настоящему, поэтому его движения получились медленными и неуверенными. Неожиданно он почувствовал, как у него холодеют пальцы: а вдруг она в ужасе отшатнется?.. Но, едва поняв намерение Гвидиона, Эмили улыбнулась, закрыла глаза, и ее губы прижались к его губам. Он не ожидал, что они окажутся такими мягкими и теплыми. Дрожь пробежала по его телу. Поцелуй еще длился, когда рука Эмили коснулась лица Гвидиона, и от этого простого касания у него защемило сердце. И по мере того как счастье начало затоплять все его существо, из глубины сознания навстречу счастливому чувству ринулось ледяное предчувствие. Гвидион взглянул на долину, и картина в его глазах изменилась: вместо серебристого лунного сияния появился серый едкий дым. Перед мысленным взором возникла долина, по которой прошла чудовищная волна пожаров. Зеленая трава почернела и обуглилась, фермы, дома и амбары обратились в пепел. Все строения были разрушены до основания, по полям текли реки крови. Гвидион отчаянно задрожал, когда кровавый поток неудержимо понесся в их сторону... — Сэм! — Голос Эмили был полон тревоги. — С тобой все в порядке? Что произошло? Гвндион встряхнул головой. Видение исчезло. Долину вновь заливал мирный свет серебристой луны. Испуг отразился на лице Эмили. Ее пальцы все еще касались щеки Гвидиона, и он взял девушку за руку. Пальцы его продолжали дрожать. — Сэм? — Глаза Эмили потемнели, на лице появилась тревога. — Эмили, где мы находимся? Как называется ваш городок? — Меррифилд. Внутри у Гвидиона все сжалось. Меррифилд — достаточно распространенное название; поселение с таким именем могло находиться где угодно. Однако Гвидион вспомнил, что на древних картах видел Меррифилд где-то среди Широких Лугов, окруженных огромными пространствами Восточного Серендаира. Во время войны луга были уничтожены; ни одна из деревень не уцелела. Когда же мир был восстановлен и люди только-только начали отстраиваться, Остров погиб. — А как называются ближайшие города? Беспокойство Эмили росло. — Поблизости нет больших городов, Сэм. До ближайшего — более сотни миль. Отец ездит туда раз в год и возвращается только через месяц. — Как называется этот город, Эмили? Ты не знаешь? Она сжала руку юноши, стараясь успокоить, хотя и не понимала причины его страха. — Меррифилд расположен примерно посередине между двумя крупными городами. К западу, на другом берегу большой реки, находится Пристань Надежды, а к юго- востоку — Истон. Пожалуй, это самые большие города в наших краях. В глазах у Гвидиона защипало. «Этого не может быть, — в отчаянии подумал он, — не может быть!» Оба названных Эмили города находились на Серендаире. — В чем дело, Сэм? Страх Гвидиона начал передаваться девушке. Гвидион посмотрел на нее. Пелена спала. Прагматическая натура помогла ему справиться с отчаянием. Страх отступил, едва лишь на ум Гвидиону пришла очень простая мысль. Ну конечно же! Он явился сюда для того, чтобы спасти Эмили от верной гибели — до того, как Остров исчезнет в глубинах вод. Он знал, как это сделать, куда идти и к кому обратиться. А еще он знал, когда следует уходить. Должно быть, милосердная Судьба направила его назад во Времени и дала ему шанс, хотя Гвидион и не понимал, почему она выбрала именно его. Он посмотрел на Эмили и улыбнулся. Гвидион ни на мгновение не усомнился в том, что нашел свою половинку, как не сомневался в своем имени. Он ВИДЕЛ. И вместе с новым знанием пришли спокойная уверенность и растущая радость. Эмили — его половинка. Поверить в это было совсем не трудно — он любил ее, и любил сильно. Гвидион взял лицо девушки в ладони и наклонился для нового поцелуя. — Прости, я не хотел тебя напугать, — сказал он, когда поцелуй закончился. — Мне нужно кое-что тебе рассказать. Эмили слегка отстранилась: — О чем? Гвидион постарался, чтобы его голос не дрожал. Это случалось, когда он особенно волновался. — Мы должны покинуть эти места как можно скорее и направиться на восток, в сторону Широких Лугов. Если со мной что-нибудь случится или обстоятельства нас разлучат, ты должна обещать мне, что обязательно найдешь человека по имени Маквит, или Фаррист, или Гараэль. Пожалуйста, обещай мне. Эмили удивленно на него посмотрела: — О чем ты говоришь? Гвидион хотел ей все объяснить, но понял, что ничего не получится. Эмили просто не поймет. Никто не знал о приближающейся катастрофе; война еще не успела сюда добраться, а Остров ушел под воду через столетия после войны. Потом Гвидиону в голову пришла грустная мысль. Возможно, ему не суждено вернуться назад. Возможно, он будет жить и умрет здесь, в Прошлом. Он обнаружил, что так и не выпустил лицо Эмили из своих ладоней. Внимательно вгляделся в ее черты. Необъяснимое поведение юноши пугало ее, но она определенно хотела его успокоить. Ее глаза искали ответы в выражении лица Гвидиона; зрачки потемнели от тревоги. В это нежное лицо Гвидион смог бы смотреть, наверное, бесконечно долго, никогда при этом не уставая, — и все равно ему вряд ли удалось бы познать эти милые черты до конца. Нежность к Эмили поднималась из самых глубин существа, и Гвидион без малейших колебаний решил, что смерть рядом с нею несравненно лучше, чем жизнь вдали от нее. Свет слегка переместившейся луны наполнил глаза Эмили серебром, и она улыбнулась. В тот же миг все страхи Гвидиона растворились, и он снова поцеловал девушку. Теперь их губы не разлучались долго-долго. Чудесные ощущения вернулись к Гвидиону, губы Эмили слегка приоткрылись, и он ощутил ее дыхание. Чувство близости оказалось слишком сильным. Гвидион отпрянул назад и увидел, что Эмили удивлена. — Я все еще не могу поверить, что ты здесь, — прошептала она. — Откуда ты? — Что ты имеешь в виду? Эмили взяла его за руки. От волнения она слегка дрожала. — Ты ведь — исполнение моей мечты, правда? Ты пришел, чтобы спасти меня от лотереи и забрать с собой? — Можно сказать и так... Но почему ты решила, что я — твоя мечта? На лице Эмили не было ни тени смущения. — Вчера, в полночь, я обратилась с просьбой к своей звезде — и вот ты здесь. Ты ведь не знал, где находишься, верно? Я вызвала тебя издалека? Гвидион широко раскрыл глаза и глупо улыбнулся: — Да, ты совершенно права. Она вздохнула: — Не могу поверить. Я почти целый год ждала подходящей ночи, и у меня получилось. Ты наконец пришел. Ты здесь. — На ресницах Эмили появилась одинокая слеза и скатилась по щеке, отчего улыбка девушки сделалась еще ярче. «Нет, в ней определенно есть волшебство, — подумал Гвидион. — И, может быть, настолько сильное, что способно было перенести меня через волны Времени». Эмили встала и протянула ему руку. — Пойдем, — сказала она. — Я хочу показать тебе убежище фей. Они спустились с холма и не торопясь двинулись к реке, рассекавшей долину надвое. Шагая по склону, Гвидион наблюдал за незнакомыми созвездиями; черное небо расстилалось над ним, полное бесконечных обещаний. Когда они дошли до реки, Эмили остановилась и в смятении огляделась: течение оказалось сильнее обычного, а берега были сильно заболочены. Один из высоких башмаков девушки застрял в трясине, и Гвидион помог ей выбраться из этих цепких объятий. Эмили беспомощно посмотрела на плакучую иву, к которой она собиралась привести своего спутника, а потом перевела взгляд на сложную шнуровку своих башмачков. — Очень жаль, Сэм, — огорчилась она, — но мне туда не добраться. Если я сниму эти разнесчастные башмаки, то потом целый час пройдет, пока я их снова надену. А вот ты сходи туда обязательно. Оттуда открывается такой замечательный вид. — Какой мне смысл идти туда без тебя! — воскликнул Гвидион. Он огляделся в поисках более удобного места для того, чтобы преодолеть трясину, но ничего подходящего не обнаружил. Тут ему в голову пришла одна мысль, однако он никак не мог решиться высказать ее вслух. Эмили словно прочитала ее сама. — Ну, тогда ты можешь меня перенести, — сказала она. — Если хочешь, разумеется. — Да, конечно, — с облегчением кивнул Гвидион. У него дрогнул голос, когда он произносил это «да». Пытаясь скрыть смущение, Гвидион принялся связывать концы плаща, чтобы они не намокли в реке. Когда непрошеный румянец сошел с его лица, он протянул Эмили руки. Ему еще никогда не приходилось носить девушек на руках, и он поклялся, что если уронит Эмили в воду, то тут же найдет ядовитое растение, чтобы навсегда покончить со своей неудавшейся жизнью. Эмили без малейшего смущения обняла Гвидиона за шею, а затем взяла его руку и подложила себе под колени. Юноша легко поднял девушку и осторожно вошел в воду. Оказавшись на другом берегу, он двинулся по мокрой траве и, добравшись до ивы, осторожно поставил Эмили на ноги. Дерево оказалось великолепным. Множество ветвей отходило от мощного главного ствола, такого широкого, что его смогли бы охватить только три человека. Имея богатый запас воды, ива выросла настоящим великаном среди деревьев, а ее изящные листья отбрасывали под серебристым светом луны кружевную тень. Эмили с любовью похлопала по стволу. — Фермеры верят, что одинокое дерево, стоящее посреди луга, служит пристанищем для фей, живущих в полях, — с улыбкой глядя на ветви, сказала она. — Из чего следует, что ты смотришь сейчас на волшебное дерево. Считается, что если такое погибнет, то всем, кто живет поблизости, грозят неисчислимые беды. Ни один из здешних крестьян не станет его рубить. Гвидион подумал о выгоревших лугах из своего видения. Да, он видел почерневшую, мертвую иву... Юноша невольно содрогнулся и обернулся к Эмили. Девушка обходила дерево, касаясь рукой ветвей, и что-то говорила на неизвестном Гвидиону языке. Наконец она обошла иву кругом и улыбнулась: — Ну вот, теперь, когда ты ее увидел, что будем делать дальше? Вернемся обратно? — Не сейчас, — с улыбкой ответил Гвидион. — Ты что-нибудь знаешь о звездах? — Да... А почему ты спрашиваешь? — Научишь меня? — Если хочешь. — Она собралась сесть прямо на землю, но Гвидион ее остановил. Он быстро скинул и расстелил на земле плащ. Одобрительная улыбка Эмили заставила юношу вздрогнуть. — Сэм... — Что? — Тебя не будет смущать, если я сниму платье? Гвидион почувствовал, как кровь отхлынула от его лица. Эмили смущенно проговорила: — Прости, мне следовало выразиться яснее. Я имела в виду эту часть. — Она неловко коснулась синего бархата. — Уверяю тебя, под ним я выгляжу вполне прилично. Просто это мое единственное праздничное платье, и если я его испорчу, сердце моей матери будет разбито. Так ты не возражаешь? В голове у Гвидиона промелькнули разные варианты ответа. Видимо, все эти мысли попеременно отразились у него на лице, но он только молча кивнул. Эмили повернулась к нему спиной и вновь подошла к дереву. Гвидион наблюдал за тем, как она распустила шнуровку корсажа и стянула платье через голову... Только потом он вдруг сообразил, что неприлично так глазеть на девушку. Эмили аккуратно развесила платье на ветвях ивы и повернулась к Гвидиону. Она осталась в белой кружевной рубашке без рукавов. Кринолин оказался длинным и пышным. Потом Эмили уселась на плащ, и Гвидион устроился рядом с ней. — Что ты хочешь узнать о звездах? — спросила она, глядя в ночное небо. Ее волосы рассыпались по плечам, и Гвидион снова с трудом удержался от желания погладить их. — Все, что ты знаешь. Я не узнаю ни одно из созвездий, так что пригодятся любые сведения. В том месте, откуда я пришел, звезды выглядят совсем иначе. Эмили удобно растянулась на плаще, положив голову на мягкий мох у основания ствола ивы. — Ну, первая и самая главная — Серен, звезда, в честь которой получил свое название Остров. В полночь, весной и летом, она висит прямо над головой. Гвидион улегся рядом, стараясь не прижиматься к Эмили слишком тесно. Но она взяла его руку и положила себе на плечи. Это на миг заставило ее прервать урок астрономии, но затем она вновь начала показывать звезды и созвездия и вспоминать связанные с ними легенды. Выяснилось, что она обладает впечатляющими познаниями, которые сделали бы честь любому навигатору. Гвидион старался запоминать все, что она говорила, но довольно скоро он смотрел уже не на небеса, а на лицо девушки. Оно сияло собственным божественным светом, и Гвидион понял, что научится гораздо большему, изучая звезды в ее глазах. Он повернулся на бок, оперся на локоть, по его лицу бродила глупая улыбка. Прошло довольно много времени, прежде чем Эмили опомнилась, обернулась к Гвидиону и увидела выражение его лица. Она покраснела и быстро села. — Извини, я совсем заболталась. — Вовсе нет, — торопливо возразил Гвидион. — Я слушал тебя очень внимательно. — Он протянул к ней руку. — Расскажи еще. Она снова легла на плащ, и ее взгляд устремился к небу. На сей раз лицо Эмили было серьезным, и она некоторое время молчала. А когда заговорила, в ее голосе послышалась грусть. — С тех самых пор, как я себя помню, мне снятся сны об этом месте, — тихо сказала она. — До самого последнего времени, почти каждую ночь, одно и то же: я сижу здесь в темноте, под звездами, и протягиваю к ним руки. Звезды падают с неба в мои ладони, и мне удается их поймать. Я сжимаю руку в кулак, и звездный свет проникает сквозь пальцы. Когда я просыпалась, меня охватывало поразительное ощущение счастья, которое сопровождало меня все утро. — Она закрыла и вновь открыла глаза. — А потом этот сон изменился. Мне кажется, в тот самый момент, когда я согласилась участвовать в брачной лотерее. В прошлом году я достигла необходимого возраста, но отец сказал, что еще слишком рано. Сейчас этого уже невозможно избежать, и, вопреки моему желанию и желанию моих родителей, меня включили в список. Словно лошадь на аукционе. Вся моя жизнь переменилась. Теперь сон приходит ко мне значительно реже, и он стал другим. — А в чем разница? — сочувственно спросил Гвидион. — Начало осталось прежним. Я сижу здесь, возле ивы, в темноте, и звезды в небе такие же яркие, но теперь мне не удается удержать их в ладонях. И звезды падают в воду. Я смотрю в реку, а звезды лежат на дне и продолжают сиять. Гвидион ощутил, как ее грустный голос берет его за сердце. — И ты догадываешься, что это значит? — спросил он. — Думаю, да, — ответила Эмили, — Я пришла к выводу, что моим мечтам не суждено сбыться. Мне не удастся увидеть мир, овладеть знаниями, не дано участвовать в замечательных приключениях, о которых я грезила в детстве. Со мной произойдет то, о чем мечтают все мои подружки, — я выйду замуж, заведу детей и проживу всю жизнь здесь, в долине. В некотором смысле я и собиралась так поступить — но не сразу. Я люблю эту землю и могла быть здесь счастлива. Но... я думала... — Она замолчала и опустила глаза. — О чем ты думала? — О том, что мне выпадет иной жребий. Знаю, это звучит наивно и самоуверенно, но я всегда надеялась, что однажды увижу то, что мне снилось. А новые сны означают, что я смирилась с судьбой. Пройдет еще немного времени, и я совсем откажусь от глупых надежд. Я выйду замуж за того, кого мне выберет лотерея. Если повезет, избранник будет добр ко мне или хотя бы не слишком жесток, и я проживу свой век здесь, так никогда и не покинув долину. Наверное, я с самого начала подозревала, что так и случится. Теперь сны приходят все реже и реже. Вскоре они прекратятся совсем, и тогда я забуду о них и стану жить обычной жизнью. Сердце сжалось в груди Гвидиона. — Нет. — Нет? И вновь прагматичная сторона его натуры взяла вверх. Гвидион сел, скрестив ноги, и заставил сесть девушку. — Эмили, как у вас принято свататься? Что нужно сделать, чтобы избежать участия в лотерее и попросить твоей руки? Глаза Эмили засверкали, но почти тут же погасли. — О-о, Сэм, — печально проговорила она. — Отец не отпустит меня с тобой. Он собирал для меня приданое с самого моего детства, постарался сохранить земли в долине, чтобы я не могла покинуть отчий дом. Он никогда не согласится на то, чтобы ты меня увез. Тошнота подступила к горлу Гвидиона. Он не мог объяснить Эмили, почему ей необходимо покинуть родные места. — Но ведь ты пойдешь со мной? Ты согласна убежать из дома? Она потупилась, рассматривая свои руки. У Гвидиона перехватило дыхание. Пока он ждал ответа Эмили, его начало трясти. Наконец она подняла голову и взглянула ему в глаза. — Да, — просто ответила она. — Нельзя отказываться от своей мечты, верно? Облегчение на душе Гвидиона было сродни глотку холодной воды в жару. — Да, да, конечно. — Он обнял Эмили и крепко прижал к груди. — Здесь есть человек, который мог бы нас поженить? Эмили вздохнула в его объятиях: — Такой человек появится в деревне через несколько дней — после проведения брачной лотереи, когда наступит время свадеб. Гвидион прижал ее к себе сильнее. Он не знал, надолго ли сможет здесь задержаться, но риск того стоил, и Гвидион решил ждать, а до тех пор не пугать Эмили. — Сэм? Он неохотно отпустил девушку, слегка отстранился и посмотрел на нее словно бы совсем другими глазами. Когда солнце вставало сегодня утром, он был совершенно свободен и одинок; его жизнь ничем не отличалась от жизни других юношей его возраста, которые мало думали о будущем и не слишком в него верили. А теперь он смотрел на свою жену. Он часто задумывался о том, какой окажется другая половинка его души, и сейчас был счастлив и горд, что она оказалась такой замечательной; его вообще поражало, что ему удалось разыскать ее. Мысль о том, что он проведет рядом с Эмили остаток жизни, наполняла его головокружительным, невероятным чувством. В будущем, потеряв ее и оплакивая эту потерю в течение бесконечной череды бесцельно проходящих дней, Гвидион часто будет мыслями возвращаться к этому моменту. К той секунде, когда он впервые посмотрел на Эмили новыми глазами — веруя, что в его жизни будет еще много любви... — Да? — Как ты думаешь, мы увидим океан? Когда-нибудь? В этот момент Гвидион пообещал бы ей все, что бы она ни попросила. — Конечно. Мы можем возле него жить, если захочешь. — Я никогда не покидала долину, Сэм, ни разу, за всю свою жизнь. — В глазах Эмили появилось отрешенное выражение. — Но мне всегда хотелось увидеть океан. Мой дед был моряком и обещал, что когда-нибудь покажет мне океан. До недавнего времени я ему верила. — Она заглянула в глаза Гвидиона, заметила в них следы печали и быстро отвернулась. Гвидион вдруг понял, что ей стало грустно из-за того, что он расстроился. Но когда Эмили снова повернулась к нему, глаза ее сияли, словно девушка нашла способ исправить ему настроение. Она склонилась над Гвидионом и прошептала на ухо, словно раскрывала какой-то большой секрет: — Но я видела его корабль. Гвидион удивился: — Как же ты могла видеть корабль, если никогда не бывала у моря? Эмили улыбнулась ему в темноте: — Ну, когда дед не в море, корабль совсем крошечный — величиной с мою ладонь. Дед держит его на каминной полке, в бутылке. Однажды, когда я пришла к нему в гости, он показал мне свой кораблик. Слезы обожгли глаза Гвидиона. Хотя ему доводилось видеть немало знаменитых и замечательных людей, он не сомневался: даже возьми они все лучшее, что имелось в их душах, они все равно были бы недостойны Эмили. Некоторое время он не мог произнести ни слова. Но когда горло перестала сжимать судорога, Гвидеон сказал ей то, что переполняло его сердце: — Ты самая замечательная девушка на свете. Она серьезно посмотрела на него: — Нет, Сэм, просто самая везучая. И самая счастливая. Гвидион коснулся ее обнаженных плеч, и его рука задрожала. Поцелуй получился долгим, он сулил радости супружества. В первый раз Гвидион не ощутил смущения, и ему захотелось, чтобы поцелуй никогда не кончался. — Сэм? — Прекрасные глаза Эмили блестели в свете луны. — Да? Она опустила взгляд: — Ну, во-первых, я хочу, чтобы ты знал: если ты поцелуешь меня еще раз, то мы станем мужем и женой прямо здесь и сейчас. Гвидион уже не мог унять дрожь, охватившую все его тело. — А во-вторых? Она провела ладонью по его лицу, а потом коснулась плеча. — Я хочу, чтобы ты поцеловал меня еще раз. Как зачарованный, Гвидион медленно расправил на земле плащ, и когда Эмили легла, присел рядом на корточки, не спуская с девушки глаз. Она кивнула ему, и тогда Гвидион лег тоже, прижал ее к себе изо всех сил, так что ему стало трудно дышать. Они лежали друг у друга в объятиях очень долго, ее волосы касались его пальцев, и он наконец смог их погладить. Его ладонь снова и снова касалась волос Эмили, прохладных и гладких, как шелк. Потом девушка что-то прошептала и развязала на Гвидионе галстук. Юноша вздрогнул. Эмили осторожно расстегнула на нем рубашку, и девичьи пальцы скользнули по его животу к груди. Это придало Гвидиону мужества. Он закрыл глаза, и его губы нашли губы Эмили. Девушка дрожала. Теплый летний ветер шевелил их волосы. Гвидион откинулся назад, чтобы еще раз посмотреть на свою возлюбленную. На лице Эмили не было ни страха, ни смущения, а в ее блестящих глазах он прочитал одобрение. Он продолжал смотреть на Эмили, когда его рука потянулась к ее корсажу, пальцы коснулись маленьких пуговиц, сделанных в форме сердца, и затряслись, словно листья на осеннем ветру. Гвидион так волновался, что последняя, пятая пуговица осталась в его руках. Он с ужасом посмотрел на пуговицу. — Эмили, извини!.. — Юноша покраснел. Его растерянный взгляд вернулся к лицу Эмили, и он увидел, что девушка улыбается. Она взяла у него из рук пуговицу и повертела в руках. — Правда, красивые? — спросила она. — Отец привез их мне из города, в подарок на день рождения. Они наверняка стоили кучу денег. — Эмили... Она заставила юношу замолчать, прижав пальцы к его губам. Затем вложила пуговицу Гвидиону в ладонь и сжала его пальцы. — Возьми ее, Сэм. В память о ночи, когда я отдала тебе свое сердце. — Она почувствовала, как горячие слезы упали на ее кожу, обняла Гвидиона и прижала его к груди. — Все будет хорошо, Сэм, — прошептала она. — Ты не сделаешь мне больно. Правда. Все будет хорошо. Она снова словно читала мысли. Гвидион почувствовал, как волна уверенности подхватывает его; он откинул тонкую ткань и коснулся губами впадинки на ее груди. Он продолжал нежно целовать Эмили, а его руки осторожно стягивали с ее плеч рубашку, пока та не легла рядом на землю. Рука Гвидиона потянулась к маленьким холмикам грудей, пальцы нашли розовый сосок, а потом к нему прижались и губы. Эмили снова задрожала, и в душе Гвидиона вспыхнул огонь. Удивление и восхищение затопили его сердце, когда лунный свет озарил тело любимой. Ее глаза сверкали, и в них стояли слезы. Однако взгляд этих глаз таил в себе такую уверенность, что у Гвидиона даже мысли не возникло усомниться в своих действиях — он не мог испортить волшебство этого мгновения. Губы Гвидиона вернулись к обнаженной груди, а его руки проникли под измятую юбку. Когда пальцы Гвидиона коснулись теплых ног Эмили, ему показалось, что сейчас у него разорвется сердце. Эмили неловко начала расстегивать ремень на его штанах, но скоро пальцы ее обрели уверенность. Когда ремень ослабел, она быстро сдернула с него штаны, и Гвидион почувствовал на коже прохладный ветерок. Он вздрогнул и прижался к Эмили, словно искал тепла, и снова посмотрел в ее лицо. — Я люблю тебя, Сэм, — сказала она. — Мне пришлось так долго ждать. Но я всегда знала, что ты придешь, если мое желание будет достаточно сильным. Эмили трепетала под тяжестью его тела, ее пальцы скользили по его спине. Он почувствовал, как ее дыхание стало прерывистым; она закинула голову назад, и его губы стали благодарно целовать ее шею. Его слезы омывали кожу Эмили, и Гвидион почувствовал, как ее рука нежно прикоснулась к его щеке, лаская и утешая. Потом их тела наконец слились... Некоторое время они лежали неподвижно. Гвидион вдруг испугался, что стоит пошевелиться — и все исчезнет. Словно это сон. Но даже если и так, он не хотел, чтобы чудесный сон прекращался... Рука девушки легла ему на затылок, и Эмили поцеловала его в губы. Затем ее тело медленно придвинулось ближе. Гвидион ощутил, как в нем вновь поднимается горячая волна. Огонь, вспыхнувший у него в животе, разгорался и разгорался, пока не охватил все тело. Все мысли юноши унес с собой теплый летний ветер; остались лишь ритм биения сердца Эмили и ее тихие стоны. Она шептала имя Гвидиона, и возбуждение его росло. Слово, повторяемое снова и снова, задавало ритм; тело Эмили стало горячим и мягким от охватившего ее наслаждения. Звук собственного имени достиг сердца Гвидиона, и он ощутил гром, раскатившийся внутри его тела; одновременно в груди Эмили родился крик, и она сжала Гвидиона так, словно он был последним якорем, удерживающим ее на земле, а после их подхватила и понесла могучая безудержная волна... Время остановилось. Гвидион не знал, как долго они любили друг друга, — не с чем было сравнивать; но ему показалось, будто прошла вечность. С каждой новой секундой его любовь к девушке все росла — пока ему не показалось, что это чувство уже более не вмещается в его существо. Он всегда полагал, что ЭТО произойдет с ним еще не скоро, и не думал, что оно окажется столь значительным. Рыдания, неотвратимо подступившие к горлу, застали Гвидиона врасплох. — Сэм? — Голос Эмили был полон тревоги, она прижала любимого к себе. — Боже, неужели я сделал тебе больно, Эмили? Она нежно поцеловала его, а потом слегка отодвинулась, чтобы заглянуть ему в глаза. — Ты шутишь? Неужели я вела себя так, словно мне было больно? Она рассмеялась, и словно молния пронзила все его тело, пройдя насквозь, от поясницы до мозга. Он с облегчением опустил голову на плечо девушки. — Эмили, я никогда... никогда не сделаю тебе больно. Надеюсь, ты это знаешь. Она посмотрела ему в глаза: — Конечно, знаю. Зачем обижать ту, что принадлежит тебе? Потому что, Сэм, я принадлежу тебе. Он вздохнул: — Благодарение богам... — Нет, — серьезно возразила Эмили. — Благодарение звездам. Именно они привели тебя ко мне. Гвидион с трудом поднял голову и посмотрел в озаренное луной небо, усеянное звездами, — так блестят на песке рассыпанные бриллианты. — Спасибо вам! — закричал он. Эмили тихонько засмеялась, а потом вздохнула, когда он отодвинулся и начал приводить в порядок одежду. Она последовала его примеру, и скоро они уже стояли одетые. Эмили посмотрела в сторону городка, затем повернулась к Гвидиону, и на лице ее проступила горечь. — Вальс Лорана. Нужно возвращаться, скоро танцы закончатся. Гвидион вздохнул. Он с радостью остался бы здесь с Эмили навсегда. — Ладно, — ответил он. Он протянул ей руку и помог подняться, а потом обнял и еще раз поцеловал. Милое лицо возлюбленной выражало счастливое удовлетворение. Гвидион надел плащ и взял Эмили на руки, вновь перенес через топкий берег, понимая, что они пересекают порог того места, которое она так любит и считает своим домом. Его охватила печаль; Гвидион знал, что их поспешный уход означает одно: ему уже никогда не суждено перенести Эмили через этот порог. Рука об руку, не спеша, они миновали поля. Когда же Гвидион и Эмили поднялись на вершину холма, девушка неожиданно крепко сжала юноше руку. Он обернулся к ней с беспокойством: Все хорошо? — Да, но мне нужно немного посидеть. Гвидион помог ей сесть и опустился на землю рядом. — Что с тобой? — спросил он. Эмили ободряюще улыбнулась: — Ничего страшного, Сэм. Просто хочу отдохнуть. — Ты уверена? — Да... Можно, я задам тебе один вопрос? — Конечно. Спрашивай что хочешь. — Сколько тебе лет? — Четырнадцать. А тебе? Она немного помолчала. — Как ты думаешь, который сейчас час? — Около одиннадцати, наверное. — Тогда мне тринадцать. Гвидион с недоумением посмотрел на нее. — Какое отношение время имеет к твоему возрасту? — Через час мне будет четырнадцать, как и тебе. Теперь он понял. — Значит, сегодня твой день рождения? — Завтра. Он заключил ее в объятия: — С днем рождения, Эмили. — Спасибо. — Глаза у нее засверкали. — Подожди-ка, у меня появилась идея! Ты не хочешь прийти к нам завтра на ужин? Гвидион обнял ее крепче: — Это было бы замечательно. Эмили высвободилась из объятий, и он улыбнулся, видя, как лицо ее осветилось радостью. — Ты сможешь познакомиться с моими родителями и братьями. Может быть, когда отец увидит, как я счастлива, он даст свое согласие. — Во сколько мне прийти? — Приходи в пять — ужин начинается в шесть. Он с сожалением посмотрел на свою запыленную одежду: — Боюсь, больше мне нечего надеть. Эмили коснулась его рубашки. Ей еще не приходилось видеть таких тонких тканей. Бесспорно, в их деревне никто не мог похвастаться такой одеждой. — Это вполне сойдет, — сказала она. — На обратном пути я покажу тебе наш дом. Гвидион пошарил в карманах. Вытащил кошелек и заглянул внутрь. Там не нашлось ничего достойного для подарка его любимой, а есть ли в поселении лавка, где можно купить что-нибудь подходящее, этого он не знал. Тогда он вынул пять золотых монет, которые захватил с собой, выходя из дому, и вложил их в ладонь Эмили. — Это все, что у меня есть. Скромный подарок, но я хочу, чтобы в память о сегодняшней ночи у тебя что-нибудь осталось. «Завтра я разыщу самые красивые цветы, какие только растут в здешних местах», — решил он. Эмили взглянула на монеты, и на лице ее появился ужас. — Я не могу это взять, Сэм, тут не меньше половины моего приданого. — Она перевернула одну из монет. На ней было выбито лицо принца Роланда. Такие монеты появятся только через семь столетий. Эмили взяла руку Гвидиона и высыпала монеты ему на ладонь: — А кроме того, если я приду домой с такими деньгами, мои родители решат, что я совершила что-нибудь ужасное. Он понял, что она имеет в виду, и густо покраснел. Потом ему пришла в голову новая идея. Порывшись в кошельке, он вытащил другую монетку — медную, необычной формы: многоугольник с тринадцатью сторонами. Гвидион отдал монетку Эмили и вытащил из кошелька еще одну, точно такую же. — Насколько мне известно, — сказал он, — во всем мире только две такие монеты. Они не имеют особой ценности, но очень важны для меня. И я не знаю другого человека, которому мог бы отдать одну из них. Эмили внимательно осмотрела монетку, потом улыбнулась и привлекла к себе Гвидиона: — Спасибо, Сэм, я буду ее хранить. А теперь нам пора. Он помог ей подняться на ноги и стряхнул траву, приставшую к ее подолу. — Мне бы хотелось сделать тебе настоящий подарок. Они начали спускаться по склону холма к деревне. — Ты не можешь подарить мне лучшего, чем то, что сделал сегодня. Ты пришел издалека в ответ на мою просьбу. Разве можно просить о большем? Он обнял Эмили за плечи: — Но у тебя день рождения. — Ты и в самом деле хочешь сделать мне особенный подарок? — Больше всего на свете. Она улыбнулась, выскользнула из-под руки и сжала его ладонь. — Расскажи мне о тех местах, где тебе пришлось побывать, и о всяких необычных вещах, которые ты видел. — Ее глаза вновь заблестели. — Расскажи мне о том, куда мы пойдем и что мы увидим. — Ну, раз ты никогда не видела океана, то начнем мы с кораблей, которые перевезут нас через Центральное море. И Гвидион рассказал ей о мачтах и снастях, о сплетенных из веревок постелях, которые называются гамаками и в которых спят матросы, и про огромный порт Кэсел-Тай, где собираются корабли со всего мира, чтобы торговать и набираться мудрости у Морских Магов. Он поведал о Порт-Фаллоне, расположенном на берегах его родины, где огромные маяки возвышаются на сотню футов, озаряя путь для сбившихся с пути моряков. А на закуску оставил описание лиринского порта Тэллоно, чьи открытые всем ветрам пляжи превращены в защищенную гавань — при помощи женщины, владеющей мудростью и силой драконов. Эмили восторженно внимала его рассказам. Однако не забыла показать ему по дороге родительскую ферму, самую крупную из тех, что он видел днем, взобравшись на вершину холма. Над воротами горел яркий светильник. Гвидиону столько всего хотелось рассказать Эмили — о реке, такой холодной и широкой, что в утреннем тумане иногда не видно ее противоположного берега. Река эта ведет в страну лиринов Горллевиноло, где Эмили могла бы встретить людей из народа ее матери, там с радостью принимают даже полукровок. Он мог бы рассказать ей об Оракуле из Ярима, что прославился своими безумными пророчествами, и о величественном городе Сепульварта, где жрецы возвели свои храмы, а городом управляет Патриарх. И конечно же, о Великом Белом Дереве... Но они уже оказались в городке и вскоре остановились перед входом в танцевальный зал. Когда они приблизились к тому месту, где впервые встретились, Эмили в голову пришла новая мысль. — А у тебя есть родовое имя? Имя семьи? От одной только мысли о том, что он может рассказать об этом, у него потеплело на душе, но он не знал, как ей все объяснить. — Да, в некотором смысле. Это довольно сложно. И мое имя звучит иначе. Видишь ли... — Эмми, вот мы тебя и нашли! Где ты была? Пришел Джастин и другие, и все тебя искали. — В голосе Бена слышались облегчение и гнев одновременно. Эмили, не ответив на его вопрос, подвела Гвидиона к брату. — Привет, Бен. Тебе понравились танцы? Это Сэм. Сэм, это мой брат, Бен. Гвидион протянул руку, и Бен бросил на него оценивающий взгляд. Потом пожал Гвидиону руку и вновь повернулся к сестре: — Когда отец все узнает, он будет тобой очень недоволен. — Узнает о чем? — Что ты не ходила на танцы. — Я ходила на танцы, более того, я прекрасно провела время. Бен даже покраснел от злости. — Ты ни разу не станцевала, Эмми. В зале осталось множество недовольных. Эмили принялась хохотать. — Один танец я все же станцевала, только не в зале, а тут, снаружи. Ты же сам видел. Пойдем, Бен, я правда провела чудесный вечер. — Эмми! — Новый голос был низким. Гвидион повернулся и увидел еще одного молодого человека, чуть постарше Бена, который торопливо шагал к ним. У него также были темные волосы, и он оказался на голову выше Эмили. Она кинулась ему навстречу, и он подхватил ее на руки. — С днем рождения, вредная девчонка, — с любовью проговорил он, целуя ее в щеку. — Ты хорошо повеселилась? Тебе понравились танцы? — Лучше не бывает, — улыбнувшись, ответила она. Она представила Гвидиону своего старшего брата, Джастина, и они направились к фургону, на котором Джастин приехал. Пока братья запрягали лошадей, Эмили повернулась к Гвидиону. — Спасибо тебе, Сэм, — тихо сказала она. — До завтра. — Ровно в пять... С днем рождения, Эмили! Я буду все время думать о тебе. Она быстро поцеловала его в щеку и побежала к фургону. Гвидион ощутил боль; он и сам не понимал, сколько правды было в словах, которые услышала от него Эмили напоследок. — Я люблю тебя, — крикнул он вслед удаляющемуся фургону. Эмили развела руки в стороны, показывая, что не слышит. Гвидион молча смотрел вслед исчезающему в темноте фургону, а Эмили махала ему рукой, пока тьма окончательно не поглотила ее. На следующее утро Гвидион встал вместе с остальными работниками. Поднялись еще до рассвета. Предстоял долгий день под палящим солнцем, и Гвидион решил не надевать рубашку. Он завернул рубашку, флягу и кинжал в плащ и сунул под койку, на которой провел ночь. Однако, сворачивая плащ, Гвидион заметил три небольших темных пятна на его подкладке. Рассмотрев их повнимательнее, он понял, что это кровь. Гвидион снова развернул рубашку, чтобы проверить, нет ли и на ней следов крови, но больше ничего не нашел. Убрав вещи под койку, он приступил к работе. Поскольку Гвидион был на ферме человеком новым, то работу ему поручили нетрудную, но грязную. Вскоре Гвидион с ног до головы был покрыт пылью. Когда же взошло солнце и наступило время для завтрака, Гвидион отправился в луга за цветами. Вскоре он заметил дикий водосбор, растущий среди волосяных стеблей нимфы, и решил, что это самые подходящие цветы для букета. Затем он направился и тщательно вычистил штаны. Как можно просить руки девушки, если от тебя пахнет навозом? В надежде, что еще удастся позавтракать, Гвидион торопливо зашагал обратно на ферму. В воздухе висела духота, и, подходя к крыльцу, Гвидион вдруг почувствовал легкое головокружение. Меридион остановил картинку, еще раз проверил инструменты, а затем осторожно удалил изображение. Он даже улыбнулся при этом: изображение никак не хотело покидать нить, как будто юноша противился этому. Меридион аккуратно вернул нить на прежнее место, позаботившись о том, чтобы не осталось торчащих кончиков. И снова приник к линзам. Гвидион шел по лесной дороге. Все было точно так же, как вчера утром, — все, кроме воспоминаний. Он посмотрел по сторонам. Солнце вставало над горизонтом, в ветвях деревьев перекликались птицы. Теплый ветерок коснулся его голой груди, и Гвидиону вдруг стало холодно. А в остальном ничего не изменилось. Паника охватила его, отчаянно забилось сердце, и Гвидион было кинулся бежать по тропинке, но потом развернулся и помчался обратно. Его руки отчаянно хватали воздух, словно пытались дотянуться до иной реальности, но это привело лишь к тому, что над лесной тропой поднялось легкое облачко пыли. Внутри у Гвидиона все сжалось, а в голове колотилась одна-единственная мысль: неужели он стал жертвой галлюцинации? Или сходит с ума? Лучше уж считать, что все случившееся лишь привиделось ему... Неужели это правда, не сон? В глубине души Гвидион прекрасно понимал, что не в силах придумать такую замечательную девушку, как Эмили. Эмили... Холод сковал его тело. Где она сейчас? Что с ней? Он вспомнил, как предупредил ее о том, что они могут разлучиться, и какое удивление появилось тогда на ее лице. Поняла ли она всю серьезность его предостережений? Удалось ли ей уцелеть во время катаклизма? Гвидион вдруг осознал, что плащ, рубашка, кинжал и фляга исчезли. Его сердце сжалось, когда он подумал об оставленных под койкой вещах, а потом стиснул кулаки — только теперь он понял, что означали пятна крови на подкладке плаща. Это кровь Эмили — знак того, что она потеряла невинность и они действительно стали мужем и женой. Отчаяние охватило Гвидиона, когда он принялся рыться в карманах штанов, но едва рука нащупала кошелек — единственное, что он ранним утром захватил с собой, — юноша немного успокоился. Трясущимися руками он развязал шнурок и высыпал содержимое кошелька на ладонь. На лице его появилась улыбка: он увидел маленькую пуговку, которую подарила ему Эмили. Теперь Гвидион имел доказательство тому, что он не сошел с ума, что его воспоминания — не бред безумца. Гвидион глубоко вздохнул, его охватила печаль. Он подумал о плаще и других оставшихся под койкой вещах; о ферме, давно превратившейся в обгоревшие развалины; о прошедших столетиях и океане, воды которого плещутся на месте исчезнувшего Острова. Гвидиону совсем не хотелось думать о прахе Эмили, развеянном свежим морским ветром, — он прекрасно понимал, что подобные мысли способны ввергнуть в пучину безумия. Отец... он поможет! Эмили не могла погибнуть, ей наверняка удалось найти вождей намерьенских беженцев, о которых он, Гвидион, рассказывал ей прошлым вечером. Наверное, ей удалось сесть на один из больших кораблей. Сердце юноши наполнила надежда, ведь Эмили так хотелось увидеть океан... Но ведь Эмили могла погибнуть во время войны. Или пережить войну, но умереть до того, как намерьены покинули Остров... А вдруг она взошла на борт одного из тех кораблей, что затонули во время шторма? Возможно, ей удалось доплыть до новой земли, но там ее поджидала гибель... Все эти жуткие варианты развития событий пронеслись в сознании Гвидиона. Он решил, что нужно срочно вернуться домой и поговорить с отцом. Отец посоветует, как найти Эмили. Гвидион повернулся и быстрым шагом двинулся по лесной дорожке. В его глазах день разом потерял свое очарование; темные тучи угрожающе сгущались. Он сделал пять шагов, но потом вся тяжесть осознания потери обрушилась на него, и Гвидион без сил повалился на землю. Из горла юноши вырвались рыдание и такой крик боли, что он распугал все окрестную живность. Он бил кулаками по земле и горько плакал. Утром своего дня рождения Эмили до самого восхода провалялась в постели. Ей снились сладкие сны, но вдруг она скорее почувствовала, чем услышала ужасный, горестный крик: «Не-е-е-е-ет!..» Это ее разбудило. Вздрогнув, она села на постели. Сквозь занавеску пробивался солнечный свет, пели птицы. Наступил чудесный летний день. Эмили потрясла головой, пытаясь отогнать страх, окутавший ее, словно густой холодный туман. Но тут нахлынули воспоминания о Сэме и вчерашнем вечере, и дурные предчувствия развеялись как дым. Тихонько напевая, она соскочила с кровати и протанцевала по комнате в белой ночной рубашке, считая часы до встречи с любимым. День тянулся невыносимо медленно. Эмили помогла матери приготовить праздничный ужин, кое-что рассказала ей о Сэме. Чем ближе был вечер, тем сильнее волновалась Эмили, пока отец не заметил, что еще немного — и от нее можно будет зажигать свечи. Назначенное время пришло и ушло, а Эмили все стояла у окна в лучшей своей белой блузке и розовой широкой юбке и не отрываясь глядела на дорогу. Пришло и ушло время ужина, и мать уговорила Эмили сесть за стол, хотя еда, которую она готовила с такой любовью, давно остыла. Печальное настроение Эмили передалось ее близким; одного взгляда в ее наполненные слезами глаза было достаточно, чтобы отбить всякое желание приставать к ней с разговорами. После ужина братья и родители принесли подарки, она улыбалась и благодарила их, но все видели, что мысли Эмили витают где-то далеко. Когда стало темнеть, Эмили вновь села у окна, продолжая надеяться, что Сэм придет. Наконец, далеко за полночь, отец мягко взял ее за руку и сказал, что пора спать. Эмили кивнула и стала молча подниматься по лестнице. Потом что-то заставило ее оглянуться. Грусть на лицах родителей вывела ее из состояния транса. Эмили увидела, как они переживают из-за нее, улыбнулась им из последних сил и заставила себя говорить уверенно. — Не тревожься, отец, — сказала она. — На лотерее будет множество других парней, в которых я смогу влюбиться. — Она увидела, как они оба вздохнули с облегчением, а морщины на лице матери немного разгладились. — Ты права, милая, так оно и будет. Эмили послала им воздушный поцелуй. Но, входя в свою спальню, прошептала: — Вот только этого никогда не произойдет. Годы спустя, после долгих и безуспешных поисков, Эмили нашла Маквита, имя которого, среди прочих, упоминал Сэм. Это произошло совершенно случайно, на улице огромного города, и хотя он был знаменитым воином, а она никому не известной женщиной, Эмили набралась мужества и спросила у него о Сэме. Поначалу Маквит рассердился, но, увидев свет последней надежды, который горел в ее глазах, смягчился. — Мне ужасно жаль, — сказал он и огорчился, увидев, как реагирует на его слова молодая женщина, — но мне никогда не приходилось слышать о человеке с таким именем. И воин еще долго стоял, глядя вслед удаляющейся женщине. Ее поникшие плечи красноречиво свидетельствовали о крахе последней надежды. Маквит не обладал даром предвидения, но он знал: сейчас он смотрит на человеческую душу, покидающую тело, которому еще предстоит жить, но которое потеряло всякий интерес к жизни. Гвидион ждал ответа прорицательницы молча. Однако скрыть отчаяние и боль не сумел. Тем более что прорицательница — его родная бабушка... Что ж, тем легче ему будет узнать истину. Энвин изучала его лицо, в ее пронзительных голубых глазах появилось любопытство. Ей было очень интересно, почему внук не получил дара терпения, которым наделены все члены их семьи. И хотя главным даром Энвин было умение заглядывать в Прошлое, она достаточно знала о Будущем, чтобы понимать: придет день, и Гвидион станет могущественным человеком, как и все его близкие. Он обладает огромным потенциалом, а это позволит вновь привести их династию к славе. Значит, Гвидион — важный член семьи, которого следует держать под контролем. — Моя половинка, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я уверен, бабушка. Ну пожалуйста. Слезы выступили у него на глазах, вырвавшись из сокровенных глубин души. Следы внешнего воздействия исчезли задолго до того, как юноша решился прийти к прорицательнице за ответами. Энвин не замечала никаких следов волшебства, но не сомневалась в том, что волшебство было. Другой вопрос, кто поставил эксперимент над ее внуком; формула эликсира исчезла в глубинах океана вместе с опустившимся туда Серендаиром тысячу лет назад. И хотя Энвин получила частичный ответ на вопрос, некоторые эпизоды, описанные Гвидионом, — жжение в глазах, перенос во Времени — были скрыты от ее видения Прошлого. Она тряхнула головой, словно отгоняя неприятные мысли, и сосредоточила свое внимание на дрожащем от нетерпения внуке. Он пошел на большой риск, забравшись к ней сюда, на такую огромную высоту, не обращая внимания на обжигающе холодный ветер, который в бессильной ярости обрушивался на стены замка, построенного в высоких отрогах далеких северных гор. Руки Гвидиона все еще кровоточили от долгого подъема по крутым, почти вертикальным склонам. Какая-то яростная сила толкала его вперед. В последнее время к Энвин редко приходили люди. Несмотря на отчаяние, которым был охвачен внук, она обрадовалась даже такой компании. К тому же Энвин не сомневалась: настанет день, и Гвидион очень ей пригодится. Она обдумывала вопрос внука. Когда пророчица поняла, какие последствия будут иметь сказанные ею слова, на ее лице появилось отрешенное выражение. Необходимо тщательно сформулировать известие. Она взяла обе руки Гвидиона в свои и принялась бинтовать ему окровавленные костяшки пальцев. Потом на ее лице появилась печальная улыбка, и пророчица заговорила: — Она не приплыла сюда и не сошла с корабля. Мне очень жаль, мой мальчик. Ее нога не ступила ни на нашу землю, ни на берег в Маноссе. Если она принадлежала к расе лириков, то звезды, что обращены к нам, увидели бы ее, а они молчат. Ее не было среди тех, кто покинул Остров на кораблях. — Ты уверена? Но возможно, это ошибка! Пожалуйста, бабушка, посмотри еще раз. Ты уверена, что она не села на корабль Второго флота, который сбился с пути? Энвин спрятала улыбку и вернулась к алтарю, где лежала потускневшая от времени подзорная труба. Это был один из самых древних артефактов в стране, инструмент, благодаря которому ее отец впервые увидел эти земли. Она взяла его и некоторое время держала в руке, ощущая силу его могущества. Затем подошла к большому окну, выходящему на далекое-далекое море, и приложила подзорную трубу к глазам. Она долго смотрела в нее, а потом опустила трубу и вновь повернулась к ожидающему в тревоге внуку: — Нет, мой мальчик, мне жаль тебя разочаровывать, но ни одна женщина с таким именем, похожая на ту, которую ты ищешь, не садилась на корабль, ушедший с Острова до его гибели. Она не приплывала сюда и не сходила на берег. Энвин наблюдала за тем, как Гвидион опускается на пол, сраженный горем и ее приговором. Его тело содрогалось от рыданий. Она повернулась к нему спиной, подошла к алтарю, положила артефакт на место и улыбнулась. — Ну, а как насчет ужина? — спросила она. 1 1146 год, третий век ОН ДВИГАЛСЯ словно тень проходящей тучи, невидимый, никем не замеченный. Добравшись до вершины холма, он внимательными глазами стал обшаривать раскинувшиеся внизу поля. На них падала тень, выгоревшая трава гнулась под напором ворвавшегося в долину ветра. Когда стало еще темнее, Брат выпрямился во весь рост, обернулся и кивнул кому-то. Затем вновь обратился к долине. Спустя мгновение огромная фигура выросла рядом с ним. В стремительно тающем свете заходящего солнца рукояти клинков, торчащие из-за спины гиганта, напоминали бронированные клешни какого-нибудь диковинного краба. Сержант посмотрел в ту сторону, куда был устремлен взгляд Брата. — Сколько у нас времени? — осведомился он. Брат ответил не сразу. Его скрытая капюшоном голова была наклонена в сторону, будто он прислушивался к далекому разговору. — Они отстают на четверть часа. Но меня беспокоит не это. — Ой знает. — Вооруженный до зубов гигант вздохнул. — Нам не поспеть, да? Глаза Брата были устремлены к горизонту. — Скорее всего, нет. — Он взглянул на своего рослого спутника. — Но ты успеешь, если уйдешь сейчас и направишься в другую сторону. — Нет, сэр, — ответил великан, обнажив зубы в хищной улыбке. — Ой дошел досюда; жалко вертать назад. А они все равно меня найдут. Если ты не против, сэр, Ой предпочел бы их встретить вместе. Брат кивнул, и его взгляд вернулся к далекой линии горизонта. — Ну, в таком случае было бы лучше, чтобы нас догнали не в тот момент, когда охотники у нас за спиной. — Брат шевельнул плечом, и похожее на арбалет оружие, которое он носил за спиной, словно бы само собою оказалось у него в руках. Брат начал быстро спускаться вниз по склону. — Ой согласен, — сказал гигант, обращаясь к ветру, кроме которого на вершине холма никого больше не оставалось. Темнота, сгущаясь, казалось, шумела больше, чем шаги Брата. Его не слышали даже маленькие зверьки в полях. Мало того, что его не слышали, — его и не видели: черное оружие на черном плаще, высокая худая фигура, подобная тени в ночи. Он не производил ни единого звука, не оставлял следов, и был только один шанс заметить Брата — нужно иметь зрение, способное различать оттенки тьмы, в которую он облачился как в мантию. Подобным зрением земные существа не обладают... Впрочем, если бы и нашелся такой наблюдатель, то это привело бы к непоправимым для него последствиям — вне всякого сомнения, при виде Брата его сердце забилось бы сильнее или наоборот — на долю секунды замерло... А этого бы хватило, чтобы Брат ощутил волнение чужака и нежеланный свидетель умер бы прежде, чем последовал следующий удар его сердца. Брат скользил между порывами ветра, не нарушая равновесия мириадов вибраций мира, которые кроме него могли воспринимать лишь немногие. Его противники были могущественными, каждый из них обладал СИЛОЙ — ведь его бывший хозяин не жалел средств на охоту. Брат ничего другого и не ждал. Он опустился на одно колено и приготовился стрелять. Мрачная улыбка появилась у него на губах: цели находились на расстоянии выстрела. Почти в четверти мили. Брат не видел их — пока, — но он особо и не нуждался в этом. Даже на таком расстоянии он слышал шаги и биение сердец. Подобно акуле, почуявшей в воде кровь, он чувствовал их движения. Эту способность он унаследовал от своих нечеловеческих предков. Впрочем, он обладал чувствительностью к подобным вещам даже в большей степени, чем обычный дракианин. Он был Братом — в этом заключался его дар. Он закрыл глаза и оценил силу ветра. Потом сделал выдох и мягко спустил курок. Три легких — легче шепота — металлических диска, каждый размером с кленовый лист, вылетели из трехфутового арбалета. Брат использовал их вместо привычных каждому воину арбалетных болтов. Задолго до того, как диски достигли цели, он успел перезарядить диковинное оружие и выстрелить снова и снова, каждый раз посылая на охоту новую порцию дисков. Затем он покинул свою позицию — как раз в тот момент, когда первые три диска, один за другим, вошли в левую глазницу первой цели, прошили насквозь мозг и завершили свой полет в горле следующей жертвы. И еще четверо хищников встретились со смертью, прежде чем остальные хоть что-нибудь заметили. Только вожак успел повернуть голову и посмотреть в лицо смерти. Стоявший на вершине холма Брат обернулся и бросил взгляд назад. — Вожак был быстрым, — сказал он великану. Тот не согласился: — Не слишком-то быстрым, сэр. Брат обошел стоянку по широкой спирали и убедился, что костер никто не заметит. Тем не менее Грунтор окружил костер тремя металлическими пластинами, чтобы закрыть огонь. Только такие постоянные предосторожности помогали друзьям до сих пор выжить. Гигант-болг вопросительно посмотрел на тяжелый мешок, в котором лежал запас их продовольствия, и Брат кивнул. Грунтор присел перед костром, открыл мешок и вытащил заднюю ногу оленя, которого они подстрелили два дня назад. Он вставил длинную кость в специальные отверстия в металлических пластинах, после чего принялся медленно поворачивать ее над пламенем, используя в качестве вертела. Друзья молча дожидались, пока мясо прожарится. Брат прислушивался к шелесту ветра. Грунтор не обращал на своего спутника внимания — все шло как обычно. Если что-то случится, Брат ему скажет. Спустя некоторое время великан снял мясо с огня, оторвал от него истекающий соком кусок величиной с ладонь и протянул его своему спутнику. Остальное он оставил себе. Брат посмотрел, как Грунтор крепкими зубами отдирает мясо от кости. Потом аккуратно разрезал кинжалом свою порцию на мелкие кусочки и принялся за еду. У мяса оказался неприятный привкус. — Оно уже начало портиться, — заметил Брат. Болг кивнул: — Ну, у нас немалый сухой паек. — Нет. Сухой паек нам понадобится, когда начнется наше путешествие по Корню. — Ой знает... Тогда это мясо — все, что у нас осталось. — А кролик? — Мы слопали его еще вчера. Брат отложил в сторону остатки мяса: — Значит, завтра я отправлюсь на охоту. Они вернулись к привычному молчанию. Вскоре Грунтор лег у костра с подветренной стороны. Брат наблюдал за засыпающим великаном. Потом позволил своему разуму пуститься в свободное плавание, вспоминая о том, что привело их сюда... И вновь Брат пробирался сквозь непроглядный мрак Подземных Палат ф'дора. Как он ни избегал шума, сапоги его гулко стучали по полированным обсидиановым полам. Зал был так велик, что даже если бы в помещении горели светильники, Брат все равно не смог бы разглядеть темные гладкие стены из вулканического стекла, испещренные диковинными узорами. Черное пламя горело над жаровнями. Во всем огромном, похожем на пещеру зале было освещено одно-единственное место — круглый участок в центре, куда и направлялся дракианин. Внутри круга стоял мужчина в пурпурном одеянии. Когда-то он был человеком, но теперь в его теле поселился демон, слившийся с человеком в единое целое. Брат сжал зубы, преодолевая инстинктивное отвращение к этому месту и существу, стоящему в круге. Кровь закипала в его жилах, когда он боролся с естественной реакцией на творящееся здесь насилие над природой. Его наследственная ненависть была рождена столетиями войн между дракианами и ф'дорами. Здесь, в этом месте, которое враги его народа сделали своим домом, она поднималась из самых глубин души и делалась почти нестерпимой. Сущности обеих ветвей его родословной — чувственное восприятие мира, унаследованное со стороны матери-дракианки, и любовь к земле, полученная от неизвестного отца-болга, — восставали против осквернения священного храма. Но самое сильное отвращение Брат испытывал к демону, оседлавшему человеческое тело, стоящее перед ним. Повелителю Тысячи Глаз. Ф'дору. Тсолтану. Его, Брата, господину. Когда Брат вошел в круг света, послышался тихий голос — сладкий, словно мед: — У меня есть для тебя работа. Глаза темного жреца внимательно следили за реакцией Брата. Чувствительные дракианские нервы болезненно реагировали на вторжение. Брату вдруг показалось, будто на него изучающе смотрит мясник, решая, какой кусок лучше отрубить. Брат ничего не ответил. Даже дыхание стало для него сейчас непростым делом. — Твою руку, — приказал демон-жрец. Брат разжал кулак и протянул левую ладонь. Из темноты послышался смех ф'дора. — Твоя способность к сопротивлению забавляет меня, — заявил ф'дор. — Ты же знаешь, что не сможешь вернуть свое истинное имя. Твои услуги слишком важны для меня. Нет такой цены, за которую ты смог бы его выкупить. И ни при каких условиях я не расскажу тебе, как мне удалось им завладеть. Прямо перед Братом из пола рос стебель. Казалось, он был отлит из стекла. Во все стороны торчали щупальца, усаженные обсидиановыми шипами. Самое верхнее из щупалец сжимало ключ. — Возьми. Брат решительно протянул руку и сорвал ключ. Обсидиановый отросток разбился, точно ножка хрупкого бокала. Брат поднес ключ поближе к глазам — глазам полуболга, представителя народа, выросшего среди темных пещер, улыбаясь про себя ускорившемуся ритму биений бывшего человеческого сердца. Это была единственная внешняя реакция демона на дерзость и непокорность слуги. В самом ключе, вырезанном из темной кости, возможно из ребра, он не заметил ничего исключительного. — Ты возьмешь с собой этот ключ и отправишься к основанию рухнувшего моста в северных землях. В фундаменте моста найдешь врата, подобных которым тебе еще не доводилось видеть. Ткань земли там совсем истончилась; возможно, тебе станет там не по себе. Но если ты все сделаешь правильно, то окажешься среди бескрайней пустыни. — Человеческое сердце демона начало успокаиваться. — Однако ты будешь знать направление, в котором следует идти, и мой старый друг тебя встретит. Оказавшись там, ты договоришься с ним о месте и времени, когда проведешь его через врата сюда. Ты должен сделать все как можно быстрее. Вернешься, и я подготовлю тебя к должности его проводника. Тебе все ясно? — Да. — Ты расскажешь мне, к какому соглашению вы пришли, и доставишь его сообщение. — Я не слуга. — Тут ты совершенно прав. Ты даже не ливрея. В талисмане, висевшем на шее демона, отразилось темное пламя жаровни. Внутри золотого круга проступал узор из красных камней, по спирали уходивший к центру амулета, где чья-то искусная рука начертала изображение глаза. Его пронзительный взгляд встретился с твердым взглядом Брата. Ф'дор приблизился, и Брат ощутил отвратительный запах плоти и мерзость дыхания демона. Запах тлена сопровождал всех представителей этой расы, но зловоние его господина казалось Брату особенно тошнотворным. — Я хочу, чтобы ты проделал все быстро. По сравнению с этим деянием твои предыдущие подвиги, в том числе и череда убитых тобой людей, покажутся сущей безделицей. Я — твой истинный господин, ты будешь моим рабом до тех пор, пока не станешь следовать за мной добровольно или не умрешь после моей победы. Брат сделал все так, как требовал демон. Он не испытывал угрызений совести из-за смерти других людей, и его не пугало зло, — но то, с чем ему пришлось встретиться в пустошах за горизонтом, превосходило представления Брата об ужасах. И перед лицом чудовищного разрушения, которое неизбежно придет в мир, он впервые в жизни решил бежать, бросив все, чем обладал. Иначе сквозь врата явится то, что много хуже смерти. Даже он был не в силах принять такой исход... Брат отогнал воспоминания, ощутив вдалеке какое-то движение. Ключ, который он держал в руке, слегка мерцал в темноте, и Брат быстро засунул его в карман. Потом он сосредоточился и понял, что к ним вновь приближаются волки. Они находились пока довольно далеко, но упорно продолжали погоню. И еще Брат определил, что их преследуют особые волки — глаза и уши ф'дора. Он негромко щелкнул языком. Грунтор моментально открыл глаза и потянулся к оружию. Взгляд болга устремился к Брату. Тот сделал несколько быстрых знаков рукой: «Шесть волков, по трое с каждой стороны». Грунтор кивнул и взялся за длинный лук. Другой рукой он быстро накрыл костер металлической пластиной, чтобы не выдать местонахождение лагеря. Брат приготовил квеллан, свое необычное оружие, а Грунтор проверил, удобно ли лежит рядом копье. Оставалось ждать. Склонив голову на плечо, дракианин сосредоточился на животных. Однако вскоре он понял, что волки их не почуяли, а еще через несколько минут Брат и вовсе перестал ощущать зверей. Враг не заметил удачно расположенный лагерь. Когда волки были уже достаточно далеко, Брат кивнул и сделал глубокий вдох. — Они подбираются все ближе, — заметил Брат. — Но мы не удивляемся, так ведь, сэр? Они знают наш запах, а еще у нас ключ. Похоже, они его чуют. — Нам нужно побыстрее добраться до следующего города. Там мы сможем затеряться в толпе. — Здорово. Ой знает, как ты любишь города. Уже появились первые признаки рассвета, когда начался летний дождь. Брат и Грунтор быстро свернули лагерь и зашагали в сторону Истона, рассчитывая опередить приближающуюся грозу. 2 — ЕЩЕ СУПА, милая? — Нет, спасибо, Барни. — Девушка взглянула на хозяина таверны и улыбнулась. — Но он был очень вкусным. И снова погрузилась в свои пергаментные листы и чудные предметы, в беспорядке разбросанные на столе. Она принялась что-то быстро писать, тихонько напевая себе под нос. Барни вздохнул и отнес супницу к стойке. Как и всегда, когда ему улыбалась эта посетительница, у него сразу улучшалось настроение. Потом он с опаской огляделся по сторонам: а вдруг Ди заметит, что он тут ухмыляется как дурак. Девушка нравилась Ди, но лучше зря не раскачивать супружескую лодку. Делая вид, что протирает залитую пивом стойку, Барни еще раз незаметно взглянул на девушку. Та отбросила назад золотистые пряди и рассеянно коснулась шеи, чтобы высвободить запутавшийся в волосах золотой медальон. Она продолжала писать, изредка останавливаясь, чтобы еще раз посмотреть на одну из лежащих перед нею вещиц или пройтись пальцами по струнам пастушеской арфы, которую пристроила у себя на коленях. Казалось, девушку окружает ореол страсти. Хотя она сидела в самом углу зала, за своим любимым столиком, возле стойки, этот ореол каким-то удивительным образом действовал на собравшихся в зале. Обычно в середине дня в «Шляпе с пером» было довольно тихо; сегодня же посетители шумели как в праздничный вечер. «Стоит ли удивляться, — подумал Барни, — что Ди она пришлась по сердцу. Эта девочка всегда привлекает клиентов». Люди громко разговаривали, стучали кружками с элем, и лишь немногие заметили, как в таверну вошел незнакомец. Он нетерпеливо прошел сквозь толпу, оглядывая посетителей, и остановился возле столика, где сидела золотоволосая девушка, ожидая, пока она обратит на него внимание, но девушка продолжала что-то писать. Вот она нахмурилась, заметив ошибку, и принялась исправлять написанное. Наконец незнакомец не выдержал. — Вас зовут Рапсодия, — произнес он громко. Она не подняла взгляда, лишь передвинула в сторону стопку пергаментов и взяла чистый лист. — Так? — нетерпеливо переспросил он. Девушка вновь не удостоила его взгляда. — О, извините! Спасибо, что напомнили. — После паузы она добавила: — К сожалению, я очень занята. Мужчина с усилием подавил вспыхнувший гнев — уж слишком небрежно разговаривала с ним девушка. Он почувствовал, как многие начинают поглядывать в его сторону, и постарался сохранить спокойствие. — Я представляю одного джентльмена, вашего друга. Девушка продолжала задумчиво смотреть в свои записи. — В самом деле? И о ком же идет речь? — О Майкле, Ветре Смерти. Разговоры в «Шляпе с пером» мгновенно стихли, но девушка и бровью не повела. — Либо слова «джентльмен» и «друг» получили в нашем языке новое определение, либо вы крайне неудачно их используете, — заявила она. — Чего он хочет? — Воспользоваться вашими услугами, естественно. — Я больше не занимаюсь прежним ремеслом. — Не думаю, что его интересует ваш нынешний профессиональный статус. Только теперь девушка перестала писать и посмотрела на незнакомца. В ее зеленых глазах не было и намека на страх; назойливый собеседник отступил на шаг. — Его интересы меня никак не касаются, — спокойно проговорила девушка. — А теперь, не могли бы вы извинить меня? Я уже сказала, у меня совсем нет времени. — И она вернулась к прерванной работе. Незнакомцу потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя. Его лицо побагровело от злости. Кое-кто из особенно нервных посетителей таверны начал протискиваться к выходу. Незнакомец навалился на стол и собрался было выхватить один из листов пергамента. В этот момент острие кинжала вонзилось в столешницу между его указательным и средним пальцами. Движение девушки было настолько стремительным, что он оторопел. Рапсодия посмотрела на него во второй раз: — Пожалуй, я слишком долго разговаривала вежливо, ведь ты вежливых слов не понимаешь. Если испортишь хотя бы буковку в моей работе, на счет «шесть» останешься без штанов... А теперь, ПОЖАЛУЙСТА, оставь меня в покое. Теперь уже все смотрели на нее, она же спокойно макнула перо в чернильницу, левой рукой продолжая сжимать рукоять кинжала. Незнакомец бросил на нее бесполезный свирепый взгляд, убрал руку и ринулся к выходу мимо замолчавших свидетелей неприятной сцены, резко захлопнув за собой дверь. Барни проводил его взглядом, а потом подошел к столику Рапсодии. На его добром морщинистом лице было написано сильное беспокойство. — Разве ты не знаешь, на кого этот тип работает, милая? — с тревогой спросил он, наблюдая за тем, как Ди собирает тарелки со столов, за которыми только что сидели сбежавшие клиенты. Рапсодия аккуратно свернула листы пергамента в свитки. — Конечно, знаю... На Майкла Бесполезное Дыхание. Какое дурацкое имя!.. — Я бы не советовал выражаться о нем так непочтительно, милая. В последнее время он стал гораздо страшнее. Да и ушей у него прибавилось. — Неужели? — Рапсодия засунула свитки в холщовую сумку, после чего принялась быстро складывать туда же мелкие предметы со стола, оставив лишь увядший первоцвет и кусок тонкого пергамента. — Он и прежде не отличался особой привлекательностью. Она заткнула чернильницу пробкой и убрала в кармашек, который специально пришила внутри сумки, завернула арфу в джутовую ткань и положила сверху на свитки. Потом принялась что-то медленно писать на куске пергамента. — Пожалуй, Барни, я съем еще немного твоего супа. Отряд уже сворачивал лагерь, когда Гэммон миновал заставу у северо-западной стены Истона. Судя по тому, как Майкл поносил солдат, сейчас был не самый подходящий момент для плохих новостей. Оставалось надеяться на переменчивый характер вожака. Или на то, что он забыл, зачем посылал Гэммона. Однако один взгляд в лицо Майкла — и все надежды рухнули. — Где она? — резко спросил тот, оттолкнув слугу, которого только что распекал за нерадивость. — Она больше этим не занимается, сэр. Глаза Майкла широко открылись. — Ты не сумел ее найти? Это же так просто! После короткого колебания Гэммон ответил: — Я нашел ее, милорд. Она отказалась прийти. Майкл моргнул, и Гэммону показалось, что его глаза потемнели. Но милорд произнес неожиданно спокойным тоном: — Отказалась. Значит, она отказалась? — Да, сэр. Майкл повернулся, чтобы посмотреть, как его люди седлают лошадей и собирают вещи. Черный дым погашенных костров медленно поднимался к небу, пока поток воздуха в вышине не подхватывал его и не относил в сторону широкого луга, где дым и оставался висеть, словно клочья грязной шерсти. — Возможно, ты неправильно понял мой приказ, Гэммон, — хладнокровно сказал Майкл. — Я не предлагал тебе спрашивать у девки, хочет ли она нас сопровождать. Я велел привести ее сюда. — Да, милорд. — Возвращайся в город. Боги, она ведь ниже тебя на целую голову!.. Если потребуется, притащи ее ко мне за волосы. Ты видел ее роскошные золотые волосы, Гэммон? — Да, сэр. — Я много думал о них, Гэммон. Ты можешь себе представить, каково их гладить? — Да, милорд. — Нет, ты не представляешь, Гэммон, — заявил Майкл, и голос его стал холодным, лишенным любых эмоций. — Ты не знаешь, потому что мешочек между ног у тебя пуст. Ты никогда ее не пробовал, не так ли? Думаю, нет. Ты бы этого не пережил. А вот я, Гэммон, имел ее, и мне никогда не приходилось испытывать ничего более восхитительного. Ты заметил, что она наполовину лиринка? Знаешь, Гэммон, женщины лиринов исключительно привлекательны. А Рапсодия — особенно. И скажем так: волосы лишь часть ее прелестей, остальных ты даже представить себе не можешь... Впрочем, кто знает, Гэммон, если я буду тобой доволен, я разрешу тебе ее попробовать — совсем немного. Но тебе хватит, чтобы оправдать твое жалкое существование на свете. Понимаешь? Однажды я ее поимел по-настоящему... или, лучше сказать, она меня поимела?.. Как думаешь, Гэммон, тебе бы она понравилась? Гэммон знал, что Майкл пытается заманить его в ловушку. — Я приведу ее, милорд, — сказал он. — Вижу, ты все понял, — сказал Майкл и потерял к Гэммону интерес. Рапсодия только что поставила последнюю точку на листе пергамента и ждала, пока он просохнет, когда Гэммон вернулся в «Шляпу с пером». В таверне уже никого не было, кроме Барни и Ди, тоскливо смотревших, как головорез снова подходит к столику и останавливается перед девушкой. — Ты пойдешь со мной. — Сегодня не могу, извини. — Ну хватит! — прорычал Гэммон. Он схватил ее за длинную прядь золотых волос, завязанных простой черной лентой, а другой рукой обнажил короткий меч. Барни и Ди с ужасом увидели, как он согнулся от боли: резким движением Рапсодия толкнула свой столик так, что угол угодил Гэммону в пах и прижал посланца Майкла к стене. Гэммон глухо застонал, его голова со стуком ударилась о столешницу. Рапсодия выбила меч из ослабевшей руки, подняла его, склонилась над Гэммоном и проговорила ему прямо в ухо: — Ты — ужасный грубиян. Пойди и скажи своему главарю: пусть он сделает с самим собой то, что намеревался сделать со мной. Ты понял? Гэммон злобно посмотрел на нее, а Рапсодия вытащила кинжал и приставила лезвие к его горлу. Только после этого она отодвинула стол. — И еще одно, — добавила она, подталкивая Гэммона к двери. — Я уйду отсюда сразу вслед за тобой и уже не вернусь. Так что тебе и другим бандитам, которых ты позовешь на помощь, стоит попытаться догнать меня. Не советую беспокоить этих людей. — И она выбросила меч на улицу, в грязную канаву. Гэммон плюнул в ее сторону и во второй раз бесславно бежал из таверны. — Ужасный грубиян, — повторила Рапсодия, обращаясь к Барни и Ди. Она положила на стойку несколько монет и обняла хозяйку. — Я выйду через главный вход. Вам лучше закрыть заведение до ужина. Извините за неприятности, которые я вам доставила. — Будь осторожна, дорогая, — сказала Ди, с трудом сдерживая слезы. Рапсодия сняла с гвоздя свой плащ и быстро надела его. Перекинула сумку через плечо и направилась к двери. На ходу она протянула Барни листок пергамента и улыбнулась на прощанье. — Удачи тебе, Барни, — она поцеловала его в щеку. — И если к тебе забредет трубадур, пусть споет для вас эту песенку. Барни посмотрел на листок пергамента, который вручила ему Рапсодия, и увидел пять аккуратных строк и несколько нот. — Что это, милая? — спросил он. — Твое имя, — ответила она и ушла. Ди подошла к стойке, положила монеты в карман, взяла тарелку, ложку и оставленное перо. — Барни, — позвала она, — подойди сюда. На столе лежал первоцвет — свежий и ароматный, словно его только что сорвали. Улицы Истона были темными и прохладными — настоящий рай, где можно отдохнуть от палящего солнца. Двое мужчин молча шагали по мостовой, мимо препирающихся торговцев и бранящихся покупателей, и никто их не замечал. То, что никто не обращал внимания на Грунтора, объяснялось одуряющей жарой и густой тенью. Обычно он, со своим огромным ростом, привлекал любопытные взгляды, поэтому великан старался не заходить в города. Брат чувствовал толпы на улицах еще до того, как туда попадал, оглушительное биение сердец множества людей пульсировало у него в ушах и на коже. Всякий раз, когда впереди оказывалась большая группа людей, друзья сворачивали на соседнюю улицу. Петляя, они увеличивали продолжительность своего пребывания в городе — с одной стороны; но с другой — возрастали их шансы пройти незамеченными. Сейчас они оказались в довольно тихом районе и теперь осторожно пробирались мимо куч мусора и людей, уже давно привыкших ночевать в придорожных канавах. Пьяницы рыгали и бормотали что-то себе под нос, ничего вокруг не замечая. Двое мужчин безмолвно переступали через них и груды отбросов и не сбавляли шага. Брат знал, что в следующем переулке никого нет и что этим путем можно попасть на центральные улицы южной части города. Еще несколько кварталов, и они выйдут на набережную, а там, в суете, на них никто не обратит внимания. Брат и Грунтор прошли почти до конца переулка, когда впереди послышался шум. Несколько грузных городских стражников преследовали уличную девку. Двое мужчин стремительно отступили в тень. Рапсодия вышла из «Шляпы с пером» и огляделась по сторонам: нет ли поблизости подонков из шайки Майкла. Таверна находилась на Кингсуэй, одной из главных улиц Истона, рядом с северо-западными воротами. Вокруг кипела жизнь — люди, лошади, домашний скот, запах навоза, громкие крики... Не заметив нигде людей Майкла, Рапсодия перешла на противоположную сторону улицы, стараясь не наступать в глубокие лужи, оставшиеся после вчерашней грозы. Посреди Кингсуэй она встретилась с пекарем Пиламом, который пытался переправить на другую сторону улицы тяжелую тележку, накрытую мешковиной. Тележка походила на громадный валун посреди реки. Людской поток обтекал ее с обеих сторон, порой задевая пекаря. Лысина Пилама покраснела и покрылась потом от усилий, но едва он завидел девушку, как лицо его расплылось в широкой улыбке. — Рапсодия! Как поживаешь? — Привет, Пилам. Давай помогу. Рапсодия еще раз огляделась по сторонам, увернулась от нескольких торговцев, спешащих по своим делам, и помогла перетащить тележку через выбоину на дороге. Тележка дернулась, и из нее высыпалось нескольких караваев свежего хлеба. Пилам поймал один из них на лету и предложил Рапсодии: — Спасибо тебе, дорогая. — Это тебе спасибо, Пилам, ты такой галантный, — отозвалась Рапсодия, откинув голову назад, отчего ее золотые волосы поймали луч яркого солнца. От улыбки, появившейся на лице девушки, у Пилама едва не подкосились ноги. Она засунула хлеб в сумку и еще раз огляделась. На них с Пиламом обратили внимание многие — к этому Рапсодия и стремилась. Чем больше свидетелей, что она ушла из «Шляпы с пером», тем больше вероятность, что люди Майкла не тронут Барни и Ди. Когда Рапсодия подошла к перекрестку, она заметила человека, показавшегося ей знакомым. Тот беседовал с городским стражником. Быстро накинув на голову капюшон, девушка зашла за ряд бочек, стоявших возле лавки торговца луками, и увидела, как к разговору присоединился второй стражник. Потом вся троица направилась в сторону «Шляпы с пером». Рапсодия продолжала с беспокойством наблюдать за ними — стражники уже подходили к таверне, о чем-то расспрашивая прохожих. Наконец какая-то женщина кивнула и указала в сторону, противоположную от «Шляпы с пером», — как раз туда, где стояла Рапсодия. Девушка облегченно вздохнула, когда все трое побежали в указанном направлении. Она пониже опустила капюшон и свернула на соседнюю улицу. Покинув Кингсуэй, Рапсодия оказалась в районе, где почти не было лавок; на узких улочках жили простые обитатели Истона. Девушка хорошо знала этот район; здесь, среди галерей и глубоких ниш, несложно найти надежное укрытие. Она почти успела дойти до следующего перекрестка, когда сзади послышался крик. Обернувшись, она увидела дюжину мужчин, среди которых были и городские стражники. Со всех ног они гнались за ней с оружием в руках. Рапсодия изрядно удивилась. Раньше, когда она имела несчастье встречаться с Майклом, он не мог рассчитывать на помощь городской стражи. Впрочем, с тех пор прошло почти три года. Очевидно, Барни был прав, когда говорил о возросшем авторитете Майкла. Рапсодия свернула за угол, перебежала на противоположную сторону улицы и оказалась в переулке между небольшим одноэтажным домом с соломенной крышей и двухэтажным кирпичным зданием. У одноэтажного домика имелся подвал. Рапсодия быстро протиснулась в него и спряталась под соломой, свалившейся с крыши. Устроившись поудобнее, она стала прислушиваться к разговорам приближающихся стражников. Она услышала их голоса еще до того, как увидела своих преследователей. Они осматривали соседние переулки. Судя по всему, стражники разбились на небольшие группы и намеревались тщательно прочесать все вокруг. И еще Рапсодии показалось, что их стало заметно больше. Трое преследователей свернули за угол и прошли совсем рядом с ней. Рапсодия сделала глубокий вдох и затаила дыхание. Стражники пинали ногами щебень, обломки досок и громко ругались. А Рапсодии хотелось как следует отругать себя — как она могла не заметить, что Майкл сделался важной персоной? Презрение к нему оказалось сильнее здравого смысла, и теперь ее ошибка может привести к тяжелым последствиям. «Впрочем, — напомнила она себе, — у меня все равно нет выбора». Она и подумать не могла о том, чтобы подчиниться Гэммону. Рапсодия наблюдала за тем, как один из стражников попытался рассыпать груду угля рядом с соседним домом. На улицу тут же с громкими криками выскочил человек в кожаном фартуке. Когда все увлеклись скандалом, Рапсодия выскользнула из своего укрытия и помчалась обратно, к переулку, выходящему на Кингсуэй. До угла оставалось совсем немного, когда сзади раздался крик. Теперь она уже не успевала вернуться на Кингсуэй. Не могла она рассчитывать и на то, что ей удастся укрыться в каком-нибудь доме — даже если бы ее впустили, она лишь навлекла бы несчастье на его обитателей. Рапсодия рванулась изо всех сил и успела углубиться в лабиринт узких улочек, когда сзади громко закричали, а впереди появились еще два стражника. Рапсодия попала в ловушку. Девушка попыталась свернуть в переулок, но ее почти сразу же настигли и повалили на землю. Стражник ловко перевернул ее на спину и отвесил пощечину; она не осталась в долгу и ударила его ногой в пах. Когда стражник согнулся от боли, она вскочила, но ее тут же схватил второй стражник. Он сразу заломил ей руки за спину и, хотя она отчаянно лягалась, поволок к остальным преследователям. — Ты доставила нам много неприятностей, — проворчал он прямо ей в ухо. — Но я уверен, что ты того стоишь, правда? Когда он будет тебя трахать, дорогуша, вспомни обо мне. — Его рот прижался к ее шее, а свободной рукой он попытался схватить Рапсодию за грудь. Но тут девушке удалось высвободить одну руку, хотя плечо пронзила боль. Стараясь не обращать внимания на боль, Рапсодия тряхнула кистью, и в ладонь ей скользнул кинжал. Не глядя и не колеблясь, она нанесла удар, стараясь попасть в глаза стражника. Быстрота, с которой он отпустил ее и схватился за лицо, говорила сама за себя — она не промахнулась. Услышав его крики, другие стражники замерли от неожиданности на месте. Прежде чем они успели понять, что случилось, девушка сломя голову уже летела по переулку. Один стражник остался помочь раненому товарищу, а остальные устремились вдогонку. Рапсодия проскочила между двумя женщинами, несущими корзины с выстиранным бельем, и свернула за угол. Как только преследователи перестали ее видеть, девушка остановилась и огляделась, рассчитывая найти укрытие. Однако ничего подходящего пока не встретилось, и она побежала дальше. И тут же застыла — две тени приближались к ней с противоположной стороны переулка. Один был огромного роста, в кожаных доспехах с металлическими пластинами, его голову украшал островерхий шлем. Спутник великана кутался в длинный плащ с капюшоном, его лицо скрывало некое подобие вуали, и хотя рядом со своим товарищем он казался маленьким, Рапсодия сразу поняла, что и у этого рост ой-ой- ой какой. Он двигался с поразительной быстротой и остановился, едва лишь ее увидел; великан же успел сделать три шага. Рапсодия снова оглянулась. Стражники уже показались из-за угла, теперь расстояние до них составляло не больше тридцати футов. Она оказалась в ловушке между незнакомцами и стражниками. Понимая, что со стражниками договориться не удастся, Рапсодия подошла к незнакомцам вплотную и, задыхаясь, проговорила: — Помогите мне. Пропустите меня, пожалуйста. Незнакомцы переглянулись, но не сдвинулись с места. Стражники замедлили шаг, теперь они шагали, выстроившись в шеренгу. Рапсодии ничего не оставалось, как обратиться за помощью к чужакам. Она выдавила из себя улыбку: — Прошу меня простить, но не могли бы вы на время меня удочерить... ну, взять в свою семью? Я была бы вам очень признательна. Мужчина, стоявший рядом с великаном, едва заметно кивнул. — Благодарю вас, — выдохнула девушка и обернулась к стражникам. — Какая удивительная встреча! — На ее вспотевшем лице появилась фальшивая улыбка. — Вы, джентльмены, получили возможность познакомиться с моим братом. Брат, это городские стражники. Джентльмены, перед вами мой брат Акмед, Змей. На мгновение ей показалось, что время остановилось. Потом в лицо ударил жар, послышался отдаленный, но вполне различимый треск, сопровождавшийся шипением. Странное чувство охватило Рапсодию. Ничего подобного ей еще не приходилось испытывать; возможно, от быстрого бега у нее просто закружилась голова. Девушка поморщилась, вспомнив идиотское имя, которое первым пришло ей в голову. Однако желаемого результата удалось добиться, поскольку городские стражники в страхе смотрели через ее голову на двух незнакомцев. Один за другим прозвучало несколько негромких щелчков, и что-то пронеслось мимо Рапсодии. Снаряды, тонкие, точно крылья бабочки, вонзались в глотки стражников, и те, один за другим, попадали на мостовую и остались лежать без движения. Рапсодия с удивлением посмотрела на распростертые тела. Потом вновь повернулась к незнакомцам. Тот, что был меньше ростом, закинул за спину странного вида оружие, напоминающее арбалет. Рапсодия с восторгом посмотрела на удивительного воина. — Отличная работа! — воскликнула она. — Спасибо вам! Незнакомцы переглянулись, потом внимательно осмотрели переулок. Человек в длинном плаще протянул Рапсодии руку. Она показалась девушке хрупкой, но хватка была смертельной. — Пойдешь с нами, если хочешь жить, — сказал он. У него был резкий скрипучий голос; какая-то скрытая сила, звучащая в нем, заставила Рапсодию взглянуть на незнакомца с интересом. Затем, бросив взгляд через плечо, она увидела, что к ним приближаются новые стражники, и уже без колебаний схватила затянутую в перчатку руку. Они бросились бежать но кривым улочкам Истона. 3 СТЕНЫ ОГРОМНОГО ГОРОДА остались далеко позади, а тьма поглотила окружающие Истон луга задолго до того, как трое путешественников разбили лагерь. Они покинули город через восточные ворота, располагавшиеся рядом с доками. Истон был портовым городом, преуспевающим осколком прежних лет — эпохи расовых войн второго века. Истон, построенный на перекрестке торговых путей, замышлялся как центр искусства и культуры. За время долгих войн была тщательно продумана его оборона. Город превратился в окруженную высокими стенами крепость. С трех сторон возвышались каменные бастионы толщиной в восемнадцать футов, которые сходились у набережной. Таким образом, всегда оставалась возможность отступления по воде. Рапсодии не в первый раз приходилось удирать от погони, петляя по узким улочкам Истона, но никогда она не бегала так стремительно. Иногда ее спутники попросту тащили девушку за собой по дворам или грязным переулкам. Когда они пробрались через два пустующих здания и Рапсодия уже не сомневалась, что преследователи давно их потеряли, она поняла, что оказалась в незнакомых кварталах. Перед шумной портовой таверной человек в плаще остановился. — Эти нам подойдут, — заявил он, и они увели двух лошадей прямо при свете дня. Великан легко посадил Рапсодию на одну из лошадей. Они спокойно прошли еще несколько кварталов, после чего мужчины также вскочили в седла. Беглецы быстро покинули город, двигаясь через поля, вдоль берега моря, на юг. Великан ехал немного позади, и девушка слышала, как тяжело дышит его лошадь. Сама Рапсодия сидела перед человеком с тонкими руками, но его дыхания слышно не было. Казалось, это не живой человек, а бесплотный манекен, что, впрочем, не мешало ему уверенно управлять лошадью. Рапсодия дрожала всем телом. Прежде Рапсодия ни разу не бывала за южной стеной Истона. Она бросала частые грустные взгляды на череду сирых домишек, крытых жидкой соломой, на руины мраморных храмов, на полуразвалившиеся каменные здания и высокие статуи. Спустились сумерки, и она уже едва различала высокую изгибающуюся стену, доходящую до самого порта, где мерцали далекие огоньки. А потом осталась лишь плотная масса наступающего мрака... Выбравшись из города, они сразу сбавили шаг, но Рапсодия видела, что ее спутники намерены уйти от Истона как можно дальше. Они продолжали двигаться даже после наступления темноты, когда девушка окончательно потеряла ориентацию. Более того, она начала думать, что ее похитили, а вовсе не спасли, как ей показалось сначала. Рапсодия стала опасаться, что в такой темноте лошади могут споткнуться и упасть. Наконец, совершенно неожиданно, они остановились. Вокруг царила непроглядная тьма. — Слезай, — послышался голос. Прежде чем Рапсодия успела хотя бы пальцем пошевелить, мужчина схватил ее тонкими сильными руками и поставил на землю. Мгновением спустя он и сам спешился и быстрым движением перекинул поводья своему товарищу: — Грунтор, прогони лошадей. — Еще миг — и человек в черном полностью растворился в ночи. Рапсодия почти сразу потеряла его из виду. Она повернулась к громадной тени, которую мрак сделал еще внушительнее, и невольно отступила назад, а ее рука легла на рукоятку кинжала. Грунтор укрепил поводья на спинах лошадей и чуть отошел от них. — Идите с миром, — сказал он, но животные так устали, что не сдвинулись с места. Казалось, великан предвидел такую реакцию. Он снял шлем и встал перед лошадьми так, чтобы они могли его видеть. Затем развел руки в стороны и заревел. Грозный рык разорвал тишину ночи. На мгновение лошади застыли на месте, а потом опомнились и с отчаянным ржанием, забыв об усталости, бросились прочь. Грунтор надел шлем и повернулся к Рапсодии. Он посмотрел на нее, все понял и оглушительно расхохотался: — Привет, дорогая. Ой рад, что в твоих глазах любовь. Пойдем со мной. — И он зашагал в ночь. Рапсодия сомневалась, что поступит разумно, если последует за великаном, но злить его наверняка не стоило. Пожав плечами, она двинулась следом. Стараясь не отставать, она тщетно пыталась понять, что происходит. — Куда мы идем? Мы что, дальше пойдем пешком? — Вряд ли. Сегодня мы цельный день топали. У самого горизонта начала медленно подниматься полная луна, золотая, в ореоле тумана, встающего над морем. Однако свет ее не сумел разогнать мглу; непроницаемый мрак, тяжелый, словно смола, висел в летнем воздухе. Рапсодия всегда считала, что хорошо видит в темноте, но сейчас она двигалась, ориентируясь лишь с помощью слуха и осязания. Она шагала за великаном, а тот уверенно топал по видимой одному ему тропе, пока Рапсодия едва не свалилась в маленький костер. Грунтор подхватил девушку в последний момент. Лагерь был уже разбит. Однако Рапсодии не удавалось разглядеть никаких подробностей — то ли из-за того, что Грунтор загораживал весь вид, то ли из-за полнейшего мрака. А может быть, все дело было в выборе места? Грунтор подошел к костру с наветренной стороны, снял шлем и сделал глубокий вдох, после чего плюхнулся на землю. До сих пор он практически не обращал на Рапсодию внимания, однако она решила, что лучше ей расположиться так, чтобы огонь оставался между нею и великаном. Девушка положила сумку на землю и села. Теперь, в свете костра, у нее появилась возможность рассмотреть великана получше. Когда он опустился на землю, их глаза оказались на одном уровне, из чего следовало, что в нем было никак не меньше семи футов росту. А разворот плеч у него как у ломовой лошади. Доспехи гиганта показались Рапсодии необычными. Эти доспехи, явно очень хорошей работы, напоминали чешуйчатую кожу, укрепленную металлическими пластинами, но девушка ни разу не слышала, чтобы они звенели или хотя бы поскрипывали. Кроме того, Рапсодию немного беспокоило, что многочисленные мечи и кинжалы великана также не производят ни малейшего шума. На плечах у него висел огромный топор и несколько длинных клинков разной формы, а из-за спины торчали рукояти еще нескольких мечей. В мерцающем свете костра лицо великана и вовсе показалось Рапсодии страшным. Один зуб угрожающе торчал изо рта. Девушке никак не удавалось понять, какого цвета у него кожа. Кожа? Скорее, шкура! Глаза, уши и нос выглядели слишком большими даже для такого гиганта, и Рапсодия решила, что он видит, слышит и ощущает запахи лучше, чем обычный человек. Массивные руки заканчивались толстыми пальцами с широкими ногтями — или это когти? Великан напоминал существо из ночного кошмара. Впрочем, сейчас он был занят самым обычным делом: доставал из мешка съестные припасы, чтобы приготовить ужин. При этом он по-прежнему не обращал на Рапсодию ни малейшего внимания. — Давай я угадаю: ты слышала о фирболгах, но никогда их не встречала, верно? Скрипучий голос второго мужчины прозвучал прямо из-за спины Рапсодии, и она подскочила от неожиданности. Она и подумать не могла, что кто-то стоит так близко. Девушка посмотрела на сидящего подле костра великана: — Так ты фирболг? Не похож! — Как так — не похож? — удивился великан. — Прости, я не хотела тебя обидеть, — сказала Рапсодия и покраснела. — Ну, просто мой ограниченный опыт подсказывает, что фирболги — это настоящие чудовища. — А мой стра-а-а-ашно богатый опыт напоминает, что лирины — вкусная закуска, — небрежно, без всякой злобы, бросил Грунтор. — Полагаю, вы не намерены в дальнейшем руководствоваться этими соображениями, — произнес их закутанный в плащ спутник. — Безусловно, — ответила Рапсодия, улыбаясь и дрожа одновременно. Она чувствовала, что великан шутит. Худощавый человек бросил несколько кроличьих тушек у ног Грунтора. — Кто ты? — обратился он к девушке. — Меня зовут Рапсодия. Я изучаю музыку и хочу стать Певицей. — Почему городская стража тебя преследовала? — К моему огромному удивлению и досаде, выяснилось, что они служат одному болвану. Он хотел, чтобы меня отвели к нему. — Зачем ты ему понадобилась? — Полагаю, для развлечения. — А у болвана есть имя? — Он называет себя Майкл Дыхание Смерти. Многие награждают его похожими, но не такими звучными именами — правда, у него за спиной. Мужчины переглянулись. Человек в плаще вновь посмотрел на Рапсодию: — Откуда ты его знаешь? — С сожалением вынуждена признаться, что три года назад, когда я зарабатывала на жизнь проституцией, он был моим клиентом, — откровенно ответила Рапсодия. — Я его не выбирала, но нас ведь никто и не спрашивал. К несчастью, я ему понравилась, и он сказал, что еще вернется за мной, но Майкл — такой напыщенный пустозвон, что я никогда не принимала его всерьез. Первая из печальной череды моих ошибок. Вторую я совершила сегодня, когда он послал за мной одного из своих отвратительных подручных и я отказалась пойти с ним. Если бы меня преследовали только люди Майкла, от них я бы сумела ускользнуть, но он призвал на помощь городскую стражу. — А почему ты не могла согласиться на встречу с ним, а потом сбежать и спрятаться? — Тогда мне пришлось бы солгать. — Ну и что с того? — пожал плечами человек в плаще. — Зато ты сохранила бы жизнь. — Я никогда не лгу. Не могу. Грунтор рассмеялся: — Ну и ну, сестричка! Ой не запамятовал, как ты говорила стражникам, будто мы с тобой — родня. Ой думает, что ты в нашей семье лишняя. — Нет, — послышался скрипучий голос человека в плаще. В его глазах зажглось понимание. — Именно поэтому она и попросила ее удочерить. Рапсодия кивнула: — Правильно. Солги я — и моя попытка убедить их отстать от меня не удалась бы. — Но почему? — Ложь невозможна для тех, кто избрал мою профессию. Если ты не говоришь правду, то не можешь быть Дающей Имя, а это самое высокое звание Певицы. Необходимо, чтобы музыка в твоей речи гармонировала с окружающим миром. Ложь несовместима с гармонией и пятнает все, что ты хочешь сказать. Впрочем, абсолютных истин нет, поскольку правда иногда зависит от точки зрения. Таково философское обоснование. В последнее время, после того как я отказалась от своей... прежней профессии, я стала ценить правду превыше всех благ. Ее нет в том, чтобы быть шлюхой — ведь в таком случае ты всегда становишься чьей-то ложью. Тебе приходится прикусить язык и участвовать в чужих фантазиях, многие из которых трудно перенести. Поэтому теперь, когда я обрела свободу, я больше не могу скрывать свою ненависть к Майклу. Скорее всего, это очередная ошибка, но я сомневаюсь, что могла бы поступить иначе и продолжать после этого жить в мире с собой. — Ну, ничего страшного с тобой не произошло. — Нет, произошло. Теперь я вынуждена покинуть Истон. Пытаясь сбежать, я ослепила одного из стражников — и не могу вернуться обратно. — Сомневаюсь, что там остались свидетели, — рассмеялся человек в плаще. — Возможно, вас они и не видели, — сказала Рапсодия. — Но за мной гнались через восемь кварталов. — В таком случае у тебя неприятности. — Человек в плаще уселся перед костром и задумчиво посмотрел на уходящие в небо завитки дыма. — Не возвращайся в город. У тебя есть семья, которая осталась в Истоне, или люди, на которых ты бы могла положиться? Его голос был настолько лишен эмоций, что разговор больше походил на допрос. Рапсодия не сомневалась в том, что ей удалось убедить своих спутников в том, что она не представляет для них опасности, но усталость и неуверенность в будущем постепенно начали брать свое. Между тем великан фирболг успел освежевать кроликов и приготовился их жарить. Рапсодия не знала, предложат ли они ей что-нибудь; ее бы не удивило, если бы они съели кроликов сырыми. Когда она приняла решение стать Певицей, одним из первых ее уроков стала эпическая песнь об истории фирболгов. Песнь эта произвела на Рапсодию тяжелое впечатление, и сейчас двое ее спасителей ничего не делали для того, чтобы это мнение переменилось. Мужчины действовали так, словно они уже давно путешествуют вместе, — уверенно и быстро. Это свидетельствовало о большой практике и взаимном доверии. Худощавый добыл кроликов; великан их освежевал. Фирболг следил за огнем; его товарищ позаботился о разведении костра. Весь процесс приготовления пищи и устройства лагеря прошел без единого слова. Они вели себя так, словно Рапсодии попросту не существовало. Впрочем, Грунтор жестом предложил ей кусок горячего мяса, но она покачала головой: — Нет, спасибо. Рапсодия подкрепилась небольшим ломтем хлеба, который дал ей Пилам, а остаток засунула в карман плаща, а не в сумку, решив, что так будет надежнее. С каждой минутой спутники внушали ей все большую тревогу, и мысленно она начала готовиться к побегу. Однако ее сумка находилась довольно далеко от хозяйки. При обычных обстоятельствах Рапсодия никогда не бросила бы свои инструменты, но в сложившейся ситуации могло статься, что и придется. Ей удалось разглядеть лицо худого мужчины, когда он закончил есть. Она постаралась сделать это незаметно. Если великан производил устрашающее впечатление, то лицо его спутника вообще потрясло Рапсодию. На нем не нашлось бы ни одного кусочка гладкой кожи. Сплошные рубцы и шрамы, кое-где выступали вены. Рапсодии доводилось видеть и больных людей, и тех, на кого наложили свою беспощадную печать время, оружие и пьянство, но ей вдруг показалось, что по ЭТОМУ лицу проскакала целая армия Всадников Судьбы. Однако больше всего Рапсодию поразили глаза. Казалось, их взяли у разных людей — один был совершенно не похож на другой: ни размерами, ни формой, ни цветом. Они были даже не симметричны. Создавалось впечатление, будто незнакомец постоянно прицеливается из невидимого оружия. И тут Рапсодия почувствовала, что он на нее смотрит. Она достаточно давно жила в городе, хорошо знала людей и постаралась отвлечь своего собеседника. — Ну, и куда мы двинемся теперь? — Мы покинем Остров. Девушка неуверенно улыбнулась: — Должно быть, вы тоже умудрились насолить какой-то важной персоне. Туча закрыла луну. Рапсодии вновь показалось, что ей следует чего-то опасаться. Однако она продолжала смотреть через костер на худого мужчину. Порыв ветра заставил пламя взметнуться вверх, и она увидела, как огонь отражается в его глазах. Ей вдруг представилось, что он жует ее ответы вместо жареного кролика. Где-то в глубинах души, в той ее части, что была Дающей Имя, она услышала собственную мелодию, перекрывшую шорох пламени. Прозрачность и чистота ее Именной ноты, истинное мерило правды, предупредило ее о ловушке. Потом она увидела совсем рядом с собой худые руки и изборожденное шрамами лицо и поняла, что бежать уже слишком поздно. Она заморгала и вдруг ощутила, как тяжелеют ее веки. Дело было не только в усталости; наверное, ее спутники подбросили в костер какие-то незнакомые ей одурманивающие растения. Однако мужчина в плаще не стал трогать Рапсодию. Вместо этого он схватил ее сумку и принялся изучать содержимое. — Кто ты? — резко спросил он. Теперь в его голосе звучало шипение, а от плаща, после прыжка через костер, поднимался дым. Незнакомец ждал ответа. — Эй, положи мою сумку. — Рапсодия попыталась встать, но сумела лишь встряхнуть головой, пытаясь избавиться от наваждения. Великан поднялся во весь свой огромный рост: — Будь Ой на твоем месте, он сидел бы скромненько, мисси. Отвечай на вопрос. — Я уже сказала: меня зовут Рапсодия. А теперь положи мои вещи, пока ты ничего не испортил. — Я ломаю вещи, только если хочу их сломать. Попробуем еще раз. Кто ты? — Я думала, ты понял с первого раза. Ладно, давай попробуем еще раз, если тебе хочется. Меня зовут Рапсодия. Разве я говорила что-то другое? — У нее кружилась голова, речь теряла четкость. — Что вы сунули в костер? — Сейчас я собираюсь сунуть туда твои волосы. Как тебе удалось узнать, кто я такой? — Он схватил ее за руку. Его пальцы больно впивались в кожу. Не руки, а настоящие ножницы. Острые и сильные. Рапсодия почувствовала, как руку начинает сводить судорога. С каждым биением сердца боль усиливалась. Однако девушка никак не отреагировала. Она всегда умела стойко переносить боль. — Я не понимаю, о чем ты говоришь. Мне ничего о тебе неизвестно. А теперь отпусти меня. — В переулке, когда за тобой гнались стражники, ты назвала мое имя. Хотя ее пальцы совсем онемели, Рапсодия по-прежнему сохраняла хладнокровие. «Вы, джентльмены, получили возможность познакомиться с моим братом, — вспомнила она свои слова. — Брат, это городские стражники. Джентльмены, перед вами мой брат Акмед, Змей». Одурманенная дымом, девушка тем не менее смутилась и принялась оправдываться. — В тот момент мне требовались союзники, а вы оказались рядом, — объяснила она. — Я назвала первое же имя, которое пришло мне в голову, хотя теперь понимаю... Ужасное имя... прошу меня простить. Я не имела в виду ничего плохого. — Он не то имеет в виду, — вмешался Грунтор. — Откуда ты знаешь, что он Брат? — Чей брат? Рапсодии показалось, что она больше не может терпеть и сейчас потеряет сознание. С каждым новым вопросом ощущение, что ей отрезают руку, усиливалось. Неожиданно незнакомец ослабил хватку, переглянулся со своим приятелем и снова посмотрел на Рапсодию: — Полагаю, ты лишь прикидываешься такой глупой. — Боюсь, что нет. Я действительно не понимаю, о чем вы говорите. Твое имя должно что-то значить для меня? — Нет. — Тогда отпусти мою руку. Грунтор помог ей встать, а человек с лицом из кошмара вновь принялся осматривать вещи в ее сумке. — Пойми, мисси, те, которые собирались тебя прихватить, — малые детки по сравнению с нашими врагами, — пояснил Грунтор. — Дело серьезное. Моему другу желательно понять, как ты узнала, что его зовут Брат. — Мне очень жаль, но я никогда не слышала о Брате, если тебя так зовут. Я пыталась убедить стражников, что ты мой брат. Вот почему я сначала спросила, готовы ли вы принять меня в свою семью. Это было нужно для того, чтобы мои слова стали правдивыми. Получилось случайное совпадение. Я уже говорила вам, что никогда не лгу. Так что — либо поверьте мне, либо убейте, но только НЕ ЛОМАЙТЕ мои инструменты. — Я переломаю их все, если ты не скажешь правду. Возможно, у тебя где-то живы добрые родители. Возможно, когда-то ты была шлюхой. Возможно, ты дала клятву не лгать. Возможно, ты стала супругой какого-то святоши, который получает удовольствие от твоей прямоты. Но сейчас скажи мне, кто ты НА САМОМ ДЕЛЕ и как ты узнала мое имя. — Нет, сначала объясните, кто ВЫ такие и что собираетесь со мной сделать. Незнакомец пристально посмотрел на Рапсодию: — Моего друга зовут Грунтор. Мы не пытались скрывать его имя. — Впрочем, — вмешался великан, — ты можешь называть меня Верховный Правитель, Которому Следует Повиноваться При Любых Обстоятельствах. Человек в плаще обменялся взглядом с великаном и слегка расслабился. — В данный момент имя Акмед меня устраивает, раз уж ты сама его выбрала, — мрачно проговорил он. — А вот относительно того, кто я такой и какова твоя дальнейшая судьба, ответа пока не будет. Ты произнесла мое имя, а потом изменила его. При обычных обстоятельствах это — мелочь. Но те, кто нас преследует, умеют заставить говорить даже мертвых и не остановятся ни перед чем, если им покажется, что они могут что-то узнать. Мертвые болваны слышали твои слова. А теперь, шлюха, скажи, зачем тебе такие дорогие инструменты? Рапсодия потерла руку, чувствуя, как отступает боль. — Я не шлюха. Я уже говорила, что изучаю музыку, чтобы стать Певицей истории лириков. На нашем языке это звучит как Энвр. Моя цель состоит в том, чтобы стать Дающей Имя, Ганвр. Этого статуса добиться трудно, но те, кто доходит до конца пути, могут многое. Четыре года назад я стала ученицей. Три года занималась под руководством Хейлиса, знаменитого в Истоне Дающего Имя. Примерно год назад он бесследно исчез, и мне пришлось продолжить свои занятия без наставника. Сегодня утром я закончила последнее исследование. — Что ты умеешь? Рапсодия протянула к огню дрожащие руки. — Разные вещи. В первую очередь Певцы изучают древние легенды и баллады. Иногда — сказки или истории какой-либо расы. Иногда мы занимаемся какой-нибудь наукой — лекарственными травами, астрономией. Или собираем песни, рассказывающие о важных событиях, которые могут быть забыты. Человек, который позволил называть себя Акмедом, посмотрел на нее: — А иногда это изучение древнего волшебства. Рапсодия нервно поежилась. То, чем занимались Дающие Имя, скорее приближалось к религии, чем к науке. Таким способом люди ее расы и профессии извлекали знания и силы из эманации окружающей жизни. Поскольку лирины верили, что Жизнь и Бог есть одно и то же, они облекали свои знания в форму молитвы, в результате возникало своего рода общение с Бесконечностью. Рапсодии совсем не хотелось обсуждать подобные вопросы с незнакомым человеком. В особенности — с этим. Она подняла глаза и встретилась с пристальным, обжигающим взглядом Акмеда. Он молча требовал ответа. Девушка нехотя подчинилась. — Иногда бывает и так, но обычно этим даром наделены лишь Дающие Имя и Певцы, которые обладают большим опытом и мастерством. Но даже и в этих случаях должна существовать веская причина, которая дает им основание прибегнуть к силе первичных элементов, огня или ветра, или вторичного — как, например, время. Они должны в совершенстве ими владеть; в некотором смысле, им необходимо знать историю элементов. Вот и вторая причина, по которой Дающие Имя клянутся говорить правду: если фальшь войдет в наши знания, она ослабит источник силы для всех нас. Акмед засунул завернутую в мешковину арфу обратно в сумку и резко затянул завязки. — Я снова спрашиваю у тебя, Певица: что можешь сделать ТЫ? Рапсодия колебалась. Человек, которого еще совсем недавно звали Братом, взял ее сумку и высоко поднял над костром — еще немного, и все ее содержимое окажется в огне. — Не слишком много, — наконец заговорила Рапсодия. — Я умею исполнять исторические баллады и эпические поэмы. Еще — находить растения, при сжигании которых выделяется гипнотический дым, действующий на людей. Очевидно, это искусство известно и вам. Я в состоянии прервать мучительную бессонницу или продлить сон уже спящего человека, что особенно ценно для родителей беспокойных детей. Кроме того, мне по силам ослаблять физическую и сердечную боль, заживлять небольшие раны, утешать умирающих, сделав смерть более легкой. Иногда удается разглядеть душу, когда она покидает тела умирающих. Я умею составить целую историю из обрывочных фактов, пользуясь реакцией слушателей. Могу сказать абсолютную правду — как я ее понимаю. И сделав это, я в силах изменить действительность. Рапсодия кивнула на свою сумку, и Акмед молча ее отдал. Девушка не глядя засунула в нее руку и вытащила засохший цветок, который изучала утром. Осторожно, чтобы не сломать увядшие лепестки, она положила его на ладонь и назвала имя цветка, как оно могло бы прозвучать погожим летним днем в пору его славы. Медленно, но уверенно лепестки стали оживать, и пока Рапсодия шептала слова, он вновь расцвел. Грунтор коснулся лепестка кончиком ногтя, и он слегка шевельнулся, словно стал совсем свежим. Потом Рапсодия замолчала, и жизнь цветка исчезла во мраке. — Теоретически я могла бы убить целое поле таких цветов, если бы произнесла имя их смерти. Только его, конечно, нужно знать. Поэтому объяснение сегодняшних событий должно быть примерно таким: мы встретились при известных вам обстоятельствах. Я случайно назвала твое истинное имя, за что смиренно приношу извинения. И тогда я дала тебе новое; теперь ты действительно стал Акмедом, Змеем, и это имя сроднилось с тобой на самом глубоком уровне. Сожалею, что поступила так самонадеянно. Я не представляла себе, что уже способна на такое деяние. Должна признаться, что ты — мой первый опыт. — Вот как, — с усмешкой сказал человек, которого она назвала Акмедом. — Интересно, сколько других мужчин слышали от тебя эти слова? — Только ты один, — ответила Рапсодия без малейшей обиды. — Я уже говорила, и мне надоело повторять, я не лгу. Во всяком случае, сознательно. — Все лгут, не нужно прикидываться наивной. Уж не знаю, помог ли нам твой трюк. Удалось ли нам замести следы, или преследователи стали к нам еще ближе. — Не пора ли сообщить мне, от кого вы убегаете? Я рассказала вам о себе и о том, кто за мной гнался. Я оказалась в незнакомом месте, не имея ни малейшего представления о своих спутниках. И хочу знать, стоит ли мне оставаться с вами или лучше рискнуть и вернуться обратно. — Ты говоришь так, словно у тебя есть выбор. — Акмед повернулся к ней спиной и начал что-то негромко обсуждать с Грунтором. Рапсодии ничего не оставалось, как ждать, с трудом сдерживая нетерпение. По мере того как воздействие дурмана слабело, она вновь начала обдумывать план побега. Может быть, ей удастся спастись, не прибегая больше к помощи этой странной пары. Пока она наводила порядок в своей сумке, к ней подошел Грунтор. Она быстро обернулась, но Акмед уже исчез. — Мисси, идем с нами. — Почему? И куда? — В Истон тебе нельзя — там смерть. Если Бесполезное Дыхание и не словит тебя, схватят наши враги. Ты не сможешь отрицать, что видела нас, и они будут мучить тебя. Ты скажешь им все, что знаешь, или помрешь. — Я отправлюсь в другой город. Существует множество мест, где можно спрятаться. Я прекрасно сама о себе позабочусь. Спасибо. — Тебе решать, дорогуша, но уйти с нами лучше, чем остаться. — А куда подевался твой приятель? — «Акмед», что ли? Ой думает, он пошел проверить, взял ли Майкл наш след. Глаза Рапсодии широко раскрылись. В них стоял ужас. — Майкл? Майкл нас преследует? — А что, могет быть. Ой видел его лагерь у северо-западной стены, когда мы драпали из города. Сейчас он вряд ли где-то тут. Но если ему охота добраться до тебя... На нас-то ему плевать. Рапсодия с тревогой посмотрела в темноту: — Куда вы идете? — Хочешь, идем с нами до леса. — До леса лиринов? Зачарованного Леса? — Угу, до него. — Но раньше вы говорили, что собираетесь покинуть Остров! Великан потер выступающий подбородок: — О, уж поверь мне, очень даже собираемся. А сначала пойдем в лес. — А зачем вам в лес лиринов? — Ну, это... паломничество, мисси. До зарезу хочется взглянуть на Великое Дерево. На лице Рапсодии появилось благоговение. — Сагия? Вы идете к Сагии? — Точно, к нему самому. Нам требуется поклониться Великому Дереву народа лириков. Глаза Рапсодии сузились. — А вы не собираетесь причинить ему вред? Потому что это было бы ужасной ошибкой с вашей стороны. Казалось, Грунтор обиделся. — Ты что, мисси! — возмущенно сказал он. — Мы просто помолимся, и все тут. Рапсодия успокоилась. — Ладно, — сказала она, поднимая сумку. — Я пойду с вами до леса, а там посмотрим. — И сколько ты еще прошагаешь, мисси? — Сколько потребуется. — Ну, Ой боится, у нас столько сил нет. Мы целый день в дороге и переночуем здесь. Поспи, дорогуша, мы разбудим тебя перед рассветом. — А это безопасно? Нас не настигнет Майкл? Казалось, великана изрядно позабавили ее слова. — О, очень не опасно, дорогуша. Нам совсем ничего не страшно. — Я могу стоять на страже, — Предложила Рапсодия. — У меня есть кинжал. Из темноты послышался голос Акмеда: — Да уж, я буду спать гораздо крепче, если ты будешь стоять на страже, Рапсодия. Только постарайся не обижать мелких животных, если они не годятся на ужин. Глубоко в предгорьях Высоких Пределов, внутри Шпиля, где находился безмолвный обсидиановый склеп — скрытое от постороннего взора место силы, — распахнулись красные глаза ф'дора. Цепь порвалась... Тсолтан медленно сел на гладкой поверхности склепа, где обычно отдыхал. Он просунул руки в глубину тьмы, тщетно пытаясь ухватиться за невидимые метафизические путы, что держали в подчинении его главный трофей. Ничего; ни малейшего следа от прежнего абсолютного контроля. Брат соскользнул с поводка. По мере того как рос гнев, воздух вокруг демона-жреца стал сухим и разреженным. Еще немного, и в нем возникнут разряды. Тсолтан встал и быстро зашагал по длинному коридору Подземных Палат. У него за спиной вспыхивали искры, загорались гобелены, покровы алтаря и одежды жрецов, имевших несчастье попасться на пути. Его приспешники мучительно ловили ртом раскалившийся воздух и содрогались в черном свете пламени, вновь познавая его суть — прелюдию гнева демона. Охваченный яростью, он поднимался по ступеням, высеченным из мрамора с красными прожилками, к главному алтарю, месту кровавых жертвоприношений. Массивная глыба обсидиана, добытая наинами в Северных горах во втором веке, когда-то служила краеугольным камнем в храме Единого Бога, Божества Жизни, построенном союзными расами. Теперь здесь все изменилось. Демон стоял на вершине огромной лестницы, по спирали поднимавшейся к невидимому потолку Шпиля. На алтаре были собраны кожаные ремни и множество металлических сосудов. Самое подходящее место для хранения истинного имени Брата, дракианина, который по праву рождения получил кровную связь с каждым жителем Серендаира. Дитя Крови — под таким именем его знали в определенных кругах. Огромные церемониальные жаровни, холодные и безмолвные, мгновенно ожили, и чудовищный язык черного огня взмыл вверх. Дымное пламя отбрасывало на далекие стены жуткие тени, которые вели свой мрачный танец, словно предвкушая жертвоприношение. Подойдя к алтарю, Тсолтан остановился. Он протянул дрожащую руку и провел ладонью по изящным символам ненависти, вырезанным чьим-то искусным резцом на полированной поверхности. Длинные пальцы демона следовали по черным каналам, опутывающим черную вершину и спускающимся к бронзовому колодцу в центре. Через эту металлическую пасть он напоил плененную душу наемного убийцы кровью его собственного народа, а когда дракиане были почти полностью уничтожены — кровью других невинных жертв, чтобы не ослабевала связь, державшая Брата в подчинении. Да, он заручился верностью Брата, необходимой для приведения в жизнь основного плана, хотя Тсолтан и не строил иллюзий относительно самого убийцы. Ему повезло, когда удалось повязать Брата кровью; убийца, до пленения его истинного имени, был известен тем, что брался только за такие заказы, которые приходились ему по сердцу. Его порабощение изменило все. Брат стал самым эффективным оружием Тсолтана и его главным орудием для претворения в жизнь завершающей части плана. Ф'дор крепко вцепился руками в алтарь и произнес слова Открывающего заклинания на древнем языке Преждевременья — пароль доступа к силам, связанным с рождением огня, стихии, от которой произошла раса Тсолтана. Черный каменный алтарь замерцал, а затем покраснел, когда внутри обсидиана вспыхнул огонь, превращая камень в расплавленное стекло. Послышалось шипение, затем треск — и алтарь распался на две части. Тсолтан просунул руки внутрь, где в самых глубинах алтаря хранилось имя Брата. Когда имя впервые принесли к алтарю, где его следовало запечатать, ф'дор испытал ни с чем не сравнимое удовлетворение. То была кульминация долгих поисков и усилий. Ведь сначала потребовалось найти имя, а потом его пленить. Наконец, после нескольких месяцев изощренных пыток, удалось заставить величайшего Дающего Имя во всем Серендаире положить плененное имя на музыку и записать на свитке из древнего шелка. Тсолтан лично забрал свиток из безжизненной руки и любовно окружил его защитной сферой. Она была рождена пылающим огнем и удерживалась силами самой Земли. Сфера получилась невыразимо прекрасной, и Тсолтан ощутил странную печаль, когда прятал ее в алтаре. Эта печаль почти лишила его радости, которую он испытал, захватив имя. Но теперь он утерял его. Гнев ф'дора был ужасен. Он не нашел ни сияющей сферы, ни свитка, сделанного Дающим Имя. Сохранились лишь кусочки шелка — все уничтожил небольшой взрыв. Тсолтан принялся лихорадочно собирать оставшиеся фрагменты, пытаясь найти запись мелодии, но на обрывках ткани не осталось ничего. Безумный крик ярости заполнил огромное помещение. Обсидиан на стенах покрылся многочисленными трещинами. Слуги Тсолтана со страхом ждали его зова, но в зале воцарилась тишина. Однако спустя несколько мгновений их страхи превратились в настоящий ужас. Они почувствовали, как на них спускается мрак, ощутимый и холодный, точно плотный туман. Тсолтан призвал Шингов. 4 РАПСОДИЮ МУЧИЛО кошмарное сновидение, когда огромная сильная рука зажала ей рот, и девушка открыла глаза. Ее сердце стучало так громко, что она испугалась, как бы оно не вырвалось из груди. Но, как и крик, остановленный ладонью Грунтора, сердце осталось на своем месте, продолжая в панике колотиться о ребра. — Ш-ш-ш, мисси. Не двигайся. Замри на месте, дорогуша, и не шуми, ладно? — Голос великана был совсем тихим. Рапсодия кивнула. Грунтор убрал руку и отошел от нее. Она почувствовала вдалеке грохот. Девушка попыталась что-то разобрать сквозь завывание ночного ветра, и вскоре ей показалось, будто она различает далекий стук копыт множества лошадей, скачущих во весь опор. Она осторожно повернулась на бок, стараясь не высовываться из кустов, где несколько часов назад забылась беспокойным сном. Костер давно погас. В полосе лунного света рядом с нею стоял на коленях Грунтор, загораживая горизонт своим огромным телом. Он весело вынимал оружие из висящих за спиной ножен, с любовью осматривал в тусклом свете каждый клинок, что-то тихонько напевая себе под нос. Затем, двигаясь совершенно бесшумно, он исчез. — Ты неплохо выполняешь указания, Рапсодия, — раздался откуда-то сверху тихий голос. Рапсодия сдавленно вскрикнула и быстро улеглась на землю. Вокруг царил полнейший мрак. — Грунтор сказал, чтобы ты не шевелилась. Ради твоей же пользы. Рядом со своей головой она ощутила слабое движение воздуха, и темнота закружилась у нее перед глазами. Акмед, низко склонившись к земле, стоял рядом с Рапсодией. — Конечно, если пожелаешь, можешь стать мишенью. В конце концов, эти идиоты, которые вскоре появятся здесь, — твои друзья. — Майкл? — прошептала она, и ее голос заметно дрогнул. Из-под капюшона на нее задумчиво взглянули два разных глаза, затем Акмед повернулся в том направлении, куда скрылся Грунтор. Рапсодия слышала слабый напев, напоминающий жужжание насекомых; потом Акмед снова посмотрел на нее. Когда он заговорил, его голос звучал немного хрипло: — Это его люди, но Майкла с ними нет. — Откуда ты знаешь? Он едва слышно зарычал: — Может, встанешь, помашешь рукой, позовешь его? Уверен, он будет рад тебя видеть, если, конечно, находится здесь. — Я... извини, — прошептала Рапсодия, стараясь справиться с охватившим ее страхом. Ответа не последовало. Она немного подождала. Ее собеседник исчез. — Акмед? Налетел порыв теплого ночного ветра, бросил ей в лицо пряди длинных золотых волос и сухие листья кустарника. Рапсодия закрыла глаза. Грохот копыт становился все громче; всадники были уже совсем рядом. Она попыталась не открывать глаз, но обнаружила, что невольно ищет на небе звезды. Рапсодии ничего не оставалось, как слушать и ждать. Карволт, помощник Майкла, придержал лошадь, которая тут же перешла на шаг, и сделал знак остальным, что следует соблюдать осторожность. Ночной ветер шевелил высокую высохшую траву; на многие мили вокруг ничего больше не было. Тем не менее Карволт явственно ощутил, как его лошадь охватил страх, который обычно означал появление опасности, хотя мог оказаться и обычным проявлением усталости. Они преодолели огромное расстояние — уж слишком яростной была реакция Майкла на весть о том, что Рапсодии удалось ускользнуть. Остальные девятнадцать всадников также придержали своих скакунов. Черные глаза Карволта внимательно осматривали просторы Широких Лугов, он прислушивался к тяжелому дыханию уставших лошадей и негромким репликам солдат. Ветер шевелил его слипшиеся волосы, ласкал шею, но вместо того, чтобы высушить обильный пот, заставил его задрожать от озноба. Карволт решительно тряхнул головой; вокруг не было никаких признаков людей, лишь колышущаяся трава и длинные тени под тусклым светом полной луны. Он рассеянно оттянул ворот кольчуги: на шее уже появились следы раздражения. Потом обернулся к своим людям. Некоторые из них устало склонились к гривам лошадей, другие вытащили из седельных сумок фляги и принялись жадно пить. Карволт потрепал загривок коня, почувствовал, что тот все еще дрожит, и внимательно огляделся по сторонам. Ничего. — Осторожно, — негромко приказал он; Карволт принадлежал к той категории людей, которым каждое слово дается с трудом. — Моя лошадь чего-то боится. Как ваши? Словно в ответ на его вопрос, раздался оглушительный, чудовищный вопль, боевой клич, полный гнева и презрения, торжества и свирепости. А потом с невероятной быстротой явился и тот, кто его издал. Свет летней луны лишь частично озарял человека-чудовище, невероятную гору мышц, закованную в броню, оскаленные клыки, когти. Человеко-зверь со скрежетом водил одним сверкающим клинком по другому. На мгновение остановившись, он закинул вверх голову и захохотал, и эти звуки показались ночным всадникам еще более страшными, чем боевой клич. Лошади поднимались на дыбы, сбрасывая и топча своих всадников, а потом, охваченные паникой, понеслись прочь по лугу, оглашая ночь отчаянным ржанием. Это произошло в считанные секунды. Один из неудачливых солдат не успел вынуть ногу из стремени, и лошадь утащила его за собой. Еще несколько секунд его вопль нарушал тишину ночи, но смолк задолго до того, как лошади исчезли из виду. — Насколько я понимаю, ваш ответ — да. — Карволт, успевший подняться на одно колено после того, как вылетел из седла, медленно повернулся назад. К нему приближалось нечто, подобное частице ночи. Когда расстояние между ними сократилось, Карволт разглядел мужчину в длинном плаще с опущенным капюшоном и лицом, скрытым вуалью. Так, наверное, выглядел бы усталый ветер. Карволт отступил назад, споткнулся о распростертое тело своего товарища, едва не упал и положил дрогнувшую руку на рукоять меча. Потом бросил быстрый взгляд через плечо, прикидывая расстояние до упавшего седла и седельных сумок, которые могли бы послужить хоть каким-то укрытием. Слева доносился жуткий скрежет металла, то и дело с глухим стуком на землю падали тела, а великан продолжал хохотать. Карволт отступил еще на несколько шагов. Его била дрожь, но он изо всех сил старался сохранять спокойствие. Он видел, как его соратники, окончательно потерявшие голову, обратились в бегство, но хохочущий великан продолжал собирать свою страшную жатву, без промаха швыряя в них бесчисленные клинки, — никому не удалось спастись. Даже в самых ужасных кошмарах или во время кровавых сражений под предводительством Майкла, Ветра Смерти, Карволт не мог себе такого представить. Наконец он выпрямился и вытащил меч. Карволт медленно отступал назад, не спуская глаз с безмолвной тени, чей плащ трепетал на ветру. Человек в плаще двигался стремительно и ловко, на мгновение останавливаясь возле каждого из упавших, умело забирая оружие у них из рук, терпеливо, спокойно и даже небрежно отражая последние попытки напасть на него. И хотя Карволт знал, что эти люди наносили удары изо всех сил, ему вдруг показалось, что солдаты сами протягивают человеку-тени свое оружие. Тот перемещался так быстро, что Карволт не всегда успевал следить за ним глазами. Вот он вонзил кинжал кому-то в ухо — уважительно, почти милосердно. Вот он прошел мимо распростертых на земле людей, скользя подобно ангельскому духу, протянул руку одному солдату, точно давно потерянному другу, выхватил у него оружие и вернул его неуловимым движением, вонзив клинок тому под мышку. Вот почти нежным движением слегка приподнял голову другого, чтобы перерезать ему горло. Он дарил смерть с невиданной быстротой и легкостью, небрежно меняя руки, не делая пауз и не напрягаясь. И хотя Майкл называл себя Ветром Смерти, только теперь Карволт увидел, что такое истинный ветер, несущий смерть. Время для Карволта остановилось, когда он понял неизбежность собственной смерти, и его охватило облегчение, словно на плечи упал легкий и теплый плащ. Отстраненно, почти равнодушно он ощутил, как натянулась у него кожа вокруг глаз и на лбу. Он знал, что на лице его застыло выражение полнейшего ужаса, которое он столько раз видел на лицах своих жертв, хотя сам сейчас почти не испытывал страха. Когда человек в капюшоне прикончил последнего из его товарищей и двинулся к нему, Карволт вдруг поразился: как удавалось всем тем людям, которых он успел предать смерти за все прошедшие годы, сражаться до самого конца? Особенно — женщинам; особенно — если это были матери, пытающиеся защитить своих детей... Сейчас все его навыки, все долгие годы тренировок — все это мгновенно обратилось в ничто перед лицом неминуемой смерти. Собрав остатки воли и прекрасно понимая, что это напрасно, Карволт взмахнул трезубцем, который когда-то принадлежал его отцу. Человек в плаще стоял теперь над ним. Карволт был уверен, что глаза из глубины капюшона смотрят на него с сочувствием. Изящная, но сильная ладонь сомкнулась на его руке, сжимавшей рукоять трезубца. Послышался тихий, вежливый голос: — Позвольте мне. В сгущающихся сумерках Карволт уловил легкое движение, и трезубец поменял владельца. Миг — и тонкий тройной клинок вошел в его грудь. В последние секунды жизни Карволт с удивлением отметил полное отсутствие боли. Стоящая перед ним тень без малейших усилий вытащила клинок из раны. Тело Карволта стало невесомым. На глаза упала пелена. До его слуха донеслись лишь слова, которыми обменялись великан с убийцей. — Сам решил его прикончить, сэр? — У него любопытный клинок. Присоедини его к своей коллекции. Вернувшись в лагерь, Грунтор нашел Рапсодию на том же самом месте — она сидела совершенно неподвижно и смотрела прямо перед собой. Великан оттолкнул в сторону тело солдата, упавшего рядом с нею, протянул огромную руку и помог девушке подняться на ноги. — С тобой порядок, мисси? Болг пошел следом за Рапсодией, не сводя с нее глаз. Та едва заметно кивнула, осматривая поле боя. Потом вздрогнула и обхватила себя руками, словно ей вдруг стало холодно, но больше никак не выразила своих эмоций. — Убедительное доказательство твоего очарования, — с мрачной улыбкой заметил Акмед. — Похоже, они погибли для того, чтобы еще раз посмотреть на тебя. Рапсодия остановилась возле тела Карволта. Мужчины смотрели на ее застывшую тонкую спину. Потом она присела, взяла труп за плечо и слегка повернула его, чтобы получше разглядеть лицо. И тут на нее накатила сокрушительная волна ненависти. Она вскочила на ноги и нанесла на удивление сильный удар носком сапога прямо в голову Карволта. Все новые и новые пинки сыпались на бездыханное тело. Задыхаясь от ярости, Рапсодия орала отвратительные ругательства. — Во дает! — восхитился великан. — Неплохо для такой милашки! Похоже, она была знакома с этим парнем. Акмед улыбнулся: — Пусть она отвесит ему еще пару тумаков, а потом попробуй оторвать ее от мертвеца. Нам пора в путь. Дым от костра низко стелился в утреннем воздухе, сливаясь с рассветным туманом. Девушка еще не вернулась к костру. После того как они разбили лагерь, она отошла к краю луга. Впрочем, Акмед чувствовал ее присутствие — сердце Рапсодии билось медленно и ровно. Она явно не собиралась никуда бежать. Он подбросил в костер хворост и помешал похлебку, которая готовилась в котелке, висящем над огнем. Несколько раз за долгий ночной переход Грунтор спрашивал Рапсодию, все ли с нею в порядке, и всякий раз она вежливо кивала, глядя прямо перед собой и продолжая шагать дальше. Как предполагал великан, девушка тяжело переживала жестокую расправу с солдатами Майкла, однако Акмед был склонен считать, что она пустилась в путешествие по запутанным дорогам своего сознания, гораздо более трудным, чем каменистые поля, по которым они шли. В любом случае, для него это не имело значения. Они не могли не взять ее с собой. Акмед пришел к такому выводу после первого спора с Грунтором, как только они вышли из Истона. Теперь он окончательно уверился в своей правоте. Его мало интересовала безопасность Рапсодии: ее счеты с Бесполезным Дыханием не имели к нему ни малейшего отношения. Гораздо важнее другое: пока девушка находилась рядом, у него оставались шансы выяснить, что же произошло с его именем. Невидимое удушающее кольцо, которое Акмед носил с тех пор, как ф'дор овладел его истинным именем, исчезло — словно его никогда и не существовало. В тот самый момент, когда уличная девчонка произнесла свои глупые слова в прохладе истонского переулка, Брат освободился от рабского ошейника; более того — он стал другим человеком. Рапсодия изменила не только его имя, но и его сущность — опасное умение для девушки, чьи действия иначе как идиотскими не назовешь. Ее сила должна быть огромной, колоссальной — ведь ей удалось подчинить себе волю ф'дора. Могущественная дура, ЧУДОТВОРЯЩАЯ. Акмед раздраженно фыркнул. Как бы то ни было, новое имя не лишило его врожденного таланта. Как и прежде, в его сознании раздавалось биение сердец миллионов людей, которое не прекращалось ни на мгновение, даже во сне, и преследовало его с самого рождения. Тем не менее ряд деталей, которые появились после смены имени, еще предстояло уточнить. И поэтому также необходимо было держать девушку при себе — во всяком случае до тех пор, пока они не доберутся до цели. Чтобы не осталось никаких незавершенных дел или вопросов, требующих ответа. До пленения имени Брат был не только хозяином своей судьбы, но и судьбы всякого человека, которого выбирал. Возможно, действия Дающей Имя вернули его в прежнее состояние, но полной уверенности у него не было; теперь он ничего о себе не знал. Многие испытали бы благодарность за столь чудесное спасение. У Акмеда оно вызвало раздражение. До него долетел тихий приятный мотив, подхваченный утренним ветром, и этот звук ослабил пульсацию крови, помог очистить разум. Девушка пела. Оранжевый луч пыльного солнечного света пронзил синюю мглу утра, озарив дымный туман, расстилающийся вокруг. Акмед быстро повернулся. Грунтор только что проснулся и, словно зачарованный, смотрел в ту сторону, где находилась девушка. Великан покачал головой, словно стряхивая сон, и повернулся к Акмеду: — Что это такое? Человек, которого теперь звали Акмед, Змей, невозмутимо размешивал похлебку. — Молитва. — Чего? Акмед яростно ударил ложкой по краю котелка: — Она из народа лирингласов, они — Певцы Неба и приветствуют песней встающее и заходящее солнце и звезды. На лице великана появилась широкая улыбка. — Ого! И откуда ты такое знаешь? Акмед пожал плечами и ничего не ответил. Между дракианами и лиринами существовали наследственные связи, но он посчитал эту информацию недостойной упоминания. Вскоре песня смолкла, а вместе с ней исчезло и хрупкое ощущение благополучия, которое она принесла. К тому моменту, когда Рапсодия вернулась в лагерь, на лице Акмеда вновь появилось хмурое выражение. А вот лицо Рапсодии лучилось радостью — вчерашней тоски как не бывало. — Доброе утро! — сказала она и улыбнулась. Великан улыбнулся в ответ: — Доброе, мисси. Тебе лучше? — Да, спасибо. Доброе утро, Акмед! — Она не стала ждать ответа, а села рядом со своими вещами и принялась затягивать кожаные ремешки на сумке. — И благодарю вас обоих — вчерашней ночью вы мне здорово помогли. На горизонте, за спиной Рапсодии, появилось солнце, окутав девушку розовато-золотистыми лучами, отчего ее волосы ослепительно заблестели. Вытащив из кармана краюшку хлеба, она стряхнула крошки с белой муслиновой рубашки, испачканной травой и глиной, и протянула его своим спутникам, предлагая разделить. Увидев, что они молча отвергают ее предложение, Рапсодия принялась за еду. — Ешьте побыстрее, — сказал Акмед, наливая похлебку в две побитые металлические кружки. — Сегодня нам предстоит долгий путь. Рапсодия даже перестала жевать: — Нам? Сегодня? О чем ты говоришь? Дракианин протянул одну кружку Грунтору, вторую поднес к губам, так ничего и не ответив. — Я думала, все люди Майкла убиты, — заметила девушка. Акмед опустил кружку: — Неужели все Дающие Имя так любят делать скоропалительные выводы? У него много людей. Мы уничтожили лишь один отряд. Ты и в самом деле считаешь, что он больше никого за тобой не послал? — И, не глядя в сторону Грунтора, который явно хотел что-то сказать, Акмед вновь принялся пить. Рапсодия побледнела. Затем тревога уступила место задумчивости. — Как далеко до Дерева? — Не более двух недель, если погода не ухудшится. — И вы по-прежнему хотите, чтобы я шла с вами? Акмед покончил с похлебкой и встряхнул кружку над огнем. Затем он принялся быстро собирать вещи, и вопрос Рапсодии остался висеть в воздухе. Наконец дракианин закинул за спину мешок и оружие, а сверху надел черный плащ. — Если сможешь не отставать и не будешь болтать, я обдумаю твой вопрос. Они шли выматывающим, стремительным шагом, преодолевая без привалов большие расстояния и останавливаясь лишь ненадолго. Часто они продолжали идти и после наступления темноты — если Акмед успевал разведать путь. У Рапсодии сложилось впечатление, что он каким-то образом реагирует на присутствие других живых существ, людей или животных. Иногда приходилось прятаться по несколько часов, дожидаясь, когда группа вовремя замеченных путешественников скроется из виду. Тогда Рапсодия старалась хотя бы немного вздремнуть — никто не знал, удастся ли поспать ночью. Иногда они шли не останавливаясь целый день, если путь был свободен. Мужчины привыкли путешествовать именно так, и Рапсодия неплохо выдерживала их темп. Лишь иногда она чувствовала, что ей необходимо хотя бы немного отдохнуть. Однако прошла неделя, и Рапсодия поняла, что втянулась и может, не отставая, следовать за Акмедом и Грунтором. Путешествие продолжалось почти в полном молчании. Наконец в полдень двенадцатого дня Акмед показал на юг и остановился. Они с Грунтором обменялись несколькими словами на языке, которого Рапсодии еще не приходилось слышать. Потом Грунтор повернулся к ней: — Ну, мисси, пробежимся миль десять? — Пробежимся? Мы еще не останавливались на ночлег. Не думаю, что я смогу... — Ой боялся, что ты так скажешь. Тогда иди сюда. — Он наклонился и похлопал себя по плечу. Рапсодия недоуменно посмотрела на него. Усталость мешала ей сосредоточиться. Потом до затуманенного сознания дошло, что великан предлагает пронести ее на спине. От одной только мысли о бесчисленных рукоятях, торчащих во все стороны, Рапсодия содрогнулась. С тем же успехом можно лечь спать на мечах. — Нет. Извини. Я не могу. Акмед резко повернулся к ней, и под капюшоном сверкнули недовольные глаза. — Мы уже почти на месте. Выбирай: либо мы оставим тебя здесь, либо ты снизойдешь и примешь помощь Грунтора. Лес уже виден, но его защитники прячутся. Наступило дурное время; они не станут рисковать и уничтожат любых странников, которые посмеют приблизиться к их передовым постам. Рапсодия огляделась. Она понятия не имела, где они оказались, да и леса не видела. Уже не в первый раз за время совместного путешествия она подумала о том, чтобы расстаться с Акмедом и Грунтором, — кто знает, возможно, ей удастся найти не таких опасных спутников. Однако она не забыла, как они спасли ее и ни разу не пытались причинить вред или как-то обидеть. Более того, по-своему они о ней заботились. Поэтому она постаралась забыть о своем раздражении и согласилась: — Ладно, но сначала, пока у меня еще есть силы, я буду идти сама, хорошо? — Прекрасно, мисси, скажешь, когда устанешь. Она закатила глаза: — Я уже много дней как устала. Я сообщу тебе, когда не смогу идти дальше. — Договорились, — кивнул великан. Луна была на ущербе. Она низко зависла над горизонтом, окаймленная кровавым туманом, молчаливым наблюдателем, вызванным ф'дором. Зов пришел из глубин темного храма. Он вырвался из пирамидального Шпиля, который черным клинком выделялся на фоне бледного ночного неба. Высокий обелиск был чудом архитектурной мысли, шедевром человеческих рук и природы. Тысячи тонн базальта и обсидиана стрелой уходили в темноту, окружающую скрытую от посторонних глаз пещеру в Высоких Пределах. Этот хребет угрожающе взметнулся ввысь на северной границе горных кряжей Серендаира. Игла гигантской твердыни уходила на милю под землю. Темный монолит, пронзающий бегущие по небу тучи, гордо и дерзко устремлялся ввысь. Его венчало изображение одинокого глаза. Когда началось монотонное пение, обрывки тягучего тумана, плавающие во влажном воздухе над Шпилем, мгновенно исчезли; глаз очищался и готовился. Древние слова Призыва, произнесенные темным жрецом возле алтаря, на котором совершались кровавые жертвоприношения, звучали на языке Преждевременья, первичной эры, когда появились на свет элементы Вселенной. Эти слова символизировали самые древние и важные из всех связей: звенья между огнем и расой ф'доров, которая от него произошла. Извращенные, алчные существа с обманчивой, завистливой сущностью, ф'доры — те немногие, кто уцелел, — имели общее желание: поглотить окружающий мир, точно огонь, из которого они вышли. Ф'доры не имели телесной оболочки, они пользовались чужими телами, выпивая из них все соки, — так пламя поглощает топливо, уничтожая его. Демон-дух, который мертвой хваткой вцепился в Тсолтана, бывшего в мире людей Верховным жрецом Богини Пустоты, терпеливо продвигался к вершинам власти. С момента своего рождения в огненном чреве Земли он имел достаточно времени, чтобы тщательно обдумать каждый шаг, безошибочно занимая тела тех людей, которые были не в состоянии противиться ему и позволяли постепенно набирать силу. Так, медленно, но верно, переходя из одного тела в другое, он накапливал могущество. И ждал — ждал подходящего момента, когда уже ничто не сможет помешать ему добиться поставленной цели. Овладение Тсолтаном стало удачным ходом. Это произошло в то время, когда тот был еще рядовым жрецом. Двойственность природы демона помогла сделать его вдвойне сильным, дала возможность объединить стратегические задачи с внутренним стремлением к поглощению. Живущий то в мире обычных людей, то переходящий во владения черного огня, Тсолтан существовал на двух уровнях — как человек и как демон. Но теперь ни на одном из них он не имел власти над Братом. На земле вокруг Шпиля собралась роса. Густой туман наполнил теплый воздух летней ночи. Потоки воздуха сплетались и расплетались, возникали тучи, которые в ярком свете полной луны казались больше и длиннее. Затем они стали складываться в человеческие силуэты. Сначала возник один, потом несколько, и вскоре их стало уже множество — блестящие фигуры, формирующиеся под немигающим глазом обелиска. Они были одеты как сам Брат, вот только под их капюшонами, на том месте, где должно было находиться лицо, прятался полнейший мрак. Сперва их тела под рожденной из тумана одеждой были тонкими и скелетообразными, но по мере того, как продолжалось монотонное пение демона, обретали плоть, обрастали сухожилиями и мышцами. Вот уже появились когти с огненными кончиками, указывающими на их демоническое происхождение... Тысяча Глаз ф'дора. Шинги. Тсолтан, дрожа от напряжения и радости, наблюдал, как они собираются под взором глаза на обелиске. Они, трепеща, висели в воздухе, поглощая все больше и больше энергии, которой делился с ними их создатель, и становились все сильнее и сильнее, по мере того как его могущество убывало. Теперь под их пустыми капюшонами изредка что-то поблескивало. Возможно, лунный луч отражался от сгустка тумана — но, скорее всего, то были отражения хрусталика огромного глаза, который они сейчас формировали. Только что они находились в мире живых людей, а в следующий момент переместились в мир духов. Переносясь из одного в другой, подобно своему создателю, Шинги ждали. Они были эфемерны, точно ветер, но вовсе не столь скоротечны; когда они отправлялись на поиски жертвы, то становились безжалостнее времени и не ведали пощады, подобно смерти. Тсолтан вцепился в алтарь. Его сила убывала, как ущербная луна в далеком небе. Скоро Тысяча Глаз устремятся вперед, неустанно обыскивая пространство, — и так будет продолжаться до тех пор, пока они не найдут свою жертву. И тогда ее участь будет ужасной. Демон-жрец задрожал, когда на него накатила волна слабости. Шинги унесут с собой почти всю его жизненную силу, он серьезно рискует. Колени его подломились — сперва одно, потом второе. Хотелось бы знать, оценит ли Брат его жертву. Тсолтан упал, и его голова стукнулась об обсидиановый пол. Он рассек себе лоб, и на камень пролилась кровь — знак, вполне соответствующий моменту. — Брат... — прошептал он немеющими губами. — Найдите его... Тсолтан, Верховный жрец, человек и симбионт демона-духа, перекатился на спину и уставился в темноту. Высоко над ним Шинги развернулись по ветру и унеслись прочь, подгоняемые немигающим взглядом одинокого ока. 5 В ТЕХ РЕДКИХ СЛУЧАЯХ, когда Акмед считал, что они могут развести костер, Рапсодия старалась спать как можно ближе к огню. Несмотря на обжигающий жар лета — даже ночи оставались теплыми, — дым и негромкое потрескивание действовали на нее успокаивающе. Они напоминали о доме, где она уже так долго не была. Возле огня изменялись голоса ее снов. Они больше не повторяли глумливых речей Майкла и его приспешников, а возвращали девушку в далекое прошлое, к тем счастливым дням и ночам, что она провела возле родного очага. Теперь, когда Рапсодия постоянно находилась на свежем воздухе, ее сон стал крепким, а воспоминания о прошлом приносили в ее душу радость и спокойствие, а не страх... ... — Мама, расскажи мне о великом лесе. — Сначала залезай в лохань. Вот, возьми меня за руку. Мыльные пузыри блестели в свете очага, превращались в разноцветные шарики, взмывали к потолку, а потом вдруг исчезали. От воды поднимались волны тепла, смешиваясь с жаром очага. А мать улыбалась. — Что ты положила в воду сегодня? — Сиди спокойно. Я положила лаванду, вербену лимонную, плоды шиповника, снежный папоротник... — Снежный папоротник? Мы же его ЕДИМ! — Совершенно верно. Я ведь вовсе не купаю тебя, на самом деле я варю суп. — Мама, перестань меня дразнить. Пожалуйста, расскажи мне про лес! Лирины, которые там живут, похожи на нас? Мать опустилась на корточки рядом с металлической лоханью, держась руками за край. На ее лице появилось безмятежное выражение, и глаза затуманились от воспоминаний — так бывало всегда, когда она задумывалась о прошлом. — В некоторых отношениях — да. Они выглядят так же, как и мы. Во всяком случае, они похожи на нас больше, чем люди, вот только их цвета — иные. — В каком смысле? — Больше соответствуют лесу, где они строят свои дома. Наши — открытому небу и полям, где селится наш народ, лирингласы. — Мать легко дернула за ленту, и золотые волосы Рапсодии рассыпались по плечам. — Например, если бы ты жила в лесу, то твои красивые золотые волосы, которые так любит отец, скорее всего были бы каштановыми или красновато-коричневыми. А вот зеленые глаза остались бы прежними. Природа наградила бы тебя более темной кожей — так легче сливаться с листвой, ходить по лесу, чтобы никто тебе не замечал. На голову Рапсодии обрушился водопад теплой воды, и она принялась отфыркиваться. — Мама! — Извини! Я не ожидала, что ты так резко повернешься. Посиди хотя бы немного спокойно. — А у лесных лиринов есть маленькие девочки? — Конечно. И маленькие мальчики. И женщины, и мужчины, и дома, и города. Просто они не такие, как те, в которых живем мы. — А я их когда-нибудь увижу? Для меня наступит Год Цветения, и я пойду в лес, как ты когда-то? Материнская ладонь ласково погладила щеку Рапсодии, а грусть в глазах стала еще заметней. — Посмотрим. Мы живем среди людей, дитя мое; здесь наш дом. Твой отец может не захотеть, чтобы ты следовала обычаям моей семьи, в особенности если для этого тебе придется надолго нас покинуть. И кто станет винить его за это? Что мы будем делать без нашей девочки? — Но среди лиринов мне не будет грозить опасность, правда, мама? Они не станут ненавидеть меня за то, что я наполовину человек? Мать отвернулась. — Никто не будет тебя ненавидеть. Никто. — Она развернула большое мягкое полотенце. — Вставай, малышка, вылезай наружу, только не упади. Волна холодного воздуха, ощущение мягкой ткани на влажной коже. А потом теплая ночная рубашка и материнские руки... — Садись ко мне на колени. Я расчешу тебе волосы. — Расскажи о лесе, пожалуйста. Глубокий, почти музыкальный вздох. — Он огромен — больше, чем ты можешь себе представить, — и полон запахов и звуков жизни. Ты никогда не видела столько разных цветов, даже во сне. Его песня звучит в каждом существе, которое там живет. Люди называют его Зачарованным Лесом, потому что многие растения и существа, которые его населяют, им незнакомы, но лирины знают его истинное имя: Илессан, священное место. Если ты когда-нибудь заблудишься, лес примет тебя, потому что в тебе есть кровь лиринов. Потрескивание огня. Мерцающие отблески в золотых волосах... — Расскажи мне о реке Виндершин, озере Сердечного Желания и Серой Скале. И о Дереве... мама, расскажи мне о Сагии. — Ты знаешь эти истории лучше, чем я. — Ну пожалуйста. Ласковая ладонь погладила волосы. — Ладно, я расскажу тебе о Сагии, а потом придет время молитвы. Великое Дерево растет в самом сердце леса Илессан, в северной его части. Оно такое высокое, что разглядеть его нижние ветви почти невозможно. А вершину видят лишь птицы, потому что она касается неба. Утверждают, что оно растет в том месте, где берет начало само Время, где свет звезд впервые коснулся Земли. Возраст Сагии так велик, что его невозможно себе представить. Иногда его называют Дубом Глубоких Корней, потому что его корни достигают тех мест Земли, где началось Время. Говорят, что стволовые корни идут вдоль Оси Мира, а меньшие проросли сквозь весь Остров, связывая Сагию со всем, что растет. В том, что касается Великого Леса, это так и есть — именно могущество Сагии создает песнь Илессан, которая охраняет лес... А теперь пойдем: солнце садится. Прохлада вечернего ветерка, чернильные разводы туч на горизонте, светло-голубое небо. Сияние яркой звезды, встающей над полями и долинами бескрайней холмистой земли. Нежная чистота материнского голоса, собственные неуклюжие попытки верно вывести мелодию. Одинокая прозрачная слеза, стекающая по щеке матери... — Очень хорошо, малышка, у тебя уже получается. Ты знаешь, как называется вот та яркая звезда? — Конечно, мама; это Серен, в честь которой названа наша страна. Теплое, сильное материнское объятие... — Это и ТВОЯ звезда, малышка; ты родилась под ней. Ты знаешь, как сказать «путеводная звезда» на нашем языке? — Ариа? — Хорошо, очень хорошо. Помни, хотя ты живешь среди людей и тебе дали человеческое имя, ты — потомок гордой и благородной расы, у тебя есть лиринское имя. В тебе живет музыка неба; ты — одна из его детей, как и все лирины. Серен находится в южной части неба, над лесом Илессан. Если все отвернутся от тебя, там тебя всегда примут как родную. И если ты посмотришь на небо, то обязательно найдешь свою путеводную звезду и никогда не собьешься с пути, никогда... Плечо сжала сильная жесткая рука, и Рапсодия ощутила терпкий дым костра. Холодный утренний воздух вокруг. И глубокий голос звенит в ее ушах, вытесняя приятные воспоминания: — Мисси? Просыпайся. «И если ты посмотришь на небо, то обязательно найдешь свою путеводную звезду, и никогда не собьешься с пути, никогда...» Рапсодия села, стараясь не упустить ускользающие воспоминания. Бесполезно: сон растворился. Она с трудом подавила рыдания и решительно встала, отряхивая с плаща траву и листья. — Я готова. Они видели лиринский лес уже несколько дней, прежде чем Рапсодия поняла, что перед ней именно он. Поначалу, когда она впервые заметила его на южной стороне Широких Лугов, у самого горизонта, она не сомневалась в том, что по ошибке они забрались слишком сильно на восток и что широкое, темное пространство — это берег моря. Как и от моря, от леса расходились мерцающие волнообразные потоки теплого воздуха, придавая ему мистический ореол, хотя до самого леса было еще далеко. Несмотря на все материнские рассказы, Рапсодия никак не ожидала, что лес окажется столь громадным и что от него будет исходить ощущение поражающей воображение силы. В полдень путники прятались в зарослях кустарника посреди огромного луга, когда Рапсодия вдруг сообразила, что означает эта бесконечная темная полоса. Повинуясь импульсу, словно зачарованная, она встала и посмотрела в сторону огромного леса. Мощная рука Грунтора тут же схватила ее за край плаща и вернула в кусты. — Ты что, рехнулась? Пригнись. Девушка сердито высвободилась и оттолкнула его руку: — Пусти. Что с тобой? Здесь никого нет, и я хочу посмотреть на лес. — Сядь! — послышался скрипучий голос у нее за спиной. Голос Акмеда прозвучал так властно, что Рапсодия не посмела протестовать. Спрятавшись за высоким кустом и слегка приподняв указательный палец, тот смотрел на запад. — Иначе они тебя увидят. Послышался легкий шорох ветра, и наступила тишина. Прошло несколько долгих мгновений. Рапсодия вновь обернулась и увидела, что Акмед, закрыв глаза, к чему- то прислушивается. Девушка посмотрела на запад и опять увидела лишь, как волнуется под порывами ветра высокая трава. И больше ничего. Затем — ближе, чем она могла себе представить, — из-за кустарника показалось лицо, по цвету настолько схожее с высохшей зеленью, что его было почти невозможно заметить. Коричнево-золотистые волосы слегка шевелил ветер, и они сливались с травой. Черты этого лица показались Рапсодии такими знакомыми, что горло у нее перехватило от нахлынувших воспоминаний. Большие миндалевидные глаза, высокие скулы, прозрачная кожа, хрупкое телосложение, длинные руки и ноги... Это же лирин! Кожа смуглее, чем у ее матери... Возможно, им повстречались лиринведы, кочевники, которые не любили ни леса, ни поля — их домом была степь. Неожиданно она поняла, что рядом с разведчиком, среди волнующейся высокой травы, находится множество других лиринов. Солнце закрыла туча, на поле упала тень, и в наступившей полутьме Рапсодия заметила блеск четырех десятков глаз. Потом они исчезли. Рапсодия боялась шевельнуться, но боковым зрением углядела, как рядом с нею сверкнул в траве металл. Акмед потянулся за квелланом, бесшумный, словно пролетевшая над головой туча. Спустя миг грозное оружие лежало у него в руках, однако он еще не выбрал цели. Грунтор убрал руку с плеча Рапсодии. Сердце ее упало — не приходилось сомневаться, что великан не задумываясь тоже применит оружие. Девушку охватил панический страх. Требовалось немедленно найти выход из почти безнадежной ситуации. Человек в капюшоне пока не начинал метать свои диски, и Рапсодия сочла это хорошим знаком — может быть, Акмед вовсе не хочет устраивать здесь кровавую баню. Однако, после того как два ее спутника расправились с людьми Майкла, она не сомневалась, что их не слишком беспокоит численное превосходство противника. И все же они находились на земле лиринов. Кто знает, какими преимуществами те обладают?.. Кроме того, Рапсодия не знала, чью сторону ей выгоднее занять в надвигающемся конфликте. Хотя Акмед и Грунтор спасли ее и никогда не пытались ей причинить вреда, Рапсодия им не слишком доверяла. Расправа, которую они учинили над солдатами Майкла, заставила девушку относиться к ним с опаской, граничащей с благоговейным ужасом. А вот лирины — ее народ, с которым она ощущает глубокую внутреннюю связь. Тем не менее для них она чужая. Возможно даже, они посчитают ее врагом. «Лес уже виден, — сказал тогда Акмед. — Но его защитники прячутся. Сейчас дурное время; они не станут рисковать и уничтожат любых странников, которые посмеют подойти к их передовым постам». В любом случае Рапсодия понимала, что ее жизнь ничего не стоит. Послышался негромкий щелчок — Акмед зарядил свое оружие. Сухая ветка, подхваченная порывом ветра, ударила Рапсодию по лицу. Девушка закрыла глаза — она знала, что сейчас со всех сторон посыплются мелкие семена. Когда она готовилась стать Дающей Имя, ей пришлось заняться изучением различных растений. Эта высокая трава носила название гимиалация — так говорил наставник. Она росла на лугах и служила пищей для всех, кто живет на открытых пространствах. Истинное имя травы... ЕЕ ИСТИННОЕ ИМЯ. Ощущение опасности исчезло — Рапсодия получила удивительно простой ответ на свой сложный и страшный вопрос. Она начала шептать. — Гимиалация, — произнесла она на музыкальном языке Дающих Имя. — Гимиалация, гимиалация, гимиалация... Ее кожа тихонько загудела, естественные вибрации изменились, стали пульсирующими и начали расходиться во все стороны. Рапсодия почувствовала, как Акмед протянул руку и коснулся ее спины; она ощутила неуверенность в его движении и поняла, что он ее не видит. Ей удалось слиться с окружающей травой, как это делали лирины. И даже еще сильнее — во многих отношениях она СТАЛА луговой травой. Рапсодия протянула назад дрожащую руку и нащупала ладонь Акмеда. Она сжала его пальцы, затянутые в тонкую ткань перчатки, продолжая напевать монотонную песнь травы. — Я — гимиалация. Акмед, Змей, — гимиалация. Снова и снова она шептала имена, растворяясь в простой мелодии повторяющейся песенки, сливаясь с ветром, с летящими над головой облаками. Она почувствовала ответное пожатие. Акмед показывал, что понял ее намерения. Он прошептал что-то на незнакомом языке, и Грунтор повернулся к Рапсодии. Теперь ей будет труднее: она не знала истинного имени Грунтора. Впереди зашелестела трава. Лирины сокращали расстояние, они уже были совсем рядом. Рассыпавшись по всей ширине луга, они приближались — бесшумно и неумолимо. Рапсодия закрыла глаза и коснулась плеча великана. — ПРИГОРОК, — запела она тихонько. Это слово она узнала в самом начале своего обучения, когда собирала лекарственные растения. Это было слово из ее детства, знакомое с той поры, когда она гуляла с отцом по бескрайним полям своей родины. Холмик, небольшое возвышение. ПРИГОРОК. Рапсодия открыла глаза, продолжая напевать Именную Песнь. Чуть впереди, там, где только что на корточках сидел Грунтор, появился небольшой, заросший травой холмик, на вершине которого гордо красовались ветки кустарника. Рапсодия провела ладонью по его поверхности. ПРИГОРОК. ГИМИАЛАЦИЯ. ВЕТЕР. ОБЛАКА НАД ГОЛОВОЙ. ЗДЕСЬ НЕТ НИЧЕГО, КРОМЕ ЛУГОВОЙ ТРАВЫ. Она уже различала приближающиеся ноги, обутые в кожаные сапожки, коричневые штаны — совсем рядом. Их хорошо было видно сквозь кустарник. — ПРИГОРОК, — прошептала Рапсодия, стараясь, чтобы ее голос звучал совершенно спокойно. — ПРЕПЯТСТВИЕ. МОЖНО УПАСТЬ. ЯМКА. ПРИГОРОК. Ноги замедлили шаг, а потом остановились и после короткой заминки обогнули то место, где находился Грунтор. Рапсодия видела там лишь луговую траву, раскачивающуюся под порывами ветра, она слышала собственное пение, гудение пролетающих насекомых, легкие шаги лириков и чувствовала обжигающий жар летнего солнца да еще собственные волосы, которыми играл ветер. Она снова и снова повторяла простую мелодию своей песенки, пока солнце не переместилось на небе и его луч не ударил прямо в глаза. Рапсодия заморгала; полдень уже давно миновал, золотые потоки света окутывали поля и янтарную траву. Песня наконец прервалась. Пересохшее горло мучительно болело. Слева от нее зашевелилась трава. Акмед отпустил ее руку и поднялся на ноги. — Они ушли, — сказал он. Маленький пригорок завозился, отряхнулся, начал расти. Там, где только что зеленела листва кустарника, стоял Грунтор, из-за спины которого торчали многочисленные рукояти клинков. Бывший пригорок повернулся к ней и широко улыбнулся: — Ну, мисси, ты даешь! — Да уж, — сухо заметил Акмед. — Опять скажешь, что это первый раз? Рапсодия открыла рот, чтобы ответить, но облака у нее над головой вдруг совершили резкий разворот. Рука Акмеда подхватила ее за локоть и помогла опуститься на землю. Рапсодия снова лежала на спине и смотрела на далекое небо, отметив странные синие круги, парящие в воздухе. — Воды, пожалуйста, — прохрипела она и потеряла сознание. Сумерки опускались на поля, словно серый туман, но Рапсодия так и не просыпалась. Она лежала не шевелясь, ее сон был удивительно глубоким. Ее спутники уже успели привыкнуть к тому, что девушке снятся кошмары, что она мечется во сне, что-то шепчет, а иногда и вскакивает со стоном ужаса на губах. — Понятно, почему она передумала быть шлюхой, — сказал однажды Грунтор, наблюдая за спящей Рапсодией. — Ой представляет, как она мешала спать клиентам. Акмед только улыбнулся в ответ. Рапсодия повернулась на бок и больше не шевелилась. Солнце скрылось за дальней границей мира, дозор перешел от Акмеда к Грунтору, который принялся заново упаковывать то, что осталось от припасов, которые они забрали из седельных сумок солдат Майкла. Дракианин отдал болгу флягу с водой, из которой он время от времени выливал по несколько капель на губы Рапсодии, после чего улегся с северной стороны лагеря и уснул. Когда сумерки сгустились, Грунтор насторожился и начал пристально вглядываться в даль. Без особых колебаний он толкнул спящего дракианина, который тут же открыл глаза. — Ой кое-что увидел. Акмед перекатился на бок и сел, глядя в том же направлении, что и Грунтор. Обычно он видел лучше своего спутника, но сейчас ничего не замечал. Сосредоточившись, он не ощутил поблизости биений сердца — верный знак того, что они одни. Акмед покачал головой. Грунтор пожал плечами, и Акмед собрался было вновь улечься, но замер на месте, поскольку болг вскочил на ноги. — Вот, опять! Ой уверен. Там, далеко, кто-то есть. Акмед встал и подошел к краю топкой низины. Дальше, к самому горизонту, уходило море колышущейся травы. Он долго смотрел в ночь. Ничего. Акмед ждал. А потом и он заметил мелкие мерцающие огоньки, едва видимые в сером сумраке. Они вспыхивали и гасли вместе с биениями сердца. Их были сотни, может быть, даже тысячи, они двигались по далеким лугам, растянувшись в бесконечную линию. «Какой огромный отряд, — подумал Акмед. — Интересно, на кого они охотятся? Кого может разыскивать такое количество людей после наступления ночи — здесь, среди бескрайних полей?» Он закрыл глаза и откинул капюшон, чтобы лучше слышать далекое биение сердец. Поднял руку, даже открыл рот, стараясь почувствовать ветер и определить происхождение разнообразных ритмов. Но ветер не имел привкуса и не нес с собой сердечного ритма. Лишь тишину. Акмед открыл глаза и вновь увидел множество мерцающих огоньков. Они продолжали приближаться. Движение, мерцающий свет, повторенный тысячи раз, потом тьма. И безмолвный ветер. В следующее мгновение уши дракианина наполнило отчаянное биение сердца — его собственного. — Боги, — прошептал он. Шинги!.. Всполошенные, как вороны перед приближающейся бурей, двое мужчин подхватили свои вещи, подняли спящую Рапсодию и понеслись в сторону лиринского леса. 6 РАПСОДИЯ ПРОСНУЛАСЬ в темноте. Луна исчезла, ночь погрузилась в состояние дремоты, небо плотно укутали тучи. Девушка неуверенно попыталась подняться, но тут же передумала: острая боль пронзила виски. Тогда Рапсодия осторожно повернулась на бок, поставила локоть на жесткую землю и приподняла голову, подпирая ее ладонью. С ее губ сорвался стон, и Рапсодия не узнала собственного голоса. Рядом тут же возник Грунтор с флягой в руке. Другой он поддерживал голову девушки, когда та с жадностью стала пить, дрожащими пальцами цепляясь за флягу. Наконец она села и принялась оглядываться по сторонам. Если раньше вокруг были лишь бескрайние просторы травы и высокое небо, то теперь над головой смыкались кроны деревьев. Ночной мрак укрывал все вокруг. — Где мы? — еле слышно спросила Рапсодия. Акмед повернулся к ней: — В лесу. — Он улыбнулся и быстро отвернулся, но успел заметить возмущение девушки. Ее сердце забилось быстрее, а на щеках вспыхнул гневный румянец. — Вы меня несли? Всю дорогу? Как вы посмели! — Возмущаешься, да? А чего раньше молчала, ни гу-гу? — Грунтор ухмыльнулся, заметив, что Рапсодия рассердилась еще сильнее. — Брось, мисси, не могли же мы сидеть среди полей и ждать, пока ты проснешься! Ой не хотел бросать тебя там. Тонкая рука зажала Рапсодии рот. Раздался негромкий скрипучий голос: — Помолчи, Грунтор. А ты, Певица, слушай меня внимательно. Твоему горлышку не повредит отдых. Сейчас мы одни, но это ненадолго. Вокруг карликовые деревья, мы рядом с лиринским лесом. Лирины охраняют его границы особенно тщательно. После того как мы войдем в лес, нам необходимо как можно быстрее добраться до Дерева. К юго-востоку от нас передовой пост. Там двадцать четыре стражника. Лириндарки, лесные лирины. Их еще труднее увидеть при дневном свете, чем тех, с которыми мы уже встречались. Это было, если помнишь, незадолго до того, как ты решила немного вздремнуть. Что ты можешь сделать, чтобы помочь нам избежать столкновения с ними и беспрепятственно добраться до Дерева? — Акмед убрал руку, не обращая внимания на возмущенный взгляд Рапсодии. — Откуда тебе все это известно? — прорычала она. — Ты знал, что Майкл не поехал со своим отрядом. Лиринведы видели меня, и об этом ты тоже знал. Ты не сомневался, что они нас окружают, даже когда до них было несколько сотен ярдов. Теперь ты называешь точное число стражников лириндарков и даже место их сторожевого поста. Зачем тогда тебе моя помощь? Диковинные глаза спокойно посмотрели на нее; потом Акмед отвернулся, обдумывая ответ. Он не собирался рассказывать девушке о своем наследственном даре — способности различать по своему выбору биение любого сердца. Об этом знал лишь один друг да еще несколько врагов, хотя ловкость наемного убийцы, никогда не допускающего ошибок, уже давно стала легендой в определенных кругах. Он пытался придумать такой ответ, чтобы достигнуть сразу двух целей: получить от нее помощь и успокоить. При обычных обстоятельствах гнев и смятение заложника не беспокоили его, но сейчас все складывалось иначе. Не говоря уже о ее очевидном могуществе и огромном потенциале, в Рапсодии, когда она сама находилась в состоянии душевного равновесия, таилось нечто удивительно успокаивающее, а в тех пульсациях, которые от нее исходили, присутствовал приятный ритм. Он оказывал положительное воздействие па кожу Акмеда. Возможно, все дело в ее музыкальной подготовке. Дракианин сделал глубокий вздох и заговорил, тщательно взвешивая слова: — Мы не нуждаемся в твоей помощи. Она необходима лирикам. Рапсодия качнулась, как от удара по лицу. — Но почему? — Потому что только ты можешь гарантировать их безопасность, если они выступят против нас. Рапсодия прищурилась: — В каком смысле? Акмед снова обратил на нее свой пристальный взгляд: — Нам нет нужды причинять вред лирикам. Они, в отличие от самодовольных глупцов, живущих на этой земле, не спят. Лирины, которых мы встретили в полях, и лириндарки живут в гармонии с окружающим миром. Они знают, ЧТО к ним приближается. Или подозревают об этом. Даже в темноте Акмед заметил, как вздрогнула Рапсодия. — Что приближается? Что ты имеешь в виду? Из-под вуали послышался неприятный смех: — Как может Певица этого не чувствовать, не слышать? Неужели шум Истона настолько все заглушает, что ты уже ничего не воспринимаешь, Рапсодия? Какая ирония: невинная шлюха!.. Или ты просто ни на что не обращаешь внимания? Несмотря на сгустившийся мрак, Акмед увидел, как прояснились зеленые глаза девушки, в которых появилась решимость. — Скажи мне... — Нет, Рапсодия, ЭТО ТЫ скажи МНЕ! Лириндарки с восточного сторожевого поста приближаются к нам; очень скоро они будут здесь. Грунтору и мне необходимо как можно быстрее добраться до Дерева. Мы никому не позволим нам помешать — полагаю, ты понимаешь, что я имею в виду. Так вот, что ты можешь сделать, чтобы защитить их? — Я... ничего, — растерялась Рапсодия. — Мне никогда не доводилось бывать здесь прежде. Я даже не знаю, где именно мы находимся. Что я могу сделать? Акмед посмотрел на восток и достал квеллан: — Пожалуй, ты права. Грунтор, приготовь лук. На место смущению девушки пришел ужас. — Нет, пожалуйста! Не делайте этого. Пожалуйста! Акмед повернулся к ней, но оружия не опустил: — Тогда я еще раз спрашиваю тебя: что ты можешь сделать? После событий сегодняшнего утра я рассчитывал получить не столь жалкий ответ. На плечо Рапсодии опустилась большая рука: — Давай, мисси, удумай что-нибудь. Попробуй. Рапсодия глубоко вздохнула и постаралась сосредоточиться. Этой технике обучил ее Хейлис, первый наставник. Спустя мгновение она услышала, как в ее сознании прозвучал голос, который рассказывал ей сказки о лиринском лесе. ...«Мама, расскажи мне о великом лесе». «Он огромен — больше, чем ты можешь себе представить, — и полон запахов и звуков жизни. Ты никогда не видела столько разных цветов, даже во сне. Его песня звучит в каждом существе, живущем там. Люди называют его Зачарованным Лесом, потому что многие растения и существа, которые его населяют, им незнакомы, но лирины знают его истинное имя: Илессан, священное место. Если ты когда-нибудь заблудишься, лес примет тебя, потому что в тебе есть кровь лиринов...» Акмед видел, как изменилось ее лицо. — Ну? «Лирины знают его истинное имя: Илессан». Рапсодия посмотрела на звезды. — Его имя, — тихо промолвила она. — Я знаю имя леса. — Ее глаза прояснились, и, когда она взглянула на двоих мужчин, ее лицо стало спокойным, но выражение глаз несло смертельную угрозу. — Но кое-что я хочу прояснить сразу: я делаю это только ради их защиты, а вовсе не вашей. — Нам сгодится, — с усмешкой ответил Грунтор. Когда лириндарки прошли рядом с тремя незнакомцами, то не заметили ничего необычного. Лишь ветер пел в деревьях Илессана. Они быстро скрылись в ночи. К утру они почти добрались до внешней границы лиринского леса. С рассветом поднялся легкий ветерок, и Рапсодия развязала черную бархатную ленту, позволяя ветру играть с волосами и освобождаясь от тягостных воспоминаний вчерашнего дня. Она стояла перед ровной стеной деревьев, пытаясь взглядом проникнуть внутрь леса. В глубине чащи она разглядела зелень листьев всех оттенков, темную и прохладную, словно ночь, — даже при свете дня. Образ матери не покидал Рапсодию. У нее сжалось сердце, когда она попыталась представить себе молодую женщину, почти девочку, в начале ее Года Цветения, стоящую на пороге леса — так, как стояла сейчас перед ним она. Хрупкая — ни Рапсодия, ни ее мать не были высокими. Наверное, золотые волосы матери заплетены в изящные косы — из удобства и для красоты. Она одета в свободную тунику и облегающие брюки, а талию украшает плетеная кожаная меква. Глаза сверкают от возбуждения. «Была ли она тогда счастлива?» — подумала Рапсодия. И тут же поняла: в любом случае ее счастье было недолгим. Мать редко рассказывала о том времени, когда закончилось ее детство. Она отправилась в паломничество к Сатин, как принято у лиринов. Месяцы, проведенные в лесу ради познания его секретов, так и остались тайной для Рапсодии, поскольку мать никогда об этом не говорила. И только когда Рапсодии исполнилось тринадцать, она узнала почему. Когда завершился Год Цветения, второй год паломничества, мать вернулась в поля и обнаружила, что ее дом безжалостно уничтожен, а вся семья исчезла. Сама она спаслась только потому, что отправилась к Сагии. Долгие годы она сожалела о том, что не погибла вместе со своими родителями. Если бы она могла повернуть время вспять, то никогда не покинула бы свой дом. Она предпочитала умереть вместе со всеми, а не продолжать одинокую жизнь. И всякое счастливое мгновение, которое ей выпадало впоследствии, всегда возвращало ее к воспоминаниям — Рапсодия так и не узнала, сумела ли мать пережить столь жестокую утрату. Теперь Рапсодия стояла на том же самом месте, и ее охватило такое же благоговейное предчувствие. Все эти годы наследие лиринов пассивно ждало своего часа, хотя в последнее время девушка стала гораздо чаще встречать своих соплеменников — полнокровных лиринов и полукровок. Истон был одним из главных портов восточного побережья, поэтому здесь бывали представители множества различных рас. Быть может, теперь, когда Рапсодия добралась до Илессана, ей удастся стать своей среди народа ее матери. Возможно, она найдет в себе силы вернуться домой. Перед закатом они подошли к самому лесу. Небольшие рощицы становились все гуще, кустарник плотной стеной вставал на пути. Трое путешественников ждали ночи, чтобы вступить наконец в лес; их глаза сверкали в наступающей темноте. В эту ночь Рапсодии много раз пришлось тихонько напевать песнь леса, снова и снова повторяя: «Илессан... Илессан... Илессан...» Ей казалось, что в ответ раздвигаются ветви, а ежевика и кустарник больше не пытаются помешать путникам, позволяя беззвучно идти вперед. В шуме шелестящего листвой ветра, в пении сидящих на ветвях птиц Рапсодия ощущала, как лес отвечает ей, словно призывая к себе. ИЛЕССАН. Лес принимал ее — на внутреннем, первичном уровне. Здесь был великолепный воздух; Рапсодия вдыхала его с жадностью и, казалось, никак не могла надышаться. Девушка даже пожалела, что ей не удалось войти сюда днем, при свете солнца. Ей вдруг ужасно захотелось увидеть лес по- настоящему, глазами. Хотя это было священное место для лиринов и только они знали его истинное имя, легенды о Зачарованном Лесе и Дереве были известны в сотнях миль от него — даже в Истоне, людям, которые никогда в жизни не видели настоящего леса. Если после того, как она пряталась вместе со своими спутниками в траве, Рапсодия совершенно обессилела, то, повторяя истинное имя леса, она, напротив, чувствовала прилив энергии. С того самого момента, как ей удалось правильно пропеть его мелодию, Рапсодия ощутила, что вернулась домой, в прохладную безмятежность, которая очищала разум и тихо говорила с лиринской половинкой ее сердца. ИЛЕССАН. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ДИТЯ НЕБА. ИЛЕССАН. — Есть какие-нибудь идеи? Голос, к которому она так и не сумела привыкнуть, заставил Рапсодию вздрогнуть. Акмед стоял прямо у нее за спиной, хотя всего несколько мгновений назад его рядом не было. — Что ты имеешь в виду? — шепотом спросила Рапсодия. — Дерево... Ты чувствуешь, где оно? — В голосе дракианина отчетливо слышалось отвращение. Девушка закрыла глаза и позволила ночному ветру коснуться своего лица. Она снова прислушалась к его музыке, раздавшейся, когда он пролетел сквозь листву. Шелест напоминал рокот моря, который постоянно слышится в приморском городе, даже далеко от порта. Вскоре Рапсодия уловила низкий глубокий звук. Он словно отражался от земли и висел в воздухе. Он был чистым и каким-то особенным, его окружали слабые обертоны, и чем сильнее Рапсодия сосредотачивалась на нем, тем яснее слышала его. Она не сомневалась: этот звук рождается Деревом. Девушка уверенно указала на юго-запад: — Вон там. Акмед кивнул. Он тоже ощущал этот звук. Путники беззвучно двинулись сквозь заросли, осторожно пробираясь в темноте. Вскоре Рапсодия обнаружила, что идет впереди всех, но это ее не испугало. Голос Дерева становился все более глубоким и отчетливым. Лес оказался действительно огромным. Девушка решила было, что они не доберутся до цели своего путешествия до окончания лунного цикла. Она сильно удивилась, когда поняла, что Дерево совсем близко. Наконец она различила на востоке темную линию вечнозеленых великанов. Они высились перед путниками непроходимой стеной и наполняли все вокруг сильной и чистой песней. Не обменявшись ни единым словом, Рапсодия с Акмед ом ускорили шаг. За спиной слышались сдавленные проклятия — Грунтор не ожидал, что спутники так резко свернут в сторону. Судя по всему, он не чувствовал и не слышал голоса Дерева. Трое странников двигались вдоль линии деревьев, чувствуя близкое присутствие людей, но никого не обнаружив. Наконец они остановились между высокими темными соснами, мощные стволы которых уходили ввысь и терялись во мраке. Разглядеть их вершины не удавалось. Путникам пришлось приложить немало сил, чтобы пройти между этими лесными колоссами; труднее всех пришлось Грунтору, но и он преодолел сосновую стражу. Оказавшись на противоположной стороне барьера, они остановились. Здесь не было густого слоя опавшей листвы. Даже в темноте путешественники видели нетронутую траву, от которой отражался слабый свет луны, превращая зеленый ковер в гладкую серебристую поверхность. Они находились на лужайке, а впереди виднелась новая, еще более плотная линия деревьев — мощные, кривые дубы. Рапсодия двинулась вперед и почувствовала, как кто-то дернул ее за одежду. — Подожди. Акмед и Грунтор принялись о чем-то совещаться на своем языке. Рапсодия ощутила, что ноги сами готовы нести ее дальше, все ее существо жадно стремилось вперед, не желая больше ждать. Песнь Дерева звала ее, девушку влекло к нему, словно магнитом. — Я думала, вы хотите поскорее добраться до Дерева, — прошептала она недовольно. Акмед поднял руку, призывая к молчанию, и еще раз оглянулся. Ему было не по себе от мысли, что нужно пересечь открытую поляну, лишенную кустарника и высокой травы, но им с Грунтором не удалось отыскать другого пути. Поляна, словно ров, разделяла две полосы деревьев. Над головами нависали мощные ветви, образуя плотный полог над лесным лугом. Акмед вытащил квеллан из-за спины. Поблизости не было живых существ: он различал лишь биение сердец своих спутников. Трое путешественников в последний раз огляделись, словно собирались переходить Королевскую дорогу, а потом решительно зашагали через поляну. Преодолев следующую полосу деревьев, они увидели лесистую долину, напоенную поразительно чистым и ароматным воздухом. Пока путники пробирались мимо дубов, ночные шорохи леса стихли; тишина стала осязаемой. В первый момент Рапсодия ничего не сумела разглядеть. А потом мощный луч лунного света наполнил долину, отчего воздух сгустился и стал казаться белым. Когда глаза приспособились к новому освещению, Рапсодия поняла, что смотрит на священный белый дуб Сагию. Глубокие, точно реки, вены пробороздили серебристо-белую поверхность коры. Рапсодия не видела ветвей — ствол Великого Дерева был таким высоким, что нижние ветви терялись в темноте. Землю устилала палая листва, зеленая и свежая, с яркими золотыми прожилками. Рапсодия не могла рассмотреть все Дерево сразу, таким оно было огромным. Если бы они втроем встали вокруг него, то вряд ли бы им удалось докричаться друг до друга. Оно бы с легкостью заполнило всю рыночную площадь Истона, где во время праздников собирались сотни людей. Одни только размеры Дерева вызвали у Рапсодии такой благоговейный трепет, что она забыла о своих спутниках. Оглядевшись наконец по сторонам, девушка обнаружила, что Акмед и Грунтор исчезли. Рапсодию охватил ужас, у нее похолодели руки. Она вдруг поняла, что ей совершенно неизвестны намерения ее спутников. Однако глубокий покой долины остановил растущую панику, как только низкий гул наполнил сознание. Рапсодия вновь услышала песнь Дерева, глубокую и неизменную, и ощутила в этой простой мелодии мудрость столетий. Она закрыла глаза и отдалась на волю музыки, стараясь запомнить ее навсегда. Девушка стояла, внимая песне Дерева, и складки у нее на лбу разгладились, напряженные плечи опустились. Впервые за последние две недели — с тех пор, как за нею захлопнулись двери «Шляпы с пером» — она была свободна от изнуряющей тревоги. Ее наполнило ощущение мира и справедливости; и она вспомнила о существовании тех граней души, о которых давно забыла. Она снова слышала язык лириков и материнский голос, как это не раз случалось во сне; мать рассказывала древние легенды и пела ритуальные песни, прославляющие чудеса природы, чудеса огромного Дерева. Рапсодия не знала, как долго она стояла с закрытыми глазами, слушая сердцем гипнотическую мелодию, но сразу пришла в себя, когда на плечо ей легла рука, а в ухо зашептал тихий голос: — Где ты была? Пошли, мы тебя ждем. Удивленная, Рапсодия обернулась: — Ждете? Зачем? Я думала, мы собирались поклониться Дереву. Именно этим я сейчас и занималась. — Обойдем дерево. Я нашел главный стволовой корень. Рапсодия стряхнула руку с плеча: — Ну и что? — Мне бы не хотелось проливать здесь кровь. — В голосе Акмеда появилась угроза. Рапсодию вновь охватил панический страх, но теперь она разозлилась: — Что это значит? Ты мне угрожаешь? Акмед показал ей какой-то предмет. Ей пришлось отвести глаза, так ярко вспыхнул на нем отраженный свет. Когда к Рапсодии вернулась способность видеть, девушка поняла, что Акмед держит в руке ключ, сделанный из материала, напоминающего кость, но блестящего, точно полированное золото, — казалось, он был покрыт пленкой, вобравшей в себя солнечный свет. — Хочешь взглянуть, как он работает? Или ты намерена и дальше стоять здесь как дура? — Нет, я намерена, как дура, последовать за тобой. Она сердито зашагала вслед за Акмедом, обходя Дерево. Потом еще раз посмотрела вверх, но так и не смогла разглядеть, где начинает сужаться ствол. Спустя некоторое время ей наконец удалось увидеть сочную листву Дерева, которая отражалась в огромном озере с южной стороны. Песнь Сагии плыла над водой, и в душе Рапсодии отзывались серебряные холодные струны. Она задержалась на несколько мгновений, чтобы насладиться красотой представшей ее глазам картины, а когда отвела взгляд от озера, оказалось, что Акмед вновь исчез. Девушка побежала за ним и вскоре заметила, как он склонился над чем-то в тени. Она подошла и заглянула через его плечо. Акмед держал в руке ключ, по самую головку погрузив его в землю у основания Дерева. — Смотри, — сказал он. И решительно повернул ключ. В разные стороны полетели разноцветные искры. Тонкая линия красного света показала очертания узкого прохода, а потом погасла. Рапсодия отступила, не сводя глаз с ключа. Грунтор между тем вытащил из земли огромный прямоугольный кусок корня. Из образовавшегося отверстия на Рапсодию глянула такая кромешная тьма, что ей показалось: еще немного, и мрак затопит все вокруг. — Что вы делаете? — воскликнула она, прежде чем Акмед успел закрыть ей рот ладонью. — Тихо! Послушай, и я тебе все расскажу. Именно здесь находится одно из мест, где родилось само Время. Корни и сила Дерева распространяются на весь Остров. — Акмед отпустил Рапсодию и развернул ее лицом к себе. — Нам нужно уйти. Мы должны бежать туда, где даже демон, который нас преследует... — ДЕМОН? — Впрочем, демон — это еще слишком мягко сказано... Чудовище, которое снабдило меня ключом, не имеет туда доступа. Дерево обладает могущественным волшебством; оно связано с тканью мира. Это метафизический коридор. Нам нужно идти туда, куда приведут нас корни Дерева. Рапсодия бросила на него сердитый взгляд: — Ну так ступайте! — Пойдем вместе. — Не могу и не хочу, — ответила девушка, и у нее дрогнул голос. — Зачем мне идти с вами? — А разве тебе не хочется взглянуть на начало Времени? Ты сможешь увидеть сердце Дерева, сердце всего мира. Разве лирин в силах отказаться ощутить биение сердца Дерева? — Нет. Грунтор, успевший оттащить в сторону кусок корня, так что получилось нечто вроде двери, посмотрел на нее и улыбнулся: — Вот что я скажу тебе, мисси. Пойдем с нами, и ты сможешь помешать нам попортить корни. Сами мы... ну, ты понимаешь. Рапсодия не сумела сдержать стон ужаса: — Вы не осмелитесь! Это священный дуб, средоточие мудрости всех лиринов — всех, а не только тех, что живут в лесу. Если вы причините ему вред... — Плевое дело, мисси! Рапсодия с ужасом посмотрела на Грунтора, который скрылся в тесной дыре. Акмед подошел к Дереву и стал смотреть, как великан спускается вниз, загородив проход своей широченной спиной. — Неужели ты не хочешь посмотреть, как оно выглядит изнутри? Рапсодия жаждала этого всем своим существом, но сама мысль о вторжении вызывала у нее отвращение, казалась осквернением — двое убийц входят в святая святых Сагии. Рапсодия видела, как они сражаются, и понимала, что не в силах им помешать, но она без колебаний отдала бы за Сагию жизнь. — Остановитесь, — потребовала она, вытаскивая кинжал. — Уходите отсюда. — У тебя остается последний шанс, — проговорил скрипучим голосом Акмед, исчезая в темноте. — Впрочем, можешь остаться. Попробуй объяснить стражам- лириндаркам — которые, вне всякого сомнения, скоро будут здесь, — зачем ты сюда явилась. На твоем месте я бы не стал ТАК рисковать... Грунтор, ты взял с собой топор, не так ли? — Последние слова предназначались для Рапсодии, чтобы заставить ее повиноваться. Рапсодия огляделась. Ей показалось, что она различает приближающиеся шаги. Но что гораздо хуже, она слышала, как изменилась песнь Сагии, словно священный дуб испытывал боль. Она подбежала к тому месту, где исчезли ее спутники, пытаясь оценить, какой вред они причинили Дереву, и с беспокойством провела рукой по серебристой коре. Ее пальцы ощутили знакомую вибрацию, такую же, что звучала в сердце. Пока она гладила дерево, из темной дыры метнулась рука, схватила Рапсодию и затащила внутрь. Рапсодия закричала, взывая о помощи, но Акмед передал ее Грунтору, а сам выдернул ключ из земли. Стена из коры тут же бесшумно закрылась; затем, вспыхнув в последний раз, ключ исчез. И все вокруг окутал мрак. 7 КОГДА ТЕМНОТА поглотила их, Рапсодия замолчала. Она начала вырываться из рук Грунтора. Бесполезные усилия: великан негромко рассмеялся, и она почувствовала, как он слегка усилил хватку. В тот же миг Рапсодия поняла, что стоит по пояс в какой-то тепловатой жидкости, более вязкой и плотной, чем вода. Через несколько секунд возникло крошечное пламя, и из темноты появилось кошмарное лицо Акмеда. Рапсодия невольно вскрикнула. Грунтор, продолжая одной рукой придерживать девушку, другой потянулся за спину, вытащил небольшой факел и передал его Акмеду. Тот зажег факел и поднял над головой, чтобы можно было оглядеться. Вверх уходил и терялся в темноте конусообразный проход, по которому они сюда попали. В слабом свете факела Рапсодия разглядела волокнистые стены, с прожилками всех оттенков зеленого, светло-желтого и грязно-белого. По ним струилась та же густая жидкость. Тут и там с липких стен свисали вязкие нити. Не вызывало сомнений, что много лет назад здесь проходил туннель, который шел вдоль бесконечного корня. Время и природа наполнили его новой жизнью. Со всех сторон ниспадали запутанные бесчисленные нити, невообразимым лабиринтом скрещиваясь над головами, а также образуя похожий на сеть пол, на котором сейчас стояли путники. Уровень густой жидкости слегка опустился, когда открылся проход, но теперь она медленно прибывала. Капельки воды конденсировались в сыром воздухе и оседали на коже, отчего она стала влажной и холодной. Рапсодия оглянулась в ту сторону, откуда они пришли. Однако даже в свете факела не сумела разглядеть проход. Стены ствола были такими гладкими, словно никогда не открывались наружу. Девушка выбралась из объятий Грунтора — тот отпустил ее по кивку Акмеда, — подошла к стене и провела ладонью по гладкой поверхности, пытаясь найти хотя бы трещину. Ничего. Однако она заметила уплотнение на стене, на которое можно было встать. С большим трудом ей удалось вытащить ногу из студенистой жидкости и поставить ее на выступ. Затем Рапсодия нашла удобный упор для руки и вылезла из чавкающей трясины. Ее голова и плечи оказались внутри прохода, но она по-прежнему не видела в коре Дерева ни малейших просветов. Руки Рапсодии задрожали, она принялась шарить по гладкой коре. Ничего — ни трещины, ни отверстия. Поверхность оставалась монолитной. — Где же дверь? — спросила девушка, пытаясь побороть отчаяние. — Что ты с ней сделал? — Закрыл, — спокойно ответил Акмед. Рапсодия зашаталась и едва не свалилась вниз. Рука Грунтора поддержала ее за плечи. Теперь лицо девушки находилось на одном уровне с лицом Грунтора, и в его янтарных глазах — удивительно, как они могли оказаться на таком чудовищном лице! — промелькнуло сочувствие. — Двери больше нет, мисси. Ой жалеет. Нужно шагать вперед, обратной дороги нет. Рапсодия резко повернулась к Акмеду. Ее зеленые глаза сверкали от гнева. — Что это значит? Мы не можем повернуть назад? Мы должны вернуться! Вы обязаны меня отпустить! — Мы не можем. Ты здесь застряла. Смирись с неизбежным — тебе ничего больше не остается. С каждым вдохом Рапсодии становилось все труднее дышать. — Идти с вами? Вы оба спятили! Здесь некуда идти — только обратно. — И она показала пальцем наверх. — Ты склонна делать совершенно неправильные выводы, — заявил человек, которому она дала имя Акмед, Змей. Он отвел в сторону свисающие сверху нити и с трудом двинулся к противоположной стене, где трясина была не такой густой. Там он снял кожаные перчатки и медленно провел руками по поверхности дерева, выбирая самое слабое место. Затем обернулся к Грунтору. Тот кивнул и вытащил из ножен диковинное оружие, напоминающее трезубец, отобранный у Карволта. Великан напрягся, словно собрался метнуть копье. Мышцы на могучей спине вздулись, и он мощным движением вогнал трезубец глубоко в мягкую стену. Потом всей массой налег на рукоять и вытащил его вместе с куском вязкого волокна. Музыкальные вибрации Дерева, приглушенные с того момента, как путешественники оказались внутри, мгновенно усилились. — О боги... Перестань, — прошептала Рапсодия, решительно шагнув с выступа в трясину. — Сагия. Вы делаете больно Сагии. — Она побрела к Грунтору, но ее остановила железная рука Акмеда. — Чепуха. Это стволовой корень; у Дерева тысячи таких корней. Грунтор между тем вырвал еще один здоровенный кусок слипшихся волокон, заставив Рапсодию содрогнуться. — Дыра на стенке затянется, как только мы в нее пройдем... Коридор, в котором мы находимся, продолжает наполняться жидкостью. Неужели ты сама не замечаешь? Если в первый момент вязкая жидкость, в которой они стояли, доходила Рапсодии до пояса, то сейчас добралась уже почти до груди. Великан вновь взмахнул трезубцем. Звук рвущихся тканей отразился от жидкости. Грунтор оглянулся: — Готово, сэр. Акмед кивнул и повернулся к Рапсодии: — Слушай внимательно. Я не собираюсь повторять дважды. Нам необходимо отсюда выбраться. Потом мы попытаемся выйти из корня наружу. Он находится внутри туннеля, который охватывает его, словно ножны, — корню необходимо сокращаться и расширяться в зависимости от количества воды, которое в данный момент в нем находится. Мы пойдем вдоль туннеля как по коридору; там есть вода и воздух. И если нам повезет, туннель выведет нас в другое место, где не будет тех, кто нас преследует. И где Майклу тебя не найти. Впрочем, дело твое. Ты можешь пойти с нами или остаться здесь и утонуть, когда корень полностью наполнится жидкостью. Тебе выбирать. Ошеломленная Рапсодия высвободилась из его рук и медленно двинулась к отверстию, которое проделал в стене Грунтор. Великан слегка отодвинулся в сторону. Девушка заглянула в дыру и увидела лишь беспросветную мглу. Тогда она посмотрела вверх. То же самое — коридор уходил в бесконечную темноту. Акмед проверил, надежно ли закреплены вещи. — Ну? Ты идешь? Чудовищность положения, в которое она попала, вдруг обрушилась на Рапсодию, точно грязевой сель. Она оказалась в ловушке внутри Дерева. Ей действительно ничего не оставалось, как последовать за своими спутниками по темному коридору, ведущему в неизвестность. Уже одно то, что ей пришлось покинуть Истон, вызывало тоску, но когда девушка подумала обо всем, что придется оставить теперь, у нее по спине побежали мурашки. Рапсодия оттолкнула Акмеда, сделала несколько неуверенных шагов вперед и принялась отчаянно колотить в стену кулаками. Потеряв голову, она звала на помощь, кричала во всю мощь своих легких, надеясь, что лирины, которые охраняют священное дерево, освободят ее из подземного плена. Потом замолчала, дожидаясь спасителей, но вокруг стояла мертвая тишина. Акмед и Грунтор переглянулись и снова повернулись к ней. Рапсодия опять принялась звать на помощь. Она начинала кричать четырежды — пока Акмед не утратил терпения. Протянув руку, он похлопал ее по плечу: — Предлагаю отправляться в путь. Мы уходим. Можешь попрощаться с нами и остаток своей очень короткой жизни звать на помощь возле непроницаемой стены. Времени у тебя — до тех пор, пока корень весь не заполнится жидкостью. От безнадежности Рапсодия разрыдалась. Вообще-то она редко плакала, и всякий, кто ее хорошо знал, сразу бы понял, что она в отчаянии. Веки и кожу Акмеда пронзила боль — так он отреагировал на рыдания Рапсодии. Он схватил девушку за руку. — Прекрати немедленно! — резко приказал он. Его голос оставался холодным. — Я запрещаю тебе плакать. Если хочешь пойти с нами, то тебе следует запомнить, что я запрещаю плакать и жаловаться. А теперь — решай. Если хочешь, пойдем с нами, но только прекрати выть. Он решительно шагнул в дыру, проделанную Грунтором, не обращая внимания на своего спутника, который бросил на него недовольный взгляд. Великан повернулся к девушке, и на его лице появилось немного диковатое выражение, которое, как теперь знала Рапсодия, было улыбкой. — Пойдем, мисси, там совсем неплохо. Считай, что у тебя приключение. Кто знает, что мы найдем? И не забывай: ты навсегда отделалась от Бесполезного Дыхания. — А также рассталась с моей семьей и друзьями, — ответила Рапсодия, сдерживая слезы. — С какой такой стати, дорогая? Пусть парни по имени Акмед и Ой не собираются вертаться в Серендаир, но ТЕБЕ ведь никто не может помешать! Только отсюда ты все равно никуда не вернешься, правда? Рапсодия почти улыбнулась. Уродливый великан пытается ее утешить, а тот, кто гораздо больше похож на человека, обращается с нею подчеркнуто равнодушно. Все происходящее вдруг стало каким-то нереальным, словно ей снится диковинный сон. Она вытерла слезы и устало вздохнула. — Ладно, — сказала она Грунтору. — Похоже, у меня действительно нет выбора. Где-то же должен быть выход отсюда. Пойдем. — Хорошая девочка, — одобрительно проворчал Грунтор. — Давай за мной, милая. Ой не хочет упасть на тебя. — Он схватился за стенку и начал осторожно опускаться в темную дыру, которая уже успела поглотить его спутника. Рапсодия содрогнулась. — Нет, это я не хочу. — Она решительно шагнула вперед, обнаружила, что мужчины воспользовались волокнами как веревками, чтобы спуститься вниз, и последовала их примеру. Она осторожно сползала в темноту бесконечной дыры, окружавшей один из Глубоких Корней Дуба. Ей предстояло обнаружить, насколько правильно выбрано название Дерева. Майкл шел между телами своих людей. Еще никогда ему не приходилось видеть такой жестокой расправы, хотя сам он был способен на чудовищные поступки. Здесь никого не пытали и не расчленяли трупы, но все его люди были убиты с поразительной ловкостью — им же не удалось уничтожить ни одного врага! Гэммон молча, не поднимая глаз, следовал за Майклом. Он боялся говорить, боялся встретить взгляд своего вожака — едва ли ему удалось бы скрыть ужас. Гэммону приходилось видеть горы искалеченных трупов, но еще никогда враг не делал свое дело с таким равнодушным хладнокровием. Майкл, по правде говоря, наслаждался кровавой работой. Но за очевидным безразличием того, кто прикончил его товарищей, таилось не наслаждение, а нечто страшное. Наконец Майкл остановился. Коротким кивком предложил Гэммону помочь остальным — люди уже начали стаскивать трупы в общую могилу, — а сам еще раз обвел взглядом луг, на котором погиб весь отряд. Майкл поднял руку, чтобы прикрыть глаза, — так ослепительно сияло голубое полуденное небо. Нигде никакого укрытия — как враг мог устроить ловушку? Вокруг расстилалась равнина, поросшая высокой травой, ломкой и сухой под лучами жаркого летнего солнца. Майкл знал, что существует только один ответ. Брат. Он подумал о девушке, и в горле у него пересохло. Залитая солнцем трава волновалась под порывами ветра, напоминая ему о золотых волосах Рапсодии, о ее длинных мягких локонах, гладких, точно шелк. Как ему нравилось ощущать их на своей груди, когда девушка лежала рядом с ним в темноте. Это воспоминание не покидало его даже после того, как он попытался выбросить из головы мысли о ней. Теперь, когда девушка исчезла, высокая трава будет напоминать ему о том, чего он больше никогда не сможет получить. Если Брат забрал девушку себе, она для Майкла потеряна; дракианин наверняка убил ее и выбросил тело в море еще до того, как покинул Истон. О легендарном убийце почти ничего не известно, но все знают о его бессердечии. — Сожгите тела, — приказал Майкл. — А потом соберите вещи и седлайте коней. Мы уходим. 8 ПРАКТИЧЕСКИ СРАЗУ у них возникла проблема. Под тем местом, где Грунтор пробил дыру, оказался небольшой выступ. Скорее всего, обычный нарост лишайника. Рапсодия встала на него и посмотрела вниз — туда, где в бесконечном туннеле вместе со слабым мерцающим светом факела быстро исчезали оба ее спутника. — Подождите, — дрогнувшим голосом попросила она. — Вы спускаетесь слишком быстро. Тени метались по стенкам туннеля, отчего у нее кружилась голова, а на лбу выступил пот. — Забавно, — послышался снизу скрипучий голос, усиленный гулким эхом. — Мне-то показалось, что это ты спускаешься слишком медленно. — Пожалуйста! — взмолилась Рапсодия, которую вновь начала охватывать паника. Тишина, лишь выступ, на котором она стояла, дрогнул. Две огромные руки появились у его края, и Рапсодия увидела голову Грунтора. Даже в темноте она разглядела ухмылку у него на лице. — Что случилося, твоя светлость? — Не знаю, сумею ли я, — прошептала она, ненавидя себя за слабость. — Конечно, сумеешь, дорогая. Только не торопися, и все. — Я — лиринка... Огромный фирболг рассмеялся: — Знаю, лучше не напоминай мне. Ой уже давно ничего не ел. — ...а мы плохо чувствуем себя под землей. — Ой видит. Ой будет тебя учить, хочешь? Иди, Ой тебе покажет. — Он поманил ее свободной рукой, другой продолжая держаться за толстые волокна. Рапсодия осторожно подобралась к краю выступа и с опаской заглянула вниз. — Вот первая ошибка. Не смотри вниз. Закрой глаза и повернись. Рапсодия неуверенно повиновалась. Наручи доспехов Грунтора заскрипели, его мускулистые руки обхватили девушку за талию. Рапсодия тихонько вскрикнула. — Хорошо. А теперь закрой глаза, пошире расставь руки и обхвати корень. Когда как следует прилипнешь к нему, ищи, за что уцепиться. Грунтор продолжал держать Рапсодию, а она потянулась вперед, к гладкой поверхности корня. Вздрогнула, когда Грунтор слегка переместил ее ближе к корню. Тяжелый металлический запах его доспехов и пота смешался с влажным, земным ароматом. Почти сразу Рапсодии удалось найти упор для левой руки, а правой она ухватилась прямо за корень. — Теперь ноги. Молодчага! Открывай глаза. Рапсодия повиновалась. Перед ней находился стволовой корень, поверхность которого была испещрена пятнами и наростами лишайника. Она оказалась шершавой на ощупь. Рапсодия прижалась к корню ухом и, сделав глубокий вдох, ощутила густой, пряный запах. Девушка прислушалась к пульсу Дерева. Песнь несла утешение, хотя Рапсодия и находилась глубоко под землей. — Ну, порядок? Рапсодия кивнула, продолжая прижиматься щекой к призрачно белеющей в темноте поверхности. Метнулись в сторону последние тени, и факел внизу с шипением погас. — Видишь, получается. Не гляди вниз и не поспешай. Ой тебя поймает, если свалишься. — Великан смущенно похлопал ее по спине и начал спускаться вниз. — Спасибо, — пробормотала Рапсодия. Она осторожно отыскала новое место для рук. Потом пошарила ногой — и снова ей повезло. Плечи болели от напряжения, руки дрожали, колени подгибались — а она ведь только начала спуск. Рапсодия не знала, сколько времени она спускалась — наверняка прошло несколько часов, хотя ей казалось, что мучения длились уже не одни сутки. Всякий раз, когда ей удавалось отыскать заметный выступ, она останавливалась, давая мышцам плеч и ног передышку. Она уже не видела своих спутников и даже не представляла себе, насколько они ее опередили. Акмед организовал спуск так, чтобы каждый из них имел возможность передохнуть на уступах. Всякий раз, когда он находил подходящее место, он рассказывал о нем спутникам, после чего Рапсодия с Грунтором ждали, пока Акмед отдохнет, и только после этого снова пускались в путь. Как-то раз, во время одной из таких передышек, когда девушка стояла на узком карнизе, продолжая обнимать корень, ее вновь охватила паника. Туннель, внутри которого находился корень, возле ствола был достаточно широким. Он формировался в течение столетий, пока росло Дерево, и, когда путешественники только начали спуск, вокруг вздымались стены необъятной пещеры. Однако чем дальше они продвигались вниз, тем уже становился туннель. Сам корень также постепенно сужался, от него все чаще отходили в стороны ответвления. Земля смыкалась вокруг путников, стены туннеля подбирались все ближе, и сердце Рапсодии стучало все сильнее. Наполовину лиринка, дочь неба и открытых равнин, она не была создана для скитаний по подземным лабиринтам, подобно фирболгам — расе Грунтора. С каждым новым вдохом легкие Рапсодии наполнялись тяжелым воздухом подземелья, а душа претерпевала невыносимые муки. У девушки закружилась голова. Она больше не увидит неба, она погребена заживо — так глубоко, что ее никто и никогда не найдет. Даже после смерти лирины никогда не закапывают своих мертвых в землю, они отправляют их на погребальный костер, чтобы развеять прах под небом и звездами. Рапсодии казалось, что огромные толщи над головой немилосердно давят на нее, вызывая животный ужас. Глубоко забрались. Слишком глубоко!.. И ей вдруг показалось, что громадная масса земли, глины, камней и песка словно бы опустилась ей на плечи, выдавливая воздух из легких. Она изо всех сил вцепилась в корень. Девушку бросило в жар, голова кружилась все сильнее. Песнь Дерева, такая успокаивающая, постоянно звучавшая в начале спуска, превратилась в едва слышный шепот. Шорох дыхания и тяжелый стук сердца наполнили уши. У Рапсодии было такое чувство, что она тонет. Она стала задыхаться. Слишком глубоко. СЛИШКОМ ГЛУБОКО. И тут в памяти прозвучал голос отца: — ПРЕКРАТИ ИСТЕРИКУ. Рапсодия закрыла глаза, сосредоточив остатки воли на собственной Именной ноте. ЭЛА, шестая нота. Когда началось обучение, будущей Певице сразу рассказали о замечательном способе, позволяющем выделить истинную составляющую любого звука. Она сразу все вспомнит, даже если будет охвачена ужасом. Рапсодия сделала глубокий вдох и начала тихонько напевать свою ноту... ...Вода в пруду была холодной, зеленая ряска плавала на поверхности. — Отец! — Я здесь, дитя. Медленно передвигай руки. Так, уже лучше. — Тут так холодно, отец. Я не могу оставаться на поверхности. Здесь слишком глубоко. Помоги мне. — Расслабься. Вода будет сама тебя держать... Рапсодия еще раз вздохнула и почувствовала, что дышать становится легче. В сознании возникло улыбающееся лицо отца — струйки воды текут по щекам, в бороде и бровях застряли прозрачные капельки. — Вода не сделает тебе ничего плохого. Паника, страх — гораздо опаснее. Сохраняй спокойствие... Она кивнула, как в тот день, и почувствовала, что капельки пота стекают с ее волос, как вода... тогда, очень много лет назад... — ТУТ СЛИШКОМ ГЛУБОКО, ОТЕЦ. — Неважно — пока твоя голова находится над водой. Ты можешь дышать? — Д-д-а-а. — Значит, глубина не имеет значения. Не паникуй. Паника тебя убьет, даже если не будет грозить никакая другая опасность. Следующий вдох дался ей гораздо легче. «Воспоминания — вот первые истории, которые ты узнаёшь, — говорил Хейлис, ее учитель. — Это твои собственные легенды. В них больше силы, чем в любых других знаниях, потому что их написала ты сама. Черпай силу прежде всего из них». Она уже дважды обращалась к своему прошлому и оба раза получала то, в чем нуждалась. ГЛУБИНА НЕ ИМЕЕТ ЗНАЧЕНИЯ. НЕ ПАНИКУЙ. Рапсодия медленно открыла глаза. — Мисси! Голос, донесшийся снизу, застал ее врасплох, и страх вернулся. Рапсодия вздрогнула, и ее нога соскользнула с карниза. Девушка отчаянно вцепилась в корень, но ноги больше не сумели отыскать опору, и она начала сползать по скользкой поверхности корня. Мелкие ответвления и отростки обламывались у нее под руками, оставляли синяки на теле, хлестали по лицу. Больше всего пострадали шея и руки. Падение продолжалось до тех пор, пока Рапсодия не налетела на Грунтора. Его мощное тело легко поглотило инерцию удара. На уродливом серо-зеленом лице великана расплылась довольная улыбка. — Ну, привет, герцогиня! Ой уж так надеялся, что ты упадешь прямо к нему в лапки. Хочешь чайку? И тут накопившийся страх вырвался наружу и бесследно исчез; Рапсодия не выдержала и рассмеялась. Великан захохотал в ответ. — Грунтор. — Скрипучий голос оборвал веселье. Великан глянул вниз, в темноту. — Здесь свернем, — сказал Акмед. — Дальше пойдем другой дорогой. — Подожди здесь, милая, ладно? Рапсодия кивнула. Грунтор нашел удобное место, где девушка могла немного отдохнуть, после чего протянул ей фляжку с водой. Потом великан полез вниз — обсудить положение с Акмедом. Вскоре Грунтор вернулся. — Широкий карниз начинается маленько в стороне от нашего корня, — сказал он. — Мы на нем переночуем. Если хочешь, Ой отнесет тебя вниз. Рапсодия покачала головой: — Нет, спасибо. Дальше я спущусь сама. — Как скажешь, — пожал плечами великан. — В любом случае, если ты опять решишь свалиться мне на голову, я тебя поймаю. — Он быстро спустился, сопровождаемый негромким смехом Рапсодии. Они ужинали молча в сумрачном свете факела, который Акмед вставил в трещину в стене. Рапсодия наслаждалась теплом и светом маленького пламени. Акмед нашел на корне грибы и выяснял, нельзя ли их использовать в качестве топлива. Один из них, похожий на губку, хорошо поддерживал огонь и продолжал тлеть еще некоторое время после того, как пламя гасло. Акмед собрал некоторый запас этого грибного топлива и засунул в свою сумку. — Теперь у нас есть чем освещать дорогу, — сказал он Грунтору, — и хоть как-то греться. Фирболг между тем осматривал кусок сушеного мяса, который они забрали у людей Майкла. — С водой проблем тоже не будет. — В качестве доказательства Акмед выжал угол своего намокшего плаща. На землю пролилась тоненькая струйка воды. Теперь, когда непосредственная опасность больше не грозила Рапсодии, у нее появилась возможность спокойно подумать о том, где она оказалась. Однако большую часть сил ей приходилось тратить на борьбу со страхом, который продолжал волнами накатывать на нее. Девушка даже не заметила, что Акмед протягивает ей что-то зеленое. Только после того, как он потряс растением у Рапсодии перед носом, ему удалось привлечь ее внимание. — Ешь. Рапсодия безмолвно взяла, с усилием сделала несколько глубоких вдохов, откусила кусочек и поморщилась. Растение оказалось мягким с жесткими прожилками. Девушка с трудом прожевала сырое яство. — Что это? — с сомнением спросила она. — Корень. — Акмед улыбнулся, явный довольный впечатлением, которое он произвел на девушку. — Корень? ТЫ ЕШЬ САГИЮ? — Ну, в данный момент это ТЫ ешь Сагию. — Он положил руку ей на плечо, чтобы удержать на месте. — Прежде чем отказываться, подумай. Мы застряли здесь надолго. У нас слишком мало припасов, чтобы продержаться значительное время. Что ты предлагаешь делать, когда запасы иссякнут? — Он не обратил ни малейшего внимания на гнев, вспыхнувший в глазах Рапсодии. — Или предпочитаешь, чтобы я задал этот вопрос Грунтору? — Не трухай, мисси, — заявил великан, продолжавший что-то жевать. — Ой не думает, что из тебя выйдет приличный обед. Ты слишком костлявая, уж не обижайся на правду. Мясо жесткое и совсем не сочное. — То количество корня, которое мы съедим, не окажет ни малейшего влияния даже на живущих здесь паразитов, не говоря уже о самом Дереве. Мы не причиним ему никакого вреда, зато сохраним свою жизнь. Теперь ты сможешь буквально понять аллегорию о том, что Дерево вскормило народ лиринов. Рапсодия раскрыла было рот, чтобы объяснить сидящему рядом с ней негодяю, что Сагия — это живое существо, которое имеет душу, но тут до нее дошел смысл всего сказанного Акмедом. — Ты говоришь, здесь есть паразиты? Грунтор фыркнул: — Да ладно тебе, мисси, не видела норы, что ли? Рапсодия попыталась разглядеть что-нибудь в темноте. До сих пор она была занята только одним — как бы не сорваться в бездну — и не обращала внимания ни на что больше. Но даже сейчас она видела лишь шероховатую бело-зеленую стену и каменистый туннель. Размеры корня и окружавшей его пещеры вселяли в сердце Рапсодии страх. — Нет. — Ты под землей, Рапсодия, — сказал Акмед на удивление терпеливым голосом. — Червяки и насекомые живут тоже под землей. Они питаются корнями — надеюсь, ты заметила, что здесь есть корни? — Он увидел, как в огромных зеленых глазах девушки вновь появился ужас, и взял ее за плечи. — Послушай, мы с Грунтором знаем, что делаем. Если ты останешься с нами и будешь нас слушаться, то сможешь отсюда выйти. Во всех остальных случаях тебя ждет неминуемая смерть. Ты меня поняла? Она кивнула. — Ну, для начала неплохо. А теперь пришла пора воспользоваться одним из твоих умений. Кажется, ты говорила, что знаешь, как продлить сон? — Знаю. — Это может пригодиться. После отдыха мы двинемся в другом направлении. Здесь есть корни, которые расположены горизонтально. Мы пойдем вдоль одного из них. Постарайся поспать. — Акмед откинулся назад, и его лицо скрылось под капюшоном. Рапсодия придвинулась поближе к факелу, надеясь, что он будет светить хотя бы до тех пор, пока она не заснет. Она закрыла глаза, но ее преследовало ощущение, что вокруг полно насекомых, питающихся корнем Сагии. Песнь Дерева, казавшаяся такой далекой, пока они спускались вниз, зазвучала громче в наступившей тишине, проникла в самое сердце, словно укачивая и помогая заснуть. Рапсодия тихонько пропела свою Именную ноту, входя в гармонию с песнью Сагии. Это поможет ей выжить среди жутких кошмаров ночи... Далеко, в царстве, которое было темнее любого из мрачных снов Рапсодии, огромный спящий змей шевельнулся, и дрогнули бесконечные кольца его колоссального тела. Охватившее своими кольцами корни Великого Дерева еще с Преждевременья, чудище лежало в холодном мраке земных недр, дожидаясь зова. Скоро, очень скоро разразится война, дверь в верхний мир откроется, и он сможет приступить к трапезе, которой ждет так давно. 9 АКМЕД ПРОСНУЛСЯ в темноте, пытаясь прогнать остатки сна, заполнившего его сознание. Он сразу понял, что Грунтор тоже не спит. Сержант в оцепенении уставился на девушку, которая металась и стонала — ей снился какой-то кошмар. — Бедняжка. — Болг прислонился спиной к корню. — Давай разбудим ее? — Ни в коем случае, — покачав головой, ответил Акмед. — Она — Певица и, возможно, наделена даром предвидения. Знаешь, она — симпатяшка. Ою она нравится. Скрывая лицо под капюшоном плаща, Акмед едва заметно улыбнулся: — Если она обладает даром предвидения, то может заглядывать в Будущее и Прошлое. С некоторыми Певцами такое случается, поскольку они настроены на вибрации мира. Ее кошмары могут содержать важное знание. Рапсодия начала всхлипывать во сне, и Грунтор покачал головой: — По-моему, не слишком приятный дар. Ей бы следовало вернуть его дарителю. Акмед закрыл глаза, вслушиваясь в ритмы сердец, бившихся рядом с ним. Он различил свой собственный, потом громкий, ровный гул сердца Грунтора, который знал почти так же хорошо. Затем донеслось мерцающее, испуганное биение — это девушка металась в своем беспокойном сне. А вокруг жила Земля, сильный, могучий голос которой звучал вдалеке и одновременно трепетал в ее жилах — корнях Великого Дерева. Акмед заставил себя отвлечься от ощущений, ставших уже привычными, стараясь отыскать другой ритм — замедленный и глухой. И древний. Голос Дерева звучал столь громко, что заглушал все вокруг, кроме стука их сердец. Земля надежно хранила свои тайны. Только время от времени звенели, падая на корни, капли воды и скрипели стены, когда тут и там в них возникали едва заметные трещины. Впрочем, Акмед знал, что обязательно услышит тот единственный звук, который ищет. Он обернулся и снова посмотрел на своего друга. Грунтор по-прежнему сидел, наблюдая за Певицей и поставив свою громадную ногу так, чтобы девушка не скатилась с выступа в пропасть. — Когда начнем подъем, придется привязывать ее к корню веревкой, особенно во сне. Грунтор кивнул, а Акмед одним скользящим движением поднялся на ноги и заглянул в бездонную пропасть, которая начиналась сразу за выступом, где они решили заночевать. Корень уходил вниз, постепенно превращаясь в тоненький прутик, а туннель заметно сужался. — Как у тебя с благородством, Грунтор? Болг удивленно на него взглянул, а потом радостно заулыбался: — Ой ужасно благородный, сэр. Это у меня в крови. С тех самых пор, как я скушал того рыцаря — помнишь, несколько лет назад? А в чем дело? — Думаю, нам придется немного свернуть в сторону. Почувствовав тепло на лице, Рапсодия проснулась. Кошмар прекратился, и она открыла глаза. Акмед наклонился над ней, держа в руках горящий гриб. Лицо дракианина пряталось в тени капюшона. Рапсодия сонно подумала, что, пожалуй, впервые он проявил к ней доброту. Она проснулась не в кромешной темноте — уже за одно это спасибо. Кроме того, он постарался скрыть свое страшное лицо, чтобы оно не стало первым, что она увидит, когда откроет глаза. Она заставила себя прогнать ненависть, которую испытывала к нему с тех самых пор, как он затащил ее внутрь Дерева. — Доброе утро, — сказала она. Акмед пожал плечами: — Как скажешь. Только мне кажется, что сейчас ночь. Протянув руку, он помог ей подняться на ноги. Рапсодия с отвращением оглядела их лагерь. Громадные тени метались по стенам бесконечного туннеля, уходившего вверх. Великана нигде не было видно. — А где Грунтор? — По ту сторону корня. Мы пойдем по другой тропе. Надеюсь, тебе она больше понравится. Сначала мы немного поднимемся, а дальше будем двигаться практически горизонтально — по крайней мере, некоторое время. Рапсодия отдала ему грубое походное одеяло, под которым спала, и спросила, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно: — А откуда ты знаешь, что эта тропа выведет нас отсюда? Вдруг мы заблудимся еще сильнее? Акмед проигнорировал ее вопрос. Он подошел к стене, схватился за веревку, которую закрепил там Грунтор, и медленно пополз к дальней стороне корня. Подниматься оказалось еще труднее, чем спускаться вниз. Грунтор прибил веревку колышками, и Рапсодия изо всех сил цеплялась за нее, стараясь не смотреть вниз и не обращать внимания на отчаянно протестующие мышцы рук и ног. Снизу наползал бездонный мрак, пугающий и холодный, и Рапсодия начала замерзать. — Давай, мисси. Ой держит веревку. Не спеши. Рапсодия сделала глубокий вдох. Она знала, что великан ее не видит, просто время от времени подает голос, чтобы подбодрить. Неожиданно она различила в его глубоком рокочущем басе нотки неуверенности. За последние несколько минут она не сдвинулась с места ни на каплю, и болг пытался понять, не свалилась ли она в пропасть. Девушка заставила себя успокоиться. — Я иду, — ответила она испуганно и едва слышно. Собственная слабость возмутила ее и придала сил. Рапсодия откашлялась и крикнула как можно громче: — Я уже почти у поворота, Грунтор! Спустя несколько мгновений она добралась до конца веревки и огляделась по сторонам. У входа в небольшой горизонтальный туннель стоял Грунтор и, улыбаясь, протягивал ей руку. Корень, словно диковинный овощ с многочисленными отростками, уходил в сторону, в стены центральной шахты, по которой они спускались. — Не спеши, — предупредил Грунтор, протягивая веревку дальше. — Поосторожнее давай, помаленьку. Рапсодия кивнула и закрыла глаза. Затем ухватилась за веревку. Медленно, шаг за шагом, не торопясь, внимательно отыскивая опору для ног. Как и прошлой ночью, она принялась тихонько повторять свое музыкальное имя в такт пению Дерева и почувствовала, как его мелодия наполняет, поддерживает, дает ей силы. Ей показалось, что прошла целая вечность, прежде чем ее подхватили могучие руки, оторвали от веревки и очень аккуратно поставили на землю. Рапсодия открыла глаза и обнаружила, что стоит в низком туннеле. Грунтор едва не касался потолка головой. Рядом проходил один из боковых корней Дерева. Задыхаясь и смеясь от радости, она опустилась на колени и принялась гладить руками твердую поверхность земли. — Нравится, да? — Улыбаясь, великан предложил ей руку. — Ну, нам пора двигать, герцогиня. Мы и так отстали. Усталость, с которой Рапсодия отчаянно сражалась с той самой минуты, как начала взбираться по корню, навалилась на нее и не давала пошевелиться. Девушка покачала головой, легла на спину и замерла на месте: — Я не могу. Мне нужно отдохнуть! Она провела рукой по стене узкого туннеля, разглядывая потрескавшийся потолок у себя над головой. Болг перестал улыбаться. — Ой даст тебе минутку, герцогиня, а потом пошагаем дальше. Ты же не хочешь, чтобы тебе на голову свалился потолок, правда? — В его голосе прозвучала спокойная уверенность, которая, наверное, и позволяла ему вести в бой отряды могучих воинов. Рапсодия вздохнула и ухватилась за его руку. — Ладно, пошли, — проворчала она. Вскоре туннель начал сужаться, и им пришлось протискиваться в небольшое отверстие. Теперь Грунтор не мог идти даже наклонившись, и некоторое время они ползли, пока земляной туннель снова не стал достаточно широким и высоким. Вдалеке Рапсодия заметила свет, и сердце радостно забилось у нее в груди — она решила, что поверхность уже близко. Наконец они выбрались на открытое пространство. Рапсодия не удержалась и вскрикнула от изумления. Они стояли возле громадной, шишковатой башни, которая нависала над ними, расставив дряблые, словно паучьи лапы, ветви, а откуда-то сверху, из кромешной темноты, спускались тонкие длинные корни. Гигантский корень тянулся вверх, в вертикальный туннель и терялся из виду где-то у них над головами. Здесь не было того непроглядного мрака, который окутывал их, когда они спускались вниз. Все вокруг было пронизано тусклым алым мерцанием. Других горизонтальных туннелей Рапсодия не заметила — лишь этот новый корень, извиваясь, уходил куда-то вниз, в пропасть. Разочарование, которое Рапсодия испытала, когда поняла, что до поверхности еще далеко, уступило место изумлению, исполненному ужаса. — Господи, что это такое? — едва слышно прошептала она. — Ой думает, стержневой корень, тот, что соединяет дерево с главной линией, — предположил Грунтор. — С ГЛАВНОЙ ЛИНИЕЙ? Ты о чем? В темноте впереди кто-то насмешливо фыркнул, и, присмотревшись повнимательнее, Рапсодия разглядела в конце туннеля Акмеда, который стоял в тени, словно сам превратился в черный сумрак. — А я думал, ты знаешь легенды своего народа. Неужели ты вообразила, что это конец нашего путешествия? К настоящему Корню мы еще даже не подобрались. Изо всех сил сражаясь с отчаянием, которое грозило ее поглотить, Рапсодия попыталась вспомнить рассказы матери о Сагии. Корни дуба прячутся очень глубоко. Его вены и артерии, словно линии жизни, пронизывают землю и соединяются с другими священными деревьями, растущими по всему миру. Они называются Корни-Близнецы. Мать говорила о громадных размерах Сагии. Главные корни священных деревьев следуют вдоль Оси Мира. Лирины, в отличие от своих соседей, считали Землю круглой. Они полагали, что ось, вокруг которой вращается Земля, хоть и является невидимой линией, но обладает особым могуществом и неразрывно соединена с Сагией. Вот почему Дерево выросло до таких непостижимых размеров и наполнено мудростью прошлых веков. Оно связано с душой мира — так говорила мать. Наверное, Грунтор именно это имел в виду. — Ось Мира? — уточнила Рапсодия. — Именно. Акмед поплевал на руки, ухватился за один из свободно свисающих корней и не слишком уверенно подтянулся, слегка раскачиваясь над землей. Затем поставил ногу на шишковатый выступ на теле громадного корня. Он медленно поднимался вверх, цепляясь за бело-зеленую поверхность главного ствола. Оказавшись примерно в десяти футах над землей, он посмотрел вниз. — Залезай, Грунтор, — проговорил он с легким придыханием. Акмед смотрел на Рапсодию со смесью равнодушия и презрения. — Ты с нами? — А лезть долго? — Понятия не имею. Впереди ничего нового, а я неплохо вижу в темноте. У тебя что, есть выбор? Выбора у нее не было, и Акмед это знал. Рапсодия так и не решила, как к нему относиться: то ли он ее спас, то ли совершенно сознательно увел за собой. В любом случае, она у него в плену. Он затащил ее сюда, и она оказалась в ловушке внутри Дерева. Она уже начала сомневаться в том, что им вообще когда-нибудь удастся выбраться на поверхность земли. Рапсодия попыталась ответить так, чтобы Акмед не услышал в ее голосе ненависти, с которой она едва справлялась: — Благодаря тебе у меня выбора нет. Я иду с вами. Лезть вверх оказалось очень трудно. Рапсодия часто соскальзывала вниз, а пару раз и вовсе чуть не свалилась в пропасть. В начале все было проще некуда — почти как подниматься по лестнице. На могучем корне оказалось множество наростов и выпуклостей. Однако через час тупая боль в плечах стала причинять невыносимую муку, и девушка попыталась перенести основную нагрузку на ноги, чтобы дать передышку рукам. Но и это не слишком помогло — она отчаянно страдала от страшной боли и понимала, что силы ее на исходе. Спутники давно опередили ее, поскольку были значительно сильнее, но и они теперь двигались медленнее, и она их видела впереди. По крайней мере, Грунтора. А дальше она ничего не могла разглядеть, если не считать бесконечных белесых стен. Вскоре Рапсодия уже не различала землю внизу, которую окутывал непроницаемый мрак. У нее возникло ощущение, будто ее подвесили в небе среди звезд, мерцающих где-то далеко. Мысли о звездах заставили ее задохнуться от ужаса, но она прогнала навернувшиеся на глаза слезы, вспомнив сердитое предупреждение Акмеда. Народ, к которому принадлежала ее мать, лирингласы, Певцы Неба, верили, что жизнь — это часть Бога. Они считали небеса священным покровом, охраняющим своих детей, которые становились частью единого духа Вселенной. Вот почему они приветствовали смену дня и ночи песнопением, отдавая дань восходу и закату солнца, а также появлению на небосклоне ярких светильников-звезд. Она сама виновата в том, что ей пришлось страдать. Подростком она убежала из дома, оставила свою семью. Ей оставалось только мечтать о том дне, когда она сможет вернуться и раскаяться в собственной глупости. Ежедневные молитвы, в особенности, песни, посвященные звездам, помогали ей справиться с болью в ожидании счастливого часа. Она ни разу не пропустила утреннего и вечернего обращения к светилам, зная, что ее мать тоже произносит сейчас древние слова песнопений, вспоминая о дочери, которую потеряла. И вот ее дитя оказалось в плену, под землей, и, возможно, ему не суждено больше увидеть светлое небо. — Ты там как, мисси? — Глубокий бас Грунтора отвлек ее от печальных мыслей. Спутники уже были далеко впереди, и сержант свесился с главного корня, пытаясь понять, почему не видно спутницу. Рапсодия тяжело вздохнула. — У меня все хорошо, — ответила она, продолжая из последних сил ползти вверх. Наконец Акмед нашел уступ, достаточно широкий для них с Грунтором, чтобы они могли устроиться и передохнуть, и с небольшим углублением в корне — для Рапсодии. Она забралась в ямку, чувствуя, как все тело онемело от усталости и боли. Грунтор протянул ей флягу с водой, которую собрал, пока поджидал ее. — Вот, миледи. Как ты, в порядке? Рапсодия так устала, что не могла произнести ни слова. Ей хватило сил только улыбнуться и едва заметно кивнуть. Она с благодарностью приняла из его рук флягу и сделала большой глоток. На колени ей упала веревка Акмеда. — Привяжись к веткам, — приказал он. — Мы здесь заночуем. Теперь, прежде чем заснуть, будешь обвязываться веревкой, поняла? Рапсодия подняла голову и встретилась с ним глазами. И неожиданно ее затуманенное усталостью сознание пронзила мысль — конца их пути не видно. И возможно, им все-таки не суждено выбраться на поверхность. Они продолжали подниматься. Ощущение реальности исчезло — казалось, больше нет ни времени, ни пространства, только корень, они трое и бесконечное движение вперед. Сколько это продолжалось, Рапсодия не знала. Она редко испытывала голод, а ее спутникам, похоже, и вовсе не нужна была пища — во всяком случае, такое у нее сложилось впечатление. И потому следить за временем, считая остановки на еду или количество сделанных вдохов, было бессмысленно. В конце концов она смирилась с бесконечным путешествием и угасающей надеждой на то, что рано или поздно оно подойдет к концу. Акмед и Грунтор привыкли к своей пленнице. Она никогда не жаловалась, редко заговаривала с ними, хотя порой ей было трудно удерживаться на корне, поскольку она не всегда могла ухватиться за него руками. Рапсодия часто соскальзывала, и Грунтору приходилось задерживаться, чтобы не потерять девушку совсем. Однако ее ночные кошмары доставляли им множество неприятных минут. Они старались укладываться спать как можно ближе друг к другу — Акмед у края пропасти, дальше Грунтор, а девушка за ним. Рапсодия никогда не спала спокойно и всегда просыпалась в холодном поту, задыхаясь от ужаса. То, что она находилась под землей, делало ее сны более яркими и страшными. Ей часто снился Сагия, иногда она ходила вокруг него по окутанной мраком поляне, задумчиво прикасалась к его стволу, не в силах найти отверстие, сквозь которое они проникли внутрь. Однажды ночью, во время особенно страшного сна, она увидела, как в море упала звезда, окутав его ослепительным пламенем, в небо поднялись гигантские водяные столбы и поглотили Остров. На ветвях Сагии сидели лирины, их волосы и зеленые одеяния украшали венки из полевых цветов, и они пели сладостные печальные песни, в то время как дерево медленно погружалось на дно океана. Рапсодия стонала во сне, металась, опутанная веревками, которыми привязывалась к корню. Акмед оторвал с кривого корня один из наростов и бросил на нее. Она не проснулась, но немного успокоилась. Теперь ей снился сон из прошлого — бордель, где она работала несколько лет назад. Она увидела свою спальню, дешевую красную мебель — отличительный признак подобных заведений; огромную кровать. Она содрогнулась во сне, когда к ней вернулись воспоминания о тех страшных днях, воспоминания, которые она так старательно от себя гнала... На постели развалился Майкл, пачкая грязными сапогами белье. — Ну, вот и ты, милашка, — произнес он, с удовольствием ее разглядывая. — Я уж решил, что ты не придешь. — А я и не собиралась, — сердито ответила она. — Что ты здесь делаешь? Что ты сказал Нане? Почему она так расстроена? — Я только попросил, чтобы мне прислали мою любимую девушку. Что тут плохого? — Полагаю, она тебе сказала, что я отказалась иметь с тобой дело, Майкл. Зачем ты явился? Майкл сел, сбросив покрывало на пол: — Я надеялся, что ты передумаешь, милочка, когда увидишь, как меня огорчил твой отказ. Он снял сапоги и кивнул одному из своих телохранителей, который тут же закрыл дверь. Рапсодия сердито прищурилась: — Вид у тебя не слишком огорченный. Уходи, Майкл. Я не желаю тебя видеть. Майкл окинул ее восхищенным взглядом. Хрупкая на вид, но сильная, с характером. Она единственная не только осмеливалась ему перечить, но и, казалось, нисколько его не боялась. Страх окружающих его людей возбуждал Майкла, но сопротивление Рапсодии доставляло ему гораздо более сильное удовольствие. В особенности когда он знал, что в конце концов все равно одержит верх. — Ну, не надо так спешить, крошка. Я приехал издалека. Разве мне нельзя по крайней мере сказать, чего я хочу? — Нельзя. Мне плевать, чего ты хочешь. Убирайся. — Ух ты! — вскричал Майкл и схватился за грудь, словно его ранили. — А ты нахалка! Моим людям я такого не позволяю, но ты меня возбуждаешь. Кстати, не хочешь ли подойти и присесть рядом? — Он похлопал по постели, а затем начал расстегивать штаны. Рапсодия повернулась, собираясь уйти. — Я уже сказала — ты меня не интересуешь. Не сомневаюсь, многие с удовольствием тебя обслужат. — Ты права как никогда, милая, — согласился Майкл, когда его головорез загородил Рапсодии дорогу. — Несмотря на то, что я сломлен твоим нежеланием доставить мне радость, я готов смириться с отказом и удовлетвориться услугами другой крошки. Хочешь с ней познакомиться? — Нет, — заявила Рапсодия и наградила ухмыляющегося головореза сердитым взглядом. Она его нисколько не боялась. Майкл знал, что охрана в заведении Наны — лучшая в Истоне. Кроме того, у Наны договоренность с городской стражей. Даже стоя к Майклу спиной, она чувствовала, какая у него ледяная улыбка. — Ладно, Рапсодия, пусть будет как ты хочешь. Мне жаль, что нам не удалось договориться. Пропусти ее, Карволт. Карволт открыл дверь и насмешливым жестом показал Рапсодии, что путь свободен. На лице у него расцвела ехидная улыбка. Когда дверь открылась, в комнату вошел другой головорез с девочкой лет семи, которая отчаянно дрожала. Как и мать Рапсодии, она принадлежала к народу лирингласов. Девочка куталась в грязную, перепачканную кровью шаль, явно снятую с какой-то взрослой женщины. Едва переступив порог, девочка сразу же увидела Рапсодию и больше не сводила с нее глаз. Малышка едва справлялась с ужасом, который явно читался на серьезном лице. Рапсодия резко повернулась к Майклу, который радостно улыбался, снимая штаны. — Что она здесь делает? — Пока ничего, — с хитрой улыбкой ответил Майкл, а его охранники обменялись понимающими взглядами. — До свидания, куколка! — Подожди! — выкрикнула Рапсодия, когда Майкл стянул через голову рубашку и улегся на постель. — Что ты тут вытворяешь, Майкл? Откуда эта девочка? — Ты имеешь в виду ее? — переспросил Майкл и с самым невинным видом показал пальцем на крошку. — Ее зовут Петуния, она моя воспитанница. Это очень грустная история. Вся ее семья погибла, а дом сгорел. Настоящая трагедия. Но ты можешь о ней не беспокоиться, Рапсодия. Я намерен как следует позаботиться о малышке. А ты можешь идти, милочка. Рапсодия оттолкнула охранника и, присев на корточки, протянула к малышке руки. Петуния тут же бросилась к ней и спрятала лицо у нее на плече. — Нет, Майкл, ты не можешь так поступить. Боги, я в жизни не видела человека отвратительнее тебя. Майкл рассмеялся — гнев Рапсодии его возбуждал. — Не могу? А почему, Рапсодия? Она мне принадлежит. Девчонка не работает в вашем заведении. Мы остановились в городе на ночь, и я совсем не хочу, чтобы постояльцам гостиницы мешал спать лишний... э-э-э... шум. Правда, я очень заботливый? А здесь никто ничего не заметит. Может быть, это даже возбудит кого- нибудь из посетителей. Рапсодия заглянула в небесно-голубые глаза Майкла и не увидела там души. На его лице блуждала победоносная улыбка — он знал, что одержал верх. Она посмотрела на девочку. Та по-прежнему прижималась к ней, отчаянно дрожа. Рапсодия закрыла глаза и вздохнула: — Отпусти ее. — Не говори глупостей, она во мне нуждается. Рапсодия выругалась на своем родном языке. — Отпусти девочку, — повторила она. — Не понимаю, Рапсодия, что ты такое говоришь? Ты ревнуешь! Неужели передумала? Так неожиданно! И что же с тобой случилось? Может быть, тебя восхитил мой вид в расцвете моей мужской красы? — Вряд ли, — сердито ответила Рапсодия и погладила девочку по голове, шепотом пытаясь ее успокоить на языке лиринов. — Хорошо, Майкл, что ты хочешь? — Прежде всего, я хочу, чтобы мне обеспечили уединение. — Эту просьбу я смогу выполнить, — заявила Рапсодия и, выпрямившись, взяла девочку за руку и направилась к двери. — Мы с удовольствием оставим тебя в одиночестве. Майкл прищурился: — Не тяни время, милашка, мне подобные игры быстро надоедают. Я отошлю своих людей, как только ты пообещаешь, что выполнишь все мои желания. Девчонку отправим к Нане. Я отлично знаю, что тебе можно верить, дорогая. Твоя репутация всем известна. — Ну, тут мы с тобой похожи, — сердито заметила Рапсодия. — Ладно, больной ублюдок, я скоро вернусь. Она повернулась и повела девочку к двери. — Подожди, — проговорил Майкл, и в его голосе прозвучало такое нескрываемое торжество, что Рапсодия обернулась. — Мы еще не обсудили мои условия. — Условия? Ты хочешь чего-то новенького. Майкл? Может быть, тебя интересуют уроки рукоделия? — Ты и впрямь жутко меня развлекаешь, Рапсодия, — рассмеявшись, сказал он. — Ведешь себя нагло, даже когда тебе угрожает опасность. Он перевернулся на живот, и его мышцы напряглись, как у кота, который охотится за мышью. — Карволт, выведи ребенка в коридор. У Майкла заблестели глаза, когда охранник молча направился к девочке. Рапсодия погладила ее по плечу и выпустила руку. — А теперь послушай меня, красотка. Вот условия нашей сделки. Я и мои люди — мы пробудем здесь две недели, затем уедем. Я буду очень по тебе скучать. Возможно, пройдет несколько лет, прежде чем мы опять увидимся, хотя даю слово, что снова к тебе вернусь. Ты завоевала мое сердце, Рапсодия. Каждую ночь я вижу тебя во сне. И знаю, что ты относишься ко мне точно так же. — Майкл улыбнулся, увидев на лице Рапсодии отвращение. — Итак, вот мое первое условие: ты будешь принадлежать только мне до тех пор, пока мы не уедем. Нана любезно согласилась сдать нам эту комнату на все две недели, что мы тут пробудем. Если ты будешь вести себя хорошо, а ты всегда именно так и поступаешь, я оставлю тебе ребенка. Если же решишь устроить мне какую-нибудь пакость, можешь представить себе, какое будущее ждет малышку Петунию... Второе: ты будешь всячески демонстрировать мне свое желание выполнить малейший мой каприз. Ты не станешь скрывать от меня свою любовь. Я желаю видеть страсть, которая пожирает твое сердце даже сейчас, когда мы всего лишь разговариваем. — Ну, страстное желание я действительно испытываю, — проговорила Рапсодия, пытаясь скрыть свой бессильный гнев. — Я с радостью продемонстрирую тебе, что мне хочется с тобой сделать. Дай твой ремень. — Карволт? С Петунией все в порядке? Из коридора донесся громкий крик, от которого Рапсодия похолодела. — Извини, милая, я тебя не расслышал. Повтори! — Майкл рассмеялся, увидев в глазах Рапсодии убийственную ярость. — В чем дело, милашка? Не могу поверить, что ты на меня злишься! Что с тобой случилось? — Спокойное удовлетворение от одержанной победы сменилось в глазах Майкла едва скрываемым гневом. — А теперь вернемся к моим условиям. Ты не только будешь удовлетворять все мои желания, ты станешь делать это с радостью и охотно. С разными там ласковыми словечками, стонами и соответствующими звуками. Я намерен уехать, забрав с собой твое сердце, — после того, как много раз вставлю в тебя свой член, милочка. Сможешь выполнить мое условие? Обещаешь демонстрировать ответную страсть? — Нет, извини, Майкл. Я согласна на твое первое условие, но ты сам сказал, что всем известна моя репутация. Я не смогу тебе лгать. В любом случае, ты почувствуешь мою неискренность. Майкл оперся на локти: — Карволт, приведи сюда Петунию и засунь ее под меня. Рапсодия резко развернулась и умоляюще посмотрела на Майкла. Охранник приволок в комнату упирающуюся девочку. — Нет, Майкл, пожалуйста, не делай этого. Пожалуйста! Девочка начала жалобно всхлипывать, и Рапсодия бросилась между Петунией и постелью, на которой развалился Майкл. Карволт оторвал Петунию от пола, и когда она начала отчаянно кричать, Рапсодия схватила ее и потащила к себе. Потом она снова повернулась к Майклу. Его глаза полыхали яростным огнем. — Хорошо, Майкл. Я буду говорить все, что ты пожелаешь. Отпусти ее. — Докажи мне, Рапсодия. Докажи, что я должен тебе верить. Рапсодия наградила сердитым взглядом охранников, чьи лица сияли такими ослепительными улыбками, что затмевали свет канделябров. Она быстро подвела девочку к двери и вытолкнула ее в коридор. — Нана, — позвала Рапсодия, свесившись через перила, — пожалуйста, забери девочку и дай ей поесть. Ласково улыбнувшись девчушке, Рапсодия показала ей на лестницу, у подножия которой ее ждали Нана и остальные девушки из заведения. После того как Петуния спустилась, Рапсодия тяжело вздохнула и вернулась в комнату. Майкл взбивал подушки. — Ну, Рапсодия, что ты хотела мне сказать? — Его шепот был тихим, возбужденным и одновременно угрожающим. Рапсодия встретилась с ним глазами, затем привычным, медленным движением начала расстегивать блузку. — Уходите, — сказала она, обращаясь к охранникам. — Мы хотим остаться наедине. На лице Майкла расцвела довольная улыбка. — Да, уходите, — повторил он. — Эта красотка хочет остаться наедине со своим любовником, чтобы доставить ему удовольствие. Я правду говорю, Рапсодия? Рапсодия не опустила глаз. — Да, — сказала она, глядя на Майкла, потом сбросила блузку на пол, не обращая внимания на его учащенное дыхание. — Оставьте меня наедине с моим любимым. Рапсодия хмурилась и металась во сне, затем начала что-то бормотать, и Акмед, устроившийся на корне над ней, подтолкнул Грунтора ногой. Грунтор пошевелился и мгновенно проснулся. Девушка, лежа с закрытыми глазами, время от времени выкрикивала непристойные ругательства. Потом она вдруг начала всхлипывать и раскачиваться из стороны в сторону, словно пыталась высвободиться из опутывающих ее веревок. Грунтор ухватился за длинную ветку и, спустившись вниз, потянулся к девушке. Она заплакала во сне и принялась отчаянно брыкаться, пытаясь выбраться из пут. В тот момент, когда Грунтор смог до нее дотянуться, ей это удалось... Рапсодия начала падать в бесконечный мрак и проснулась, почувствовав, что мимо, словно вдруг спятив, проносится мир. Она вскрикнула и попыталась ухватиться за корень, но руки соскользнули, и она больно ободрала ладони. В тот же миг громадная лапища схватила ее за талию и дернула, полностью лишив способности ориентироваться в пространстве. — Ты что, миледи, собралась еще кому-то на голову свалиться, так, да? Сначала Рапсодия попыталась восстановить равновесие, потом понять, что происходит, и наконец сообразила, что стоит, прижимаясь к могучей груди Грунтора, который надежно обхватил ее своей ручищей. Она чуть отклонилась назад и заглянула в чудовищное лицо, расплывшееся в довольной улыбке. — Спасибо, — шепнула она и нахмурилась. Оглянувшись, посмотрела в бездонную черную пропасть, а потом снова в лицо болгу. — БОЛЬШОЕ тебе спасибо. — Я рад помочь, миленькая. Ой возьмет на себя смелость предложить, чтобы ты спала на корне между нами, как ты на это смотришь? — Плохая идея, — послышался голос сверху. — Ты не можешь быть уверен, что падающее тело, даже такое маленькое, не застанет тебя врасплох и не утащит за собой, Грунтор. — Что правда, то правда, мисси. Извини, — сказал Грунтор и посмотрел на нее (она могла бы в этом поклясться) с сочувствием. — Я понимаю, — ответила девушка и снова взялась за корень. Она начала спускаться вниз, но поскользнулась на какой-то слизи, облепившей главный стебель. Грунтор снова мгновенно ее подхватил. — Слушай, мисси, полезай-ка сюда, — сказал он и легко вытащил ее наверх. Осторожно, точно спящего ребенка, он отнес ее к тому месту, где спал сам, и растянулся во всю длину, устроившись между главным и боковым корнем. А затем мягко потянул Рапсодию к себе на грудь и обнял громадной рукой. — Спи здеся, крошка, — предложил он и смущенно погладил ее по голове. — Ой за тобой присмотрит, твоя милость. Рапсодия заглянула в его страшное лицо, опасаясь увидеть в глазах великана голодный блеск. Но несмотря на пугающую внешность и все, на что Грунтор был способен, он действительно жалел ее. Рапсодия решила, что может ему доверять. — Спасибо. — Робко улыбнувшись, она положила голову ему на грудь и закрыла глаза. Грунтор вздрогнул и проворчал: — У-у-ух! Опасайся ее улыбки. Она просто убийственная. — Спасибо за предупреждение, — послышался голос Акмеда. — Надеюсь, я справлюсь. 10 — Я ВИЖУ конец туннеля. Рапсодия и Грунтор проснулись, услышав голос, который эхом отражался от стен. Обычно земля поглощала все звуки, и потому громкий голос Акмеда застал их врасплох. Рапсодия быстро села, и ее волосы рассыпались по груди фирболга. Грунтор поднял голову и далеко наверху увидел крошечную красную точку. — Ладно, пойдем туды, — согласился он и помог Рапсодии забраться на корень. Они снова поползли наверх. Сегодня Рапсодии казалось, что теперь, когда, возможно, конец пути близок, у нее прибавилось сил и она гораздо увереннее справляется со своей задачей. От одной только мысли, что она снова сможет вдохнуть свежий воздух, девушка забывала об усталости. Когда они, окутанные непроглядным мраком, пробирались по корням громадного дерева, Рапсодия не позволяла себе думать о спасении. От подобных мыслей ее тут же охватывала такая тоска, что она падала духом. Даже сейчас она старалась не слишком радоваться. Рапсодия оказалась права. Они продвигались вперед, стараясь нигде не задерживаться и не останавливаться, но красная точка впереди не становилась ближе. Путники разбили лагерь, когда поняли, что устали и больше не могут сделать ни шага, и разделили остатки припасов, которые прихватил с собой Акмед. С трудом разжевывая сушеные бобы и кусочки корня Сагии, добытые Акмедом, и запивая их водой, собранной с тонких отростков, Рапсодия вдруг почувствовала, как ее охватывает отчаяние. Она целый день не вспоминала сон, приснившийся ей предыдущей ночью. Майкл ее теперь ни за что не найдет... Да и конец пути, возможно, близок. Однако сейчас мысли вернулись к неприятному воспоминанию... Самым страшным в поведении Майкла в те две кошмарные недели была не глубина его низости, а непредсказуемость. Иногда он на целый день запирался с Рапсодией в комнате, не выпускал ее, требовал постоянных знаков внимания. А то тащил в столовую, где брал прямо на кухонном столе, среди посуды и столовых приборов, под удивленными взглядами своих офицеров, которым ничего не оставалось, как смотреть на это действо и свою остывающую еду. Порой он становился жертвой собственной ревности. Как-то раз он избил до полусмерти одного из своих людей за то, что тот якобы на нее глазел. Иногда же он заставлял ее обслуживать всех офицеров, которых только мог найти, одного за другим. Рапсодия призывала смерть, но та не приходила, и тогда ей оставалось утешаться лишь тем, что девочке, по крайней мере, ничто не угрожает. Наконец пришел долгожданный день, когда Майкл должен был уезжать. Рапсодия стояла и смотрела, как он седлает лошадь. Для разнообразия он пребывал в прекрасном расположении духа. Взяв ее лицо в ладони и осторожно поцеловав, он радостно улыбнулся: — Знаешь, Рапсодия, я рад, что нам с тобой довелось повидаться. Не могу дождаться, когда выполню приказ и смогу к тебе вернуться. Ты будешь по мне скучать? — Разумеется, — ответила она. Ложь больше не перехватывала ей горло, лишая возможности дышать. — Вот и умница... Карволт, приведи Петунию — и в путь. Рапсодия почувствовала, как внутри у нее все похолодело. — Нет, Майкл. Она моя. Мы заключили сделку. — Твоя? Не смеши людей. Я обещал ее дорогому отцу, что сам позабочусь о ней, а потом перерезал ему глотку. Ты же не хочешь, чтобы я нарушил слово, правда? В доме послышались отчаянные крики, и вскоре на пороге появился Карволт, который тащил за собой девочку. Рапсодии стало страшно. Она прекрасно знала, что в характере Майкла потребовать от нее соблюдения условий договора, а самому нарушить его. Майкл ухмылялся, видя, как по щекам Рапсодии текут слезы, как она пытается дотянуться до девочки и не может. Наконец, не в силах больше сдерживаться, Рапсодия разрыдалась: — Пожалуйста, Майкл, не делай этого. Не нарушай своего слова. Отдай ее мне. Пожалуйста. — С какой стати, дорогая? Я провел с тобой две потрясающие недели. По правде говоря, все удовольствия, которые я получил за свою жизнь, не сравнятся с тем, что мне довелось испытать здесь. Я привык к регулярным сексуальным упражнениям. Кто-то же должен меня обслуживать! Петуния сойдет в качестве временной замены. Рапсодия схватила его за руку, когда он отвернулся от нее. — В таком случае, возьми меня с собой, Майкл. Оставь девочку. Рапсодия прекрасно знала, что означают его последние слова. На девочку ему плевать. Он попользуется ею, а потом убьет. На лице Майкла расцвела победоносная улыбка: — Как трогательно!.. И кто же поверит, что перед нами та самая женщина, что отказалась лечь со мной в постель две недели назад, да еще в присутствии моих людей? Думаю, мои ласки заставили тебя измениться, правда, дорогая? — Да. — Рапсодия подумала, что он совершенно прав, сам того не понимая: за минувшие две недели многие вещи, в которые она верила, умерли навсегда. — Ну, что тут скажешь? Все складывается даже лучше, чем я думал. Извини, милая, но ничем не могу тебе помочь. Я сомневаюсь, что ты будешь хранить мне верность и ждать меня. Поэтому и я быть верным тебе не намерен. Седлай коней, Карволт. — Он повернулся, собираясь уйти. Охваченная отчаянием Рапсодия вдруг потянула его к себе и поцеловала. Она почувствовала, как у него сильнее забилось сердце. Он справился с изумлением и грубо ее обнял, а Рапсодия прошептала ему на ухо: — Пожалуйста, Майкл, неужели ты поступишь так ужасно с женщиной, которая тебя любила? Майкл оттолкнул ее и заглянул ей в глаза: — Ты меня любишь? Ты, Рапсодия? Поклянись — и я оставлю тебе девчонку! Рапсодия видела, что Карволт, уже севший на коня и привязавший к своей спине плачущую девочку, с интересом за ними наблюдает. — Пусть ее снимут с лошади и передадут Нане, и я поклянусь. — Клятва должна быть искренней, Рапсодия. Я не допущу, чтобы со мной играли в дурацкие игры. — Она будет искренней, клянусь! Майкл знаком показал Карволту, чтобы тот отвязал девочку. Карволт спрыгнул на землю и швырнул Петунию к Нане, которая быстро увела ее в дом. Майкл наблюдал за ними, пока они не скрылись из вида, а потом снова повернулся к Рапсодии: — Ну, хорошо, дорогая, что ты хотела мне сказать? Рапсодия сделала глубокий вдох: — Клянусь Звездой, что в моем сердце не будет места другому мужчине, пока не наступит конец нашему миру. Вот. Тебе достаточно, Майкл? От его счастливой улыбки ее затошнило. Майкл наклонился и поцеловал ее. — Да, — тихо проговорил он. — Я тоже тебя люблю, и в моем сердце не будет места другой женщине. В моей постели — возможно, но не в сердце. Я вернусь к тебе, Рапсодия. И мы снова будем вместе — навсегда. Она молча кивнула, зная, что жертва, которую она принесла несколько мгновений назад, стоит гораздо меньше, чем он думает. Она не обманула Майкла. Рапсодия давно отдала свое сердце тому, кто умер и унес его с собой. Подбоченясь, Рапсодия наблюдала за отрядом, который постепенно скрывался из вида. Она еще долго не могла забыть сияющего лица Майкла, когда тот обернулся, чтобы помахать ей рукой. Когда всадники исчезли из вида, Рапсодия зашла в кусты и ее вырвало. — Черви! — Акмед показал пальцем. Рапсодия вскрикнула. По корню у них над головой ползла целая туча бледных, извивающихся теней, привлеченных теплом живых тел. Эти черви были толще руки Рапсодии. Содрогнувшись от отвращения, она потянулась к поясу, чтобы вытащить кинжал. Его лезвие было не длиннее ее ладони. Существа, напоминающие громадных червей, — в три раза больше. Они легко справятся с нею. Неожиданно она задохнулась: Грунтор крепко схватил ее за пояс, сдернул с корня, на котором она сидела, и аккуратно водрузил у себя за спиной. Затем он забрался чуть-чуть повыше и выбрал место, где было достаточно широко, чтобы встать удобно. Рапсодия последовала его примеру и нашла навес из тонких ветвей, который ее прикрывал. Она слышала, как наверху с шипением разрывают воздух диски из квеллана. Она молила всех святых, чтобы Акмед не промахнулся и его снаряды не попали в нее и Грунтора. — Давай, — крикнул дракианин Грунтору. Черви приближались с невероятной скоростью. Они скользили по корням, заполнив вокруг все свободное пространство. Прошло совсем немного времени — и они облепили Акмеда, скрыв под своими мерзкими телами черный плащ. Его руки метались с такой молниеносной быстротой, что Рапсодия не могла за ними уследить. Вскоре она обнаружила, что мерзкие твари начали падать вниз, в непроглядный мрак, иногда задевая ее на лету. Хищные гусеницы были цвета белого корня. Длинные тела, которые заканчивались налитой кровью головой, пронизывали пурпурные вены. Одна из гусениц упала на Рапсодию и тут же вцепилась в нее острыми маленькими зубками, расположенными в пасти в несколько рядов. Девушка с трудом сдержалась, чтобы не закричать. Грунтор вытащил громадный меч, тонкий и длинный, с заостренным концом, и принялся сбрасывать хищных тварей с корня, нависшего у него над головой. Вниз посыпался дождь извивающихся тел. С ловкостью, приобретенной на улицах Истона, Рапсодия уворачивалась от падающих гусениц. Те немногие, которым удалось проскользнуть мимо Грунтора, неуклонно приближались к ней. Их оказалось несколько десятков, и Рапсодия прекрасно понимала: если до нее добралось такое количество, значит, ее спутникам приходится сражаться с сотнями или даже тысячами мерзких тварей. Во время короткой паузы Грунтор бросил на нее взгляд. — Слушай, крошка, тебе с ними не справиться твоим маленьким ножичком, — сказал он, отшвыривая в сторону кучу извивающихся тел. Рапсодия едва успела отскочить, чтобы они ее не задели. — Вот, держи один из моих длинных мечей. — Великан чуть сдвинулся в сторону, чтобы она могла дотянуться до рукоятей, торчащих у него за спиной. — Я умею обращаться только с кинжалом, — ответила Рапсодия и быстрым уверенным движением отсекла головы двум гусеницам, которые ползли по корню прямо над ней. Третий червяк вцепился ей в плечо, и она, вскрикнув от неожиданности, принялась отчаянно трясти рукой, чтобы сбросить его. — Повернись, приказал Грунтор, и Рапсодия повиновалась. Болг чуть отклонился назад, вытянул руку и подцепил гусеницу острием меча. Сильным движением он оторвал ее от Рапсодии. Певица взвизгнула от боли, а гусеница полетела в пропасть. На руке девушки зияла ранка. — Придется с тобой поработать после того, как мы прикончим этих тварей, мисси, — сказал Грунтор и вернулся к своему занятию. — Думаю, я с ними справлюсь, — проворчала Рапсодия сквозь стиснутые зубы. — Эй, я со своими разобрался! — крикнул сверху Акмед, спрыгивая на корень, на котором стоял Грунтор. — Ою осталось всего несколько маленьких гаденышей. Помоги ее светлости, — сказал Грунтор и принялся изо всех сил размахивать своим мечом. — Ложись, — велел Акмед. Рапсодия тут же прижалась к корню, придавив пару гусениц грудью. Она закрыла глаза, когда несколько дисков из квеллана просвистело мимо и вонзилось в тела червей. — Можешь открыть глаза, — прошелестел сверху сухой, точно песок, голос. Рапсодия открыла глаза и выдохнула, увидев разглядывающие ее глаза. Прошло много времени с тех пор, как она в последний раз видела лицо Акмеда. Как правило, он всегда шел впереди, а она замыкала их маленький отряд и потому успела забыть, какое оно страшное — особенно в полутьме. — Спасибо, — вымолвила она, с трудом подавив дрожь, и собственный голос показался ей похожим на карканье перепуганной насмерть вороны. И тут она заметила, что из руки дракианина течет кровь. — Ты ранен! — Наверное. — Акмед даже не посмотрел на свою руку. Затем, подняв голову, он взглянул на Грунтора. Сержант кивнул, и Акмед снова полез наверх, чтобы занять свое место на корне. — Давай я тебя перевяжу, прежде чем мы пойдем дальше. Может быть, они ядовитые. — Рапсодия старалась говорить спокойно, хотя сердце отчаянно колотилось у нее в груди: только сейчас она начала осознавать, что с ними произошло. В сложных ситуациях Рапсодия всегда действовала совершенно спокойно, даже отстранение — до тех пор, пока опасность не минует. Паника и страх настигали ее потом, когда все уже оставалось позади. — Со мной все будет в порядке, — ответил Акмед. Грунтор покачал головой: — Она права, сэр. Кто знает, откуда взялись червяки? А вдруг они служат нашему МАЛЕНЬКОМУ дружку! Акмед на мгновение задумался, затем соскользнул вниз по корню и остановился прямо перед Рапсодией. — Ладно, только побыстрее. — Ты что, на свидание опаздываешь? — сердито спросила девушка, открывая свою сумку и доставая флягу с водой. Несколько минут она рассматривала руку Акмеда — рана оказалась глубокой и сильно кровоточила. Рапсодия очень осторожно полила ее водой и почувствовала, как Акмед напрягся. Впрочем, его лицо оставалось совершенно спокойным, даже безразличным. Грунтор подошел поближе, чтобы посмотреть, что она делает. Рапсодия открыла пузырек, и в ноздри ударил резкий запах уксуса и трав. Затем она намочила чистый платок смесью тимьяна и гамамелиса и приложила его к ране, а затем обернула руку тонкой шерстяной тканью. Акмед невольно отшатнулся. — Стой спокойно, я делаю это в первый раз, — сказала девушка. — Утешительная новость. — Акмед поморщился, когда настойка из трав начала впитываться в рану. А почувствовав страшное жжение, заявил: — Надеюсь, ты понимаешь, что я смогу тебя прикончить и одной рукой. Рапсодия улыбнулась. Ее перепачканное, покрытое ссадинами лицо лишилось своей былой привлекательности, но глаза сияли. Она начала привыкать к шуткам своего спутника, и Акмед вдруг почувствовал, как внутри у него все сжалось. Грунтор был совершенно прав, когда говорил, что у нее потрясающая улыбка. Рапсодия вернулась к прерванному занятию, тихонько напевая мотив, от которого в ушах у Акмеда возник неприятный звон. Ему показалось, что едва различимая вибрация перешла на его раненую руку, но боль отступила. — Прекрати шуметь, — сердито приказал он. — У меня уши от тебя закладывает. — Ничего не получится, если я прекращу шуметь, — рассмеявшись, ответила Рапсодия. — Это ведь самое главное, я пою целительную песню. Акмед оглядывал ее с ног до головы, в то время как она продолжала тихонько напевать, и вдруг понял, что мелодия обрела какие-то слова — впрочем, он не понимал их. — Красиво, — проговорил Грунтор из-за спины Рапсодии. — Знаешь, сэр, если нам нечего будет кушать, когда мы выберемся из этой вонючей дыры, может, ее светлость научит нас каким-нибудь песенкам, и мы пойдем распевать их на дорогах, как самые настоящие трубадуры. Ой прямо видит, как здорово у нас получится. Бродячий тиятр доктора Акмеда, Змея. — Отличная мысль, — сказала Рапсодия, когда песня подошла к концу. — Ну-ка, дай я угадаю... ты будешь петь тенором, Акмед. — В ответ она получила мрачный взгляд. Не обращая на него внимания, Рапсодия принялась медленно разматывать повязку. — Знаете, ребята, вам следовало бы более серьезно относиться к музыке. Кроме всего прочего, она может стать очень могущественным оружием. — Точно! — обрадовался Грунтор. — Если я запою, все вокруг попадают замертво. По крайней мере, так мне говорили мои солдатики. Рапсодия снова улыбнулась: — Валяйте, издевайтесь сколько хотите, но я уверена, что именно музыка — так или иначе — выведет нас отсюда. — Только если твое пение не разозлит меня настолько, что я продырявлю тобою стену. Рапсодия рассмеялась: — Музыка — это всего лишь карты вибраций, составляющих наш мир. Если у тебя в руках правильная карта, она выведет тебя туда, куда ты хочешь попасть. Вот, смотри. — Она перестала разматывать повязку и, открыв свою сумку, вытащила сухой цветок. — Помните цветок? Вы думали, что я решила вас немного развлечь хитроумным цирковым трюком, но это потому, что вы просто не понимаете, что я сделала. Даже сейчас, после того как прошло столько времени, его можно оживить. Она проигнорировала насмешливые взгляды, которыми обменялись Грунтор и Акмед, и положила цветок Акмеду на ладонь. Затем тихонько пропела имя цветка и снова занялась повязкой. Грунтор, заглядывая ей через плечо, наблюдал за тем, как лепестки медленно наполнились жизнью и постепенно раскрылись. Затхлый воздух туннеля, пропитанный вонью застоявшейся воды и пота, наполнил аромат первоцвета. — Такое можно сделать только с цветами? — Нет, такое можно сделать с чем угодно. Рапсодия сняла повязку и внимательно изучила результаты своей работы. Глубокая рваная рана затянулась и практически исчезла, а на ее месте виднелась лишь тонкая полоска розовой кожи. Спустя несколько мгновений полоска тоже пропала. Даже Акмед не смог скрыть своего удивления: — Как такое может быть? — Это часть того, на что способны Дающие Имя. Нет ничего сильнее истинного имени. Наша личность связана с ним неразрывно. Оно — наша суть, наша собственная история. Иногда оно может вернуть нас в прежнее состояние, даже если мы претерпели сильные изменения. Акмед наградил ее мрачным взглядом: — Очень полезное качество для твоей профессии... Сколько раз ты продавала свою девственность? Наверное, за нее недурно платили. — Он увидел, как отшатнулась Рапсодия, и тотчас раскаялся в своей грубости. Собственная реакция ему не понравилась, и потому он язвительно проговорил: — Извини, ради всех святых. Я тебя обидел? — Нет, — коротко ответила Рапсодия. — Вряд ли тебе удастся сказать что- нибудь, чего я еще не слышала. Я привыкла к мужчинам, которые ведут себя как самые настоящие козлы. — Эй, подружка! — Грунтор сделал вид, что сердится. — Следи за своим язычком, милашка. Ой уже давно не ел вкусненького на обед. — Вот, пожалуйста, еще один пример, — терпеливо проговорила Рапсодия. — Мужчины сильнее и крупнее нас, женщин, и многие из них не задумываясь пользуются своим физическим превосходством, когда не могут одержать верх при помощи ума. Кто придумал проституцию, а? Женщины? По-вашему, нам нравится, когда нас ежедневно унижают? Эти услуги пользуются большим спросом, но ни одна женщина не соглашается оказывать их добровольно, пока ее не вынуждают к тому какие-либо обстоятельства. Она смазала свои царапины целительным бальзамом, затем протянула пузырек Грунтору, который отрицательно покачал головой. — Нет, все это нужно именно мужчинам, — продолжала Рапсодия. — Порой они тратят большие деньги и немало сил, чтобы получить желаемое, а потом оскорбляют тех самых женщин, которые удовлетворили пожирающую их страсть. Кроме того, мужчины ведут себя так, будто женщины должны стыдиться того, к чему принуждают их мужчины. Все сочувствуют человеку, который вынужден воровать, чтобы прокормить свою семью. Но когда женщина становится проституткой, чтобы не умереть от голода или не стать жертвой насилия, ее перестают уважать и относятся к ней как к грязи. А вот мужчина, который прибегает к ее услугам, ведет себя так, будто ему стесняться нечего. Более того, он ждет, что она станет принимать его издевки так, словно заслужила их. По мне, так провалитесь вы все пропадом! А я бы с удовольствием дала обет безбрачия. — Именно, — фыркнул Грунтор. — Тут кое-что продашь, потом здесь... Рапсодия произнесла одно слово, и великан замолчал, не договорив. Он продолжал шевелить губами, но не издавал больше ни единого звука. Глаза у него округлились от удивления. Акмед протянул руку и грубо схватил Рапсодию за воротник плаща: — Что ты с ним сделала? Ну-ка, сними заклятие! Живо! Рапсодия даже не поморщилась: — Я не накладывала на него никакого заклятия. Пусть говорит, если хочет. — Ой сомневается... Кажется, Ой снова может. Извини, мисси. Ой не хотел тебя обидеть. — А я и не обиделась. Я уже сказала, вам не удастся придумать ничего такого, чего я не слышала. — Ну, тут, пожалуй, никто не станет тебя судить. Мы вообще придерживаемся правила «живи и давай жить другим». Правда, Грунтор? Грунтор хихикнул, а потом кивнул: — О, да, мисси. Живи и давай жить другим. А еще лучше — «прикончи и скушай на обед». Ты не должна забывать, что Ой — старший сержант. Ой убивает и съедает тех, кого убил. Это входит в мои обязанности. Особенно доставляет мне удовольствие вторая часть. Правда, не всегда. Бывает невкусно. Рапсодия принялась сворачивать повязку, чтобы убрать ее в сумку. — Каким образом тебе удалось отнять у него голос, если не при помощи заклинания? — настойчиво спросил Акмед. — Я назвала имя тишины, — ответила девушка. — И она пришла — на мгновение. Здесь имя обладает особой силой. Как твоя рука? — Отлично. Большое спасибо. — Большое пожалуйста. — Ою совсем грустно прерывать вашу любовную воркотню, но мы не можем больше тут торчать, пора в путь. Как вы думаете, Ой прав? — Совершенно прав, — сказал Акмед, поднимаясь с корня и скидывая в пропасть тела дохлых червей, которые оказались у него под ногами. — У меня кончаются диски. Если черви вернутся, придется экономить. Когда вокруг начали падать трупы гусениц, Рапсодия невольно содрогнулась и прикрыла голову руками. Затем она убрала цветок и лечебные травы и последовала за Акмедом. Бесконечное путешествие в никуда продолжалось. 11 Ты грязь на земле, по которой ходит Ой, Ты мерзкий ил у меня под ногой. Только словцо молви мне поперек, Слопает дурня черный клинок! Пусть тебя грязью сержант величает, Лишь идиот Оя не уважает! Только обмолвись об этом другим — Быстро станешь перченым жарким! Рапсодия улыбнулась, когда громкий бас болга стих у нее за спиной. Сержант явно скучал по солдатам, которыми командовал, хотя он не особенно распространялся ни о том, кто они были такие, ни о том, что с ними случилось. Маршевые песни помогали ему скоротать время и давали Рапсодии некоторое представление о том, какова военная жизнь болгов. Более всего ее радовало, что она, Рапсодия, до сих пор не стала частью его меню. Небольшие заросли тонких корней позволили путешественникам немного передохнуть, и девушка попыталась хотя бы чуть-чуть согреться. Растирая руки, она старалась унять отчаянно бьющееся сердце. Ее охватило предчувствие, с которым она никак не могла справиться и причин которого не понимала. Отвратительно привычное чувство разочарования, поселившееся в ее душе после стольких несбывшихся надежд, не могло ничего сделать с возникшим вновь ожиданием... Она и сама была не в силах определить, на что надеялась. Наконец, после бесконечных часов пути, они, кажется, подошли к концу туннеля. Потолок терялся в черных тенях где-то наверху — такой далекий, что разглядеть его не представлялось возможным, но Рапсодия все-таки надеялась скоро увидеть небо. «Может, снаружи сейчас темно», — подумала она. Впрочем, в глубине души она знала, что с тех пор, как они увидели красную точку вдалеке, прошла уже не одна ночь. — Ждите здесь, — крикнул им Акмед. Грунтор остановился, дожидаясь, когда окутанная черным мраком тень пройдет остаток пути по толстому корню. По мере приближения к концу туннеля корень стал еще толще. Грунтор и Рапсодия молча наблюдали за тем, как Акмед постепенно пропадает из вида. Девушка посмотрела на Грунтора. За время, проведенное рядом с болгом, она успела к нему привязаться, да и к его товарищу относилась теперь без прежней неприязни, хотя так и не простила его. Кроме того, она до сих пор не понимала, ради чего он затащил ее под землю. Теперь, когда конец пути стал близок, она вдруг осознала, что великан гораздо лучше многих людей, с которыми ей доводилось иметь дело. И уж всяко он не походит на чудовище из сказок ее детства. — Грунтор! Янтарные глаза великана остановились на ней. — Чего, мисси? — Если вдруг у меня не будет возможности тебя поблагодарить, когда мы отсюда выберемся, я хочу заранее сказать, что очень ценю твою доброту, несмотря на печальные обстоятельства, которые свели нас вместе. Грунтор посмотрел наверх — туда, где исчез Акмед, — и осклабился: — Да ладно тебе, герцогиня. — И прости меня, если я тебя обидела — там, в поле, когда мы познакомились... Когда сказала, что фирболги — чудовища. Грунтор расплылся в счастливой улыбке: — Какая ты милая, твоя светлость, только у Оя ужасно толстая шкура, Ой на тебя не обиделся. Да ты и сама что надо, очень славная для девчонки из лирингласов. Кстати, знаешь, они самые невкусные из всех. — А каких еще представителей моего народа ты знал — кроме лирингласов? — рассмеявшись, спросила Рапсодия. — Ну, самых разных. Ой видел лириков из городов, и тех, что живут в темных горах и у моря. Все они на одно лицо, кожа да кости, тощие, худющие лица и большие круглые глаза. И самого разного цвета. Ты ведь полукровка, верно? — Да. Я у них считаюсь чем-то вроде дворняжки, — проговорила Рапсодия. — Самые лучшие собаки получаются из дворняжек, уж поверь мне, мисси. Не огорчайся. Ой считает, что для внешности так даже совсем хорошо. По мнению Оя, ты настоящая симпатяшка, не тощая и совсем не костлявая. — Спасибо. — Рапсодия улыбнулась комплименту. — Ты самый замечательный фирболг из всех, кого я встречала. Правда, мне довелось познакомиться всего с одним. — С двумя. — Раздавшийся у Рапсодии над головой голос заставил ее подпрыгнуть от неожиданности: Акмед вернулся. — Нет, до Грунтора я не встречала ни одного фирболга. На лице Акмеда появилось выражение, похожее на ухмылку. — Ну, не мне исправлять госпожу Всезнайку, но ты знакома с ДВУМЯ. — Ты хочешь сказать, что ты тоже фирболг? — удивленно спросила Рапсодия. — Может, не будем ее есть, Грунтор? У нее начинает просыпаться интеллект. Великан разочарованно застонал. Рапсодия изумленно разглядывала своих спутников, которые совсем не походили друг на друга. Грунтор был по меньшей мере на фут выше Акмеда, широкоплечий и мускулистый, на могучих руках — когти. Акмед же под своим широким плащом казался жилистым и худым, а его руки ничем не отличались от человеческих. Рапсодия повернулась к великану: — Ты чистокровный фирболг? — Не-е-е. Акмед насмешливо фыркнул: — Думала, только ты здесь полукровка? Рапсодия покраснела так сильно, что ее смущение стало заметно даже в темноте. — Нет, конечно. Просто я считала, что Грунтор — чистокровный фирболг. — Грунтор наполовину бенгард. Бенгарды были малоизвестным народом. Их племена обитали где-то в далеких пустынях. Про них говорили, что они ужасно высокие, а их тела покрыты шкурой, похожей на змеиную. Она немного знала их фольклор и несколько песен. — А ты? Ее спутники переглянулись, прежде чем Акмед ответил: — Я наполовину дракианин. Так что мы все тут дворняжки... Ну что, в путь? Рапсодия уже достаточно хорошо изучила своих спутников, чтобы знать, когда следует задавать вопросы, а когда лучше помолчать. — Разумеется, — ответила она. — Я совсем не хочу здесь задерживаться. Она встала и потянулась, чтобы немного размять затекшие ноги, а потом последовала за двумя друзьями вверх по огромному корню. — Сюда, мисси, давай ручку, и Ой тебя вытащит. Рапсодия с благодарностью вцепилась в протянутую лапищу Грунтора. Он легко поднял ее с уступа, на котором она остановилась, и поставил у выхода из туннеля. Не в силах справиться с собой, она опустила ресницы, моля всех святых, чтобы черное пятно у них над головой оказалось ночным небом, усыпанным звездами. Но когда она вновь открыла глаза, черное пятно осталось черным пятном, уходящим в бесконечность. Однако перед Рапсодией открылось поразительное зрелище. Земля у них под ногами была белого цвета — совсем как корень, по которому они карабкались. Только она едва заметно светилась и пульсировала, и ее голос торжественным гимном отзывался в душе Рапсодии. Грунтор присвистнул от удивления. Бесконечная мерцающая поверхность земли, которую переполняла могучая, пульсирующая сила, оказалась шире Великой реки, рассекавшей остров Серендаир на две части. Эта поражающая воображение дорога имела множество ответвлений. Рапсодия едва сдерживала разочарование: — Боги, что это такое? — Истинный Корень. Тот, по которому мы взбирались, был всего лишь боковым отростком, возможно, соединяющим Сагию с Осью Мира. Неужели ты думала, что мы добрались до конца нашего путешествия? Мы, считай, еще и не начинали его. Рапсодия отчаянно сражалась со слезами — ведь Акмед запретил ей плакать. — Я не могу идти дальше, — прошептала она. Акмед взял ее за плечи и слегка встряхнул: — Послушай! Неужели ты не чувствуешь мелодию этого места? Как так получилось, что Певица, Дающая Имя, представительница народа лиринов, не испытывает благоговения перед музыкой, которая здесь звучит! Даже я ее слышу, чувствую кожей. СЛУШАЙ ЖЕ! За печалью, которая переполняла сердце, Рапсодия услышала гул. Сильная вибрация отражалась от стен. Против собственной воли девушка закрыла глаза и начала впитывать глубокий чудесный звук, исполненный мудрости и могущества, — до сих пор ей не доводилось испытывать ничего подобного. Пришлось признать, что Акмед прав. Это место пронизано волшебством, здесь присутствует нечто особенное, чего нет нигде в мире. Мелодия, плывущая медленно, неспешно, почти незаметно изменяющая мотив; мелодия, которой не нужно нестись вперед, пытаться поспеть за происходящими событиями... Рапсодия услышала песнь Земли, исходящую из самых глубин земной души. Девушка позволила музыке проникнуть внутрь своего существа. Она избавила Рапсодию от боли и гнева, исцелила ее раны. Рапсодия настроила мелодию своего музыкального имени на голос Корня, как когда-то настраивала ее на песнь Сагии, и почувствовала, что он наполняет ее новой силой. Мгновение спустя она открыла глаза и увидела, что ее спутники пытаются решить, какую дорогу им выбрать, словно они оказались на самом обычном перекрестке и не знают, куда идти дальше. Наконец, Акмед повернулся к ней и спросил: — Ну, пришла в себя? Или будешь стоять здесь до конца жизни? Рапсодия наградила его сердитым взглядом: — Я иду. И не смей разговаривать со мной таким тоном. Вообще-то не я придумала тащиться сюда. Она потерла руки, неожиданно ставшие мокрыми. Сначала она решила, что это от волнения, но затем заметила, что ее одежда и сапоги тоже отсырели. Воздух был здесь влажным и тяжелым. — Зато не придется больше ползать по корням, подружка, можешь не сомневаться. Уже хорошо, верно? — Грунтор подмигнул ей и надел на спину заплечный мешок. — Сюда, — позвал Акмед, показывая на тропинку, уходящую влево. — Почему? — Потому что мне кажется, что так будет правильно, — спокойно ответил он. — Впрочем, ты можешь идти куда пожелаешь. Они с Грунтором перебрались через высокий земляной холм и зашагали по широкой, сияющей тропе в сторону черной пасти пещеры. Рапсодия глубоко вздохнула и последовала за ними. Путники разбили лагерь, когда поняли, что больше не могут идти. Теперь они уже видели потолок пещеры, окутанный черными тенями. — Поскольку Корень проходит сквозь Землю, у нас могут возникнуть определенные проблемы, — заметил Акмед, когда они собрались перекусить и лечь спать. — Сейчас мы находимся в пещере, которая возникла, надо полагать, потому, что здесь встречается сразу несколько боковых корней. Боюсь, скоро мы окажемся в очень узком коридоре, и тогда нам придется ползти. Кроме того, сомневаюсь, что там будет приятный воздух. Грунтор, если ты собираешься преподать ей несколько уроков фехтования, лучше делай это тут, где достаточно места. После того, как вы отдохнете, естественно. — Ты думаешь, он должен это сделать? — испуганно спросила Рапсодия. — Я думаю, что ТЫ ДОЛЖНА попросить его научить тебя владеть мечом, — ехидно ответил Акмед. — Те черви откуда-то взялись. Сомневаюсь, что они сидели там и поджидали нас нарочно. Полагаю, мы еще с ними встретимся. Рапсодия повернулась к сержанту. Тот весело ухмылялся во всю пасть. — Если ты не против, я буду тебе очень признательна за уроки, — сказала она. — Только у меня даже меча нет. — Ой может одолжить тебе один из своих, милочка. Знаешь, если по-честному, то для меня он всего лишь ножичек, а для тебя сойдет за меч. Грунтор вытащил из-за спины здоровенный кинжал и, низко поклонившись, протянул его девушке. Рапсодия осторожно взяла оружие. Острый клинок оказался длиннее ее бедра. Она вдруг начала нервничать. — Ну, я не знаю... — с сомнением произнесла она. — Послушай, малышка, те черви всенепременно тебя прихватят, если ты не научишься их мочить, — сказал болг. — Старушка Люси тебе поможет. — Люси? — Точно, такое ее имечко. Рапсодия посмотрела на меч, который держала в руках: — Привет, Люси!.. Ты даешь имена всему своему оружию, Грунтор? — Ясное дело. Так полагается. Рапсодия кивнула, и в глазах у нее промелькнуло понимание. — Очень разумно. И легче тебе сражаться тем оружием, которому ты дал имя? — Конечно! Глаза Рапсодии засияли: — Знаешь, Грунтор, в каком-то смысле ты — тоже Дающий Имя. Великан радостно заулыбался: — Ну, может, и так. Ою спеть песенку? — Нет, — ответили Рапсодия и Акмед одновременно. — Начинайте ваши занятия, — добавил Акмед. — Я готов задержаться ради того, чтобы вы немного потренировались. Грунтор шарил рукой у себя за спиной, пытаясь решить, какое оружие выбрать. Через минуту он вытащил два клинка. Один — длинный тонкий меч по имени Рубало. Рапсодия невольно вспомнила ночь в полях, когда ее спутники сражались с людьми Майкла, и ей стало не по себе. Вторым оказалась толстая трехгранная пика, которую фирболг именовал «Миротворец». В конце концов он решил воспользоваться именно ею и, немного подумав, убрал Рубало на место. — А почему ты назвал ее Миротворцем? — спросила Рапсодия, все еще нервничая. — Ну, наверное, ты была права, крошка, когда говорила про силу имен, — проговорил Грунтор, занимая боевую стойку. — Вот, возьмем Миротворца, к примеру. Ой его так назвал. Теперь стоит моим врагам его увидеть, как они почему-то сразу хотят со мной жить в мире. Ну, те, что успевают остаться в живых, конечно. — Конечно. — Рапсодия опасливо улыбнулась. — Я УЖЕ хочу жить с тобой в мире. — Не сомневайся, мисси. Ой надеется, что мы с тобой друзья, после стольких ночей, проведенных вместе... и все такое. Рапсодия против воли улыбнулась: — Ладно, друг, давай начинать. Звон стали наполнил пещеру. Раз за разом фирболг сбивал Рапсодию с ног, и она уже устала подниматься и снова, после очередного ловкого удара, укладываться на пол. Противнее всего было то, что она знала — Грунтор ее жалеет и сражается даже не вполсилы. Он специально предоставлял ей множество возможностей атаковать, но как только она делала очередной выпад, разоружал ее или показывал, что легко бы мог прикончить. Тогда она стала искать неочевидные ходы, и он начал ее хвалить. — Вот, кажется, ты поняла, герцогиня, продолжай в том же духе. — Он отразил ее удар, Люси скользнула по Миротворцу, а в следующее мгновение болг снова занял оборонительную стойку. — Вперед, не сдавайся, милая. Ой знает, у тебя получится. Ну-ка, спихни меня с этого поганого корня. Старайся! Рапсодия еще два раза попыталась напасть на него, но безрезультатно. Грунтор двигался слишком быстро и ловко. Она отошла назад, чтобы немного отдышаться. — Наноси УДАР! — вдруг заорал болг, и девушка от неожиданности шарахнулась в сторону. — Вытащи свою смазливую мордашку из задницы и следи за происходящим, иначе Ой отрубит тебе башку и насадит на свою пику! Рапсодия изумленно уставилась на великана, который тоже от удивления широко раскрыл глаза, но потом наградил ее смущенным взглядом. — Прошу прощения, мисси, иногда Ой вспоминает свою сержантскую службу. Рапсодия так и не поборола неудержимого приступа смеха. — Прости, Грунтор. Наверное, я не гожусь для того, чтобы орудовать мечом. — Возможно, — послышался у нее за спиной голос Акмеда. — Но тебе все равно придется научиться. Ты должна изменить стойку и отношение. Продолжая задыхаться, Рапсодия окинула его скептическим взглядом: — Правда? И как же я должна стоять? Акмед подошел и встал с нею рядом: — Во-первых, как бы ты ни взяла меч в первые минуты, измени хватку, не считай оружие данностью. Во-вторых, — и это гораздо важнее — опусти подбородок. Ты должна быть готова получить ранение, а значит, будет лучше, если ты увидишь, с какой стороны тебя атакует враг. Ты тратишь слишком много времени на то, чтобы избежать боли. Твоя задача состоит в том, чтобы сделать ее минимальной и постараться держаться подальше от ее источника — иными словами, неприятеля, который может тебя убить. Если бы Грунтор сражался по-настоящему, ты умерла бы после первого же удара. Тебе следует осознать, что ты можешь быть ранена, и приготовиться отплатить врагу — только в десять раз сильнее. Учись ненавидеть, это поможет тебе остаться в живых. Рапсодия швырнула меч на пол: — Лучше умереть, чем так жить. — Ну, если ты так относишься к жизни, тогда тебе не о чем беспокоиться — долго ты не протянешь. — Я не могу ненавидеть. Мне Грунтор нравится. Великан потер шею и проворчал: — Ты мне тоже нравишься, подружка, но если ты не сможешь за себя постоять, тебя сожрут черви. Да. Бедняжка Рапсодия. Глупее не придумаешь. В компании двух чрезвычайно странных личностей весьма необычного происхождения она застряла под землей и ползает по гигантским корням священного дерева. Более добродушный из спутников — тот, что время от времени грустно на нее поглядывает, — по-видимому, жалеет, что не может съесть. Теперь он убеждает ее в том, что, дабы остаться в живых, она должна его ненавидеть. Второй, более похожий на человека, напротив, всякий раз дает понять, что ему плевать на ее судьбу. Девушка подняла Люси: — Ладно, Грунтор, давай еще немного поупражняемся, а потом прекратим наш урок. Сержант радостно заулыбался: — Молодец, мисси, ну-ка, нанеси мне хорошенький ударчик, чтоб в ушах зазвенело. Наконец Грунтор объявил, что доволен, и Рапсодия опустилась на землю. Она устала, проголодалась, и ей казалось, что на теле у нее не осталось ни одного живого места. Порывшись в своих вещах, она нашла маленький мешочек с остатками каравая, который ей дал Пилам. Прижав мешочек к груди, она начала тихонько петь, повторяя имя хлеба. Рапсодия рассказывала о нем в песне, стараясь изо всех сил, — о ячменном, очень мягком каравае. Когда песнь подошла к концу, девушка открыла мешочек, вынула хлеб, себе отломила большой кусок, а остальное отдала спутникам. Несмотря на сырость, хлеб, вопреки всем законам природы, оказался свежим и вкусным. — Ну что, мисси, ты благословила его? — поинтересовался Грунтор, беря кусок из ее рук. — Вроде того. Я назвала его по имени. — И потому он стал свеженьким? — Да — таким, каким был, когда его испекли. Акмед растянулся на широком, могучем Корне. — Почему бы тебе не назвать его как-нибудь иначе, когда мы проснемся? Мне, например, ужасно нравится имя «колбаса» или вот еще — «бисквиты»... Это была первая шутка, которую Рапсодия услышала от него за все прошедшее время. — Я могу вызвать к жизни первоначальное состояние, — ответила она, не переставая жевать. — Изменить же его природу не в моих силах. Если бы я обладала таким талантом, находиться в твоем обществе стало бы намного приятнее, а я бы уже давно вернулась домой. Возможно, из-за того, что Рапсодия спала на Оси Мира, исполненной могущественной силы, девушку посещали еще более яркие и мучительные кошмары. Этой ночью ей снились особенно страшные вещи. Самым четким из них оказался образ мужчины, тонущего в море мрака и страдающего от нечеловеческой боли. Все вокруг него было затянуто тусклым одеялом тумана. Рапсодия старалась пробиться сквозь серую дымку, но туман упрямо оставался на своем месте. Девушка слишком устала за день и была не в силах стряхнуть кошмарное видение. Она стонала и металась во сне, прижимаясь к могучей груди Грунтора. Потом картина изменилась. Рапсодия увидела другого мужчину: размазанное, нечеткое лицо и глаза, обведенные кровавыми кругами. Он разгребал мрак руками, пытаясь нащупать что-то, постоянно от него ускользающее. В голове у девушки прозвучали слова, и она, не просыпаясь, прошептала их вслух: — Цепь порвалась. Акмед, лежавший на спине и смотревший в черный сумрак у себя над головой, услышал Рапсодию и резко сел. Затем посмотрел в ее лицо, искаженное страданием. Ему показалось, что она терпит поражение в неравной борьбе. Он тихонько толкнул Грунтора, который тут же проснулся. Человек с кровавыми кругами под глазами посмотрел на Рапсодию, и бесформенное лицо заполнило все ее сознание. Глаза его уставились на девушку, словно старались впечатать в память каждую черточку ее лица. Рапсодия знала, что должна отвернуться, но что-то мешало, подчинив себе ее волю, держало железной хваткой. Затем она с ужасом увидела, что каждый глаз неизвестного начал делиться, повторяя себя: дюжина, несколько десятков, сотня... И вот уже на лице не осталось свободного места — все оно состоит из этих страшных, злых глаз. И все они смотрели на нее. — Повелитель Тысячи Глаз, — прошептала Рапсодия. Неожиданно глаза начали по очереди покидать бесформенное лицо. Подул холодный ветер, подхватил их и разнес по всему свету. Но они продолжали упорно ее рассматривать, немигающие и страшные... — В мире наверху бушует война, — пробормотала Рапсодия. — О чем это она? — тихонько спросил Грунтор. Акмед знаком показал ему, чтобы он молчал. Он услышал имя ф'дора. Неожиданно Рапсодия увидела юное красивое лицо, освещенное лунным сиянием. Молодой человек обнял ее, прикоснулся щекой к ее щеке, поцеловал в шею. — Это все, что у меня есть, — сказал он. — Скромный подарок, но я хочу, чтобы в память о сегодняшней ночи у тебя осталось что-нибудь от меня. Затем он прижал ее к себе, его сильные ноги осторожно раздвинули ее колени, легкое дыхание стало прерывистым. — Нет, — застонала она. — Остановись. Это все ложь. Он рассмеялся и сжал ее плечи: — Я никогда, никогда не причиню тебе боли. Надеюсь, ты и сама это знаешь. — Не нужно, — плакала она. — Я хочу домой. — Домой? У тебя нет дома. Ты же от всего отказалась, разве забыла? От всего. Даже от того, что любила. А я так и не успел тебе сказать, что люблю тебя. Злые руки кошмара не выпускали Рапсодию, и она начала давиться слезами. Грунтор, который с каждой минутой нервничал все сильнее, потянулся, чтобы ей помочь. Акмед поймал его руку: — Если она обладает даром видеть Будущее или Прошлое, информация может оказаться полезной для нас. — А тебе не кажется, сэр, что важнее ее пожалеть? Акмед понял, что великан разозлился, и отошел в сторону. Грунтор осторожно взял Рапсодию за руку и попытался разбудить. — Мисси! Рапсодия резко села и, не раздумывая ни секунды, врезала Грунтору кулаком в глаз. Удар получился просто великолепный, Рапсодия рассчитала очень точно и вложила в него всю свою силу, так что великан отлетел на несколько шагов и с грохотом плюхнулся на мощный зад. — Видишь, что бывает за доброту! — рассмеялся Акмед. К этому моменту Рапсодия окончательно проснулась, сморгнула слезы и подошла к великану, который осторожно трогал быстро заплывающий глаз. — Боги! — смущенно проговорила она. — Грунтор, прости! Я не знала, что это ты. Болг посмотрел на нее и сморщился — при других обстоятельствах эту гримасу можно было бы принять за улыбку. — Все путем, мисси. Неплохой ударчик справа. Кто научил? Рапсодия вернулась к своей сумке и принялась искать флягу. — Братья. — Ой понял. Ой думает, раз мы тебя удочерили, может, возьмешь меня в братья и больше не станешь привечать своим симпатичным ударом справа? Губы Рапсодии тронула улыбка, когда она принялась промывать болгу глаз. — Как ты думаешь, на ком я его отработала? — Ох!.. — Извини. — Перестань, дорогуша. Да убери ты эту штуку. Ой в полном порядке. Иди сюда, ложись, попробуем еще немного поспать. Рапсодия молча повиновалась. Проснувшись, они собрали вещи и направились к низкому туннелю, уходившему в бесконечность. 12 РАПСОДИЯ ТАК ПРИВЫКЛА ползать по холодным мокрым камням, что давно забыла ощущение тепла и сухой одежды. Мускусный запах земли и стоячей воды пропитал все вокруг. Временами девушке казалось, что у нее никогда не было никакой другой жизни, кроме этой; что воспоминания о прошлом — всего лишь сон, а реальность — бесконечное путешествие по Оси Мира. Они взбирались вверх и спускались вниз, шагали в неизвестность, ползли на четвереньках так долго, что у Рапсодии возникло ощущение, что ничего другого она и не знает. Время тянулось бесконечно. Всякий раз они просыпались после очередной остановки среди того же безрадостного, мрачного подземного пейзажа. В отличие от болгов, которые, находясь в замкнутом пространстве, казалось, не испытывали страха, Рапсодия по-прежнему большую часть времени сражалась с ощущением, что вот-вот задохнется. Прежде всего, она заставляла себя не думать о том, как глубоко под землей они находятся, как мало здесь воздуха и свободного места — особенно когда они оказывались в узких, тесных пещерах. Девушка радовалась тому, что им не слишком часто приходится пробираться вперед на четвереньках. Большую часть времени они все-таки шли, выпрямившись в полный рост или чуть согнувшись. Каждая клеточка ее тела — особенно спина и колени — отчаянно ныла, протестуя против бесконечного, безнадежного перехода по усыпанному песком каменистому полу туннеля. Отдохнуть не удавалось даже во сне. Рапсодия по-прежнему не понимала, как Грунтор умудряется протискивать свое мощное тело сквозь крошечные отверстия и тесные коридоры, где стены сдавливали со всех сторон даже хрупкую фигурку девушки. Когда Акмед наконец объявлял, что пришла пора передохнуть, — а это, как правило, происходило после того, как им удавалось выбраться из особенно сырого, узкого коридора, — Рапсодия проваливалась в тяжелый сон, который тут же наводняли кошмары. Чем дальше путешественники продвигались, тем напряженнее, страшнее и мучительнее становились ее видения. Один раз Акмед даже пригрозил сбросить ее с Корня вниз. Когда места бывало недостаточно, она спала на Грунторе, находя в его сильных руках утешение и покой. Ей, правда, потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к его ухмыляющемуся зеленоватому лицу, которое первым делом представало перед нею, когда она просыпалась. Как только они добрались до Оси Мира, Акмед сильно переменился. Он стал еще более сдержанным, даже отстраненным, словно прислушивался к чему-то, находящему далеко за пределами слышимости. Теперь он разговаривал со спутниками только шепотом, хотя не возражал, если они к нему обращались, и даже отвечал. Рапсодия, видя его сосредоточенность, старалась не мешать и потому общалась главным образом с Грунтором. Когда места хватало для того, чтобы беседовать на ходу, фирболги учили ее своему языку, который назывался болгиш, — скорее ради соблюдения вежливости, чем по какой-то иной причине. Они разговаривали на болгише между собой, и потому Рапсодии казалось, что они пытаются исключить ее из своей компании. В те редкие моменты, когда позволяло освещение, девушка обучала Грунтора грамоте. Впрочем, уроки всегда быстро заканчивались. Однажды Рапсодия проснулась, услышав, как Акмед бормочет во сне. Он выглядел страшно побледневшим, а его лицо блестело от пота. Туннель, по которому они шли вот уже несколько дней, был довольно узким. Время от времени им попадались обрушившиеся стены и потолки. Грунтор, несколько часов назад расчистивший дорогу от громадных каменных глыб, крепко спал и не знал, что его другу снится кошмар. Рапсодия приподняла голову с могучей груди великана и несколько мгновений наблюдала за Акмедом. Потом осторожно перебралась через болга и приблизилась к тому месту, где устроился дракианин. И вдруг почувствовала, что внутри у нее все сжалось от сострадания к нему. Веки Акмеда непрерывно вздрагивали, он с трудом дышал и все время стонал. Рапсодия осторожно прикоснулась рукой к его лбу и прошептала тихонько: — Акмед!.. Несколько секунд дракианин не мог выбраться из своего кошмара, но потом вдруг открыл глаза. Сна как не бывало. — Что? — еще суше, чем обычно, спросил он. — Ты в порядке? — Да. Она ласково погладила его по щеке — как ребенка, которому не спится ночью. — Мне кажется, тебе приснился кошмар. На нее уставились непохожие друг на друга глаза. — А ты думала, единственная обладаешь такой привилегией? Рапсодия отшатнулась, словно он ее ударил. Его глаза метали молнии, и Рапсодия почему-то подумала о квеллане, который безжалостно отправляет диски в намеченную жертву. — Нет, конечно же нет, — пробормотала девушка. — Я только... ладно, неважно. Она ползком вернулась к Грунтору, который тоже проснулся, и снова устроилась на его мускулистой груди. Она собиралась спросить у Акмеда, что ему приснилось, но, увидев его реакцию, подумала, что, пожалуй, не хочет знать, чего мог так сильно испугаться бесстрашный дракианин. Грунтор закрыл глаза и постарался прогнать из головы все неприятные мысли. В отличие от Рапсодии, он знал. Наконец Акмед, казалось, нашел то, что искал. Они оказались в такой большой пещере, что ее стены невозможно было разглядеть в темноте. Дракианин замедлил шаг, а вскоре и вовсе остановился. — Ждите здесь и постарайтесь не шуметь, — тихо приказал он. — Если я не вернусь к тому времени, когда вы проснетесь, идите дальше без меня. Прежде чем Рапсодия успела задать ему хотя бы один вопрос, он исчез. Она повернулась и посмотрела на Грунтора, чтобы понять, что происходит, и тут ей стало не по себе. Такого мрачного выражения лица у болга она еще ни разу не видела. — Что он делает? — испуганно прошептала девушка. Великан протянул ей руку и молча усадил на пол. Воздух здесь был холоднее, чем обычно, и Грунтор распахнул плащ, приглашая девушку положить голову ему на плечо. Рапсодия устроилась поудобнее, и великан укутал ее, прижимая к себе. Потом медленно выдохнул и уставился в черный мрак у себя над головой. «Наверное, где-то там есть потолок», — подумала Рапсодия. — Отдыхай, мисси, — сказал великан. И она послушалась. Акмед бросил последний взгляд на громадную пещеру, перебрался через Корень и шагнул в проход, который наконец предстал его глазам. В отличие от остальных туннелей, здесь не было ответвлений Корня. Проход лежал пустой, безмолвный, окутанный мраком. Акмед уже довольно долго следовал за едва слышным, мерцающим биением сердца. В первый раз он уловил этот шепот, когда они покинули стержневой корень и выбрались на Ось Мира. Проникая в громкий голос Дерева, этот звук далеким эхом трепетал под ногами дракианина. Когда они с Грунтором строили планы побега с Серендаира, Акмед первым заявил, что они должны любой ценой держаться подальше от этого места. Внутри туннеля, свернувшись кольцами в теле Земли, лежала ужасная судьба Острова. Акмед знал о существовании чудовища и о том, что оно должно пробудиться. Это знание отчасти и послужило причиной того, что Акмед решил покинуть Остров. Впрочем, дракианин предполагал, что своего часа ждет еще одно, куда более страшное существо. Он видел его собственными глазами — там, в пустыне, за разрушенным земляным мостом. То, что ему вообще удалось уловить биение этого сердца, удивляло Акмеда. Дар крови, представляющий собой связь с сердечными ритмами людей, являлся наследством, полученным им от представителей древнейшего народа, рожденного на Острове. Однако это существо предшествовало им; оно вышло из Преждевременья. И не было человеком. Возможно, случайно выкрикнув первое пришедшее на ум имя, там, на улицах Истона, Рапсодия что-то изменила в сущности Акмеда, и он получил возможность услышать голос ТОЙ — змеиной — крови. Раньше он этого не мог. Сердце, погребенное в глубинах Земли, билось едва слышно, но Акмед его отчетливо различал. Судя по количеству крови, которая наполняла вены существа, оно было именно тем, что искал дракианин. Акмед остановился. Впервые в жизни он испытывал парализующий страх. Его совсем не беспокоила собственная смерть. Впрочем, она его никогда не пугала, поскольку давно стала напарницей, достигшей бесспорных высот мастерства в их общей профессии. Постоянная вибрация мира, которую другие люди называли жизнью, раздражала его. Он просто терпел ее — по необходимости. Для него она не представляла никакой ценности. Время от времени, покончив с очередной жертвой, Акмед видел, как на лице у нее появляется выражение мира и долгожданного покоя. Это его завораживало. Природа наградила его здравым смыслом и рассудительностью. Он не был слепым разрушителем, как чума или война. Смертный приговор, который он выносил, часто оказывался единственным возможным выходом, единственным осмысленным спасением в мире, где желания, ненависть и любовь переплелись так отчаянно, так безнадежно. Он не боялся встретить собственную смерть. Она была у него в долгу. А страшила его бессмысленная, необъяснимая угроза, которая нависла над миром. Сверхъестественный ужас. Мир будет полностью уничтожен. Как только вирм выберется из-под земли, где спит, он поглотит все, что сможет отыскать. Это будет хуже солнечного затмения — солнце исчезнет навсегда, а смерть выйдет из тени и примет мир в свои объятия. Они с Грунтором спасутся, бежав в другую часть света. Возможно, им удастся прожить остаток жизни и умереть в собственных постелях, прежде чем чудовище доберется и до них. Так они планировали в самом начале. Но вот теперь, находясь на пороге убежища, где спит вирм, Акмед пытался найти противоядие для страшной отравы, которая была древнее самой Земли. В его стремлении была своего рода ирония — безжалостный убийца пытался сохранить жизнь тех, кто ничего не знал о грозящей опасности. Он хотел спасти не только Остров, но и саму Землю. Он просто не мог не вмешаться, не мог упустить свой шанс помочь им. Он стоял у выхода из громадной пещеры, вдыхая холодный воздух. Необходимость освободить вирма или стать для него приманкой заставила его поступить вопреки собственному здравому смыслу. Нужно сделать так, чтобы эта чудовищная сила навсегда осталась спать под землей. Как ни пытался Акмед избавиться от неистребимого желания действовать, оно вцепилось в него железной хваткой и ни за что не уходило. Он не понимал его происхождения, но знал, что Рапсодия имеет к происходящему определенное отношение. Каким-то образом ей удалось связать его жизнь с грядущими событиями. Но для того, чтобы свершить задуманное, ему потребуется ее помощь. Он должен будет убедить девушку в том, что она справится с задачей, которая, на первый взгляд, кажется невыполнимой. Она выиграет, и они победят, хотя в глубине души Акмед был уверен в этом не до конца. Если они совершат ошибку, результаты будут чудовищными. Но если они не предпримут ничего, последствия окажутся еще страшнее. Рапсодии снился мрак. ...Пламя свечей вздрогнуло, когда со скрипом отворилась дверь ее спальни. Зашуршали простыни, отец сел на кровать. — У тебя все хорошо, детка? Не просыпаясь, Рапсодия подвинулась, чтобы дать ему место, и Корень оказался у нее под головой. Она кивнула. — Темно, — прошептала она — как и в тот раз. — Я боюсь, папа. Он завернул ее в одеяло, поднял с кровати и вынес наружу. Они оказались под усыпанным звездами небом. — Я точно так же выносил из дома твою маму, когда она боялась темноты. — Мама тоже боялась темноты? Рапсодия почувствовала прикосновение его колючей бороды к своей щеке и перестала бояться. Рядом с отцом ей ничто не угрожает. — Нет, конечно. Она лиринка, дитя неба. Большую часть времени небо остается темным. Она боялась долго находиться вдали от него, боялась замкнутого пространства. И темноты внутри этого пространства. Рапсодия во сне сложила замерзшие руки и спрятала их между коленями: — Ты поэтому прорубил в крыше окно? — Да... Взгляни на небо, детка. Видишь, сколько звезд? — Да, папа. Они прекрасны. Даже в темноте, которая их окутала, Рапсодия видела, как отец улыбнулся: — А могли бы мы их видеть, если бы не темнота? — Нет, — ответила Рапсодия-девочка. — Нельзя увидеть свет, не заглянув в лицо мраку. Запомни это. Ей показалось, она поняла, что он имеет в виду. — Как вначале — когда ты привез сюда маму, а жители деревни плохо к ней относились? Улыбка исчезла. — Да, как тогда. — А почему они изменились? Почему стали иначе относиться к нашей семье, папа? И почему... если они презирали маму, почему ты здесь остался? Он снова посмотрел на нее, улыбнулся, и вокруг его глаз заиграли веселые морщинки. Таким он и остался в ее памяти. — Мы должны были победить мрак. И мы его победили — вместе. Даже если ты забудешь все остальные мои слова, я хочу, чтобы эти ты запомнила навсегда: когда ты найдешь то, во что будешь верить больше всего на свете, твой долг перед собой — не предать собственной веры, потому что она дается только один раз. И если твоя преданность будет безграничной и неколебимой, окружающим поневоле придется принять твой взгляд, согласиться с тобой. Кто лучше тебя самой может знать, что тебе нужно в этом мире? Не бойся, милая, не пасуй перед трудностями. Найди то единственное, что для тебя важнее всего. А остальное решится само собой... На сияющий Корень упало несколько слезинок. Она запомнила эти слова, запомнила их на всю жизнь. И, следуя отцовскому наставлению, потеряла все, что у нее было. Потеряла даже его самого. — Рапсодия! Голос прозвучал так тихо, что девушке показалось, будто он ей приснился. Она открыла глаза и обнаружила, что перед нею стоит Акмед и буравит ее взглядом. Она кивнула, давая понять, что проснулась. — Я должен тебе кое-что рассказать. Конец этой истории еще не написан. Хочешь услышать ее начало? Рапсодия медленно села и взяла протянутую руку Акмеда. Как и в самый первый раз, он держал ее крепко и уверенно, только сейчас снял кожаные перчатки. На долю секунды Рапсодии показалось, что она все еще спит. Дракианин осторожно поднял ее на ноги и увел подальше от спящего великана. — Там находится особенный туннель, мы в такие не заходили. По пути мы встретили немало похожих на него, но сомневаюсь, чтобы ты обратила на них внимание. Они прорезаны не корнями Дерева, они появились под землей задолго до того, как был посажен желудь. Глубоко в этом туннеле находится живое сердце. Ты часто меня спрашивала, как я выбираю направление. Ответ состоит в том, что я чувствую биение практически каждого сердца. Я понимаю, мои слова звучат пугающе. Хотя внешне ты никак не выдаешь своего страха, сейчас твое сердце забилось быстрее, и я это слышу. Если бы ты заблудилась под землей, упала с Корня или оказалась погребенной заживо под каким-нибудь обвалом, я мог бы тебя найти, поскольку знаю, как звучит твое сердце. Рапсодия принялась тереть глаза, отгоняя остатки сна. Слова, произнесенные тихим, таким знакомым сухим голосом, не походили ни на что, слышанное ею от Акмеда до сих пор. Она настроилась на его музыкальный тон и обнаружила в нем сочувствие. И беспокойство. И страх. Рапсодия тряхнула головой. Она начала сомневаться в том, что правильно понимает происходящее. — Послушай меня внимательно, — продолжал он. — Я следовал за вибрациями. Сначала я слышал только Дерево, но когда мы вышли к Оси Мира, все изменилось. Я шел за голосом этого сердца, и он привел меня сюда. Здесь спит ужасное существо. Оно могущественнее и страшнее всего, что ты только в состоянии себе представить. Я даже не осмеливаюсь произнести вслух его имя. Чудовище, которое прячется в туннеле, глубоко под землей, не должно проснуться. Никогда. Ты меня понимаешь? Как-то раз ты сказала, что можешь продлить сон... — Иногда. — Да, я понимаю. Ты должна попробовать. Акмед вглядывался в лицо Певнцы, пытавшейся выбраться из паутины сна, но дремота продолжала опутывать ее сознание. Он решил, что не сумел объяснить ей происходящее. А она обязательно должна понять, о чем именно он ее просит. Кроме того, она сомневалась в своих способностях. По-видимому, причина состояла в, том, что она заканчивала обучение самостоятельно; ее наставник исчез, когда учиться оставалось еще целый год. От этих мыслей дракианин похолодел. Тсолтан однажды мельком упомянул какого-то Дающего Имя... Возможно, связь Акмеда с Рапсодией возникла гораздо раньше, чем он предполагал до сих пор. Девушка питалась плотью Корня практически с самого начала их путешествия — Акмед сделал это совершенно сознательно. Вне всякого сомнения, Корень оказал влияние на всех троих. Они провели под землей целую жизнь, но не постарели ни на мгновение — по крайней мере, если судить по биению их сердец. Дерево, связанное с самим Временем, защитило их от влияния Времени. Более того, они стали здоровее, сильнее, даже моложе с тех самых пор, как оказались внутри Сагии. В Рапсодии произошла и другая перемена — возросла ее внутренняя сила, которой Акмед не чувствовал поначалу, когда они только встретились. Оказались ли причиной тому испытания, выпавшие на их долю, или же это дар Дерева? Рапсодия стала могущественной Дающей Имя. Акмед надеялся, что она сумеет справиться со своей задачей. — Если я должна попытаться продлить сон чудовища, мне необходимо знать, что оно собой представляет, — тихо сказала Певица. — Ты говоришь загадками или не хочешь рассказывать мне всего, а это своего рода обман. Помнишь, как-то давно я сказала тебе, что правда обладает огромной силой. Я не смогу тебе помочь, если ты будешь скрывать ее от меня. Вздохнув, Акмед долго изучал девушку взглядом, словно пытался проникнуть в самые глубины ее души. — Ты назвала меня Акмед, Змей, потому что это имя звучало для тебя пугающе, верно? — Да, я же тебе говорила. И еще: мне ужасно не по себе, что я выбрала столь необычное имя. — Думаю, тебе не стоит расстраиваться. Вполне может быть, что мое необычное имя помогло мне отыскать туннель, в котором спит чудовище. Будучи Братом, я был кровно связан с людьми — мужчинами, женщинами. Вероятно, змеиное прозвище позволило мне услышать биение его сердца. В Преждевременье, когда земля и моря еще только нарождались, у прародительницы драконов было украдено яйцо. Если нам повезет выбраться отсюда живыми, когда-нибудь я назову тебе ее имя. Сейчас этого делать не стоит. Рапсодия кивнула. — Существа демонической расы, рожденные от огня, спрятали яйцо здесь, внутри тела Земли, — продолжал Акмед. — Мой бывший господин был представителем этой расы. — Тот, что дал тебе ключ? — Тише. Да. — Акмед понизил голос. — Детеныш-вирм, вылупившийся из яйца, живет здесь, в замерзших глубинах Земли. Он вырос до таких размеров, что его тело опутывает своими кольцами сердце мира. Он проник в саму Землю, а его тело составляет большую часть массы мира. Сейчас он спит, но скоро демон захочет призвать его на поверхность. Рапсодия, я не могу объяснить тебе, какой он громадный. Ствол Сагии показался нам жалкой веткой по сравнению с Главным корнем, так? — Да. — А Главный корень представляется тоненькой ниточкой в сравнении с Осью Мира. Ось Мира — все равно что твой волосок рядом с вирмом. Он может сожрать всю Землю — это и было целью тех, кто украл яйцо. Вирм ждет зова демона, и я знаю точно, что он прозвучит очень скоро. — Акмед закрыл глаза, и Рапсодия больше не видела его лица. — Мне это известно, потому что для этого он намеревался использовать меня. — Вот почему ты решил бежать? — Отчасти... Рапсодия опустилась на пол. Теперь она смотрела на Акмеда новыми глазами. Едва ли не с самой встречи она, конечно, понимала, что ее спутники ведут не слишком праведную жизнь; после того, как они прикончили отряд, посланный Майклом, сомнений у нее уже не оставалось. Однако оба обладали благородством. Грунтор с самого начала взял на себя роль ее защитника, спорил из-за нее с Акмедом, помогал в трудные минуты, оберегал от кошмаров. А вот в его спутнике она разглядела хорошее только сейчас. «Нельзя увидеть свет, не заглянув в лицо мраку. Запомни это». — И вместо того, чтобы обойти страшное место, ты привел нас сюда в надежде, что мы сможем остановить чудовище? — Да, если получится. — Глаза Акмеда — совершенно разные — блестели в темноте. — Но даже и в этом случае, Рапсодия, мы лишь оттянем неизбежное. Ты не сможешь уничтожить его совсем. Таким могуществом не обладает ни одно живое существо. Она опустила голову на руки: — Я могу спеть песнь глубокого сна, но не имею ни малейшего понятия, повлияет ли она на него. Кроме того, мне нужно находиться рядом с ним, чтобы он меня услышал. Акмед тяжело вздохнул: — Этого я и боялся. Мы с Грунтором обсуждали такую возможность. — И он возражал! Вот почему ты дождался, когда он уснет, чтобы со мной поговорить. — Поосторожнее, Рапсодия, я ведь могу изменить свое мнение о тебе. Ты, оказывается, умница. — У меня появилась одна идея, но мне понадобятся мои вещи, — сказала она, улыбнувшись. — Тебе скорее удастся забрать их, не разбудив Грунтора. — Прежде чем совершить какую-нибудь глупость, может быть, скажешь мне, что ты задумала? Акмед протянул ей заплечный мешок и вспомнил ту далекую ночь у костра за стенами Истона. «Я снова спрашиваю у тебя, Певица, что можешь сделать ты?» — спросил он. А она ответила: «Могу сказать абсолютную правду, как я ее понимаю. И сделав это, я в силах изменить действительность». Акмед снова перевел взгляд на Рапсодию. Она распутывала завязки мешка, где хранила свою арфу. — Я ужасно признательна тебе за доверие. — Она вытащила инструмент, который пострадал от того, что находился под землей, не больше, чем хлеб Пилама. — Ты сказал, что в определенный момент чудовище будет разбужено. — Да. — А если оно не услышит зова? Акмед непонимающе уставился на нее. — Чтобы призвать кого-то, нужно знать его истинное имя. Разумеется, мне оно неизвестно. Но если нам удастся замаскировать призыв, помешать чудовищу уловить его — возможно, оно будет спать и дальше и вообще не отреагирует на голос зовущего. По крайней мере, какое-то время. На лице Акмеда появилось подобие усмешки. — И как ты собираешься это сделать? — Еще не знаю. Но я что-нибудь придумаю, когда мы войдем в туннель. Они очень осторожно ползли по громадному сияющему Корню, стараясь не спешить, чтобы не наделать шума. Наконец они добрались до его конца и ступили на черную базальтовую скалу, сквозь которую проходила Ось Мира. От края Корня начинался громадный туннель, окутанный черными тенями. Чем ближе они к нему подходили, тем становилось холоднее. Из глубины огромной круглой пещеры поднимался ледяной ветер. Он щипал уши и пальцы, морозил мокрую одежду, которая тут же пристала к телу. — Боги! — прошептала Рапсодия. — Почему здесь так холодно? Акмед медленно повернулся к ней и ответил, делая долгие паузы между словами, словно у него стучали зубы и он никак не мог с собой справиться: — Когда демоны, спрятавшие яйцо, ушли наверх, в мир людей, они забрали с собой стихию огня, чтобы вирм оставался в спячке. Они хотели, чтобы он вырос до максимально возможных размеров, прежде чем выпустить его на свободу. Я думаю, именно по этой причине тех мерзких червей привлекли тепло и свет. — С тобой все в порядке? — забеспокоилась Рапсодия. На губах Акмеда, покрывшихся коркой льда, появилась усмешка. — Я раздумываю, не впасть ли и мне в спячку. — В каком смысле? Он наклонился так, чтобы она смогла услышать его шепот: — Ты же сама назвала меня Акмед, Змей. Рапсодия с сочувствием протянула руку и стерла тонкую ледяную пленку с его лица. Теперь он шел так медленно, что они почти не продвигались вперед. — О боги! — пробормотала Рапсодия. Акмед оказался в ловушке змеиного имени, которое она ему дала. «Что я наделала! — подумала она, глядя, как Акмед замерзает, не в силах сдвинуться с места. — Если у меня ничего не получится и я разбужу змея, ему не спастись. Он станет первой жертвой. Нет, второй». — Сначала я отведу тебя назад, — сказала она и взяла дракианина за безжизненную руку. — Тебе нельзя здесь оставаться. Акмед сделал над собой отчаянное усилие и покачал головой. Его глаза, такие же пронзительные, как и прежде, уставились на девушку. — Рапсодия, — проговорил он с трудом. — Сделай все, что сможешь. Я подожду. Он произнес это таким тоном, что Рапсодия поняла — спорить бесполезно. Она посмотрела в глубь ледяного, окутанного мраком туннеля: — Ты слышишь его сердце? Акмед дважды закрыл глаза. — Хорошо. Тогда приступим прямо здесь, а ты скажешь, реагирует ли он на то, что я делаю. Вдруг он начнет просыпаться!.. Я начну очень осторожно, чтобы в случае необходимости сразу остановиться. Дай мне несколько минут, я хочу понять, куда уходит туннель. Рапсодия аккуратно положила арфу и на цыпочках подошла к тому месту, где начинался туннель. Его стены и потолок терялись в темноте, таким он оказался громадным. Значит, попав внутрь, она сразу ослепнет и, вполне возможно, перестанет ориентироваться. Девушка приложила руку к ближайшей стене, чтобы определить угол наклона, под которым туннель уходил вниз, и ощутила под ладонью что-то холодное и сухое. Рапсодия вернулась к Акмеду. — Вирм, наверное, очень далеко отсюда, — прошептала она. — Я не вижу конца туннеля. Акмед напрягся, пытаясь что-то сказать: — Стена... туннеля... Рапсодия подошла поближе, чтобы разобрать его слова. — ...это... одна... чешуйка... на... коже... вирма... От его слов Рапсодия похолодела. Акмед говорил, что тело змея проникло в большую часть Земли, но она никак не предполагала, что оно составляет также и пещеру, в которой они находились. Если громадный туннель — это всего лишь одно из колец, а сердце прячется далеко в глубинах Земли, то вряд ли найдется сила, которая сможет с ним справиться, если он проснется. А она, Рапсодия, только что касалась его рукой! Отчаянно сражаясь с подкатившей к горлу тошнотой, девушка опустилась на пол и взяла в руки арфу. Она постаралась очистить свое сознание от посторонних мыслей и уловить музыку, пронизывающую воздух в пещере. Вскоре она услышала тихую, ровную мелодию. Почти однообразный, монотонный звук, постоянный и почти не меняющийся... Глубокий сон... Рапсодия тихонько начала напевать самую простую колыбельную из всех, какие знала, стараясь настроиться на музыку вирма. Она посмотрела на Акмеда, безмолвно спрашивая его, не забилось ли сердце вирма быстрее. Глаза дракианина напряженно, но спокойно наблюдали за ней. Казалось, его совершенно не волнует, что он попал в плен своего замерзшего тела. Песнь Певицы сплелась с мелодией, парящей в воздухе, соединилась с ней, они стали неразделимым целым. Рапсодия очень осторожно добавила гармонический элемент и почувствовала, что в воздухе стало немного теплее. Она тут же вопросительно взглянула на Акмеда. Он один раз моргнул. Никаких изменений... Какая-то посторонняя мысль постучала в дверь сознания, и Рапсодия тряхнула головой, прогоняя ее прочь. О значении того, что она делает, и возможных последствиях придется подумать потом, когда все будет закончено. Иначе ужас погребет ее под своей тяжестью. Когда демон призовет вирма, он произнесет истинное имя змея, соответствующее тому музыкальному тону, на который он настроен. Значит, нужно немного изменить тон, добавить в него едва заметную нотку диссонанса. «Когда ты используешь музыку, чтобы причинить боль, для достижения оптимального результата действуй очень осторожно, искажая мелодию понемногу, а не сразу и резко» — так говорил наставник. Если Рапсодия постарается не спешить, едва заметно поднимая тон, возможно, змей ничего не почувствует, но этого будет достаточно, чтобы призыв демона не был услышан. Певица дышала в такт песне, подчинив ей жизнь своего тела. Время перестало для нее существовать — совсем как тогда, в Широких Лугах. Она не имела ни малейшего представления о том, как долго играла, бесконечно повторяя один и тот же припев, в который то и дело вносила едва заметные изменения. Песнь словно шла по кругу, мелодия возникала снова и снова, словно наматывая невидимую нить на громадный клубок. Спустя некоторое время Рапсодия прибавила к монотонному напеву немного новую интонацию. Неожиданно Акмед широко раскрыл глаза — сердце змея забилось сильнее, океан крови ускорил свой бег по его чудовищному телу. Акмед принялся отчаянно моргать. Рапсодия ничего не замечала, погруженная в музыку, которая стала частью ее существа. Она продолжала играть, постепенно меняя мотив. Стены туннеля завибрировали — громадный змей чуть-чуть потянулся, а потом снова погрузился в сон. Воздух стал немного холоднее, биение сердца у вирма замедлилось. Акмед закрыл глаза и вздохнул, отчаянно желая только одного — чтобы опасная игра поскорее закончилась... Много часов спустя измученная Рапсодия наконец поднялась на ноги, не прекращая играть, и вернулась к выходу. — Самохт, — приказала она инструменту. — Продолжай играть. Арфа теперь напевала колыбельную песню сама, несмотря на то что пальцы девушки больше не касались ее струн. Сложная мелодия повторялась снова и снова, без остановки и перерыва. Рапсодия осторожно положила инструмент на пол туннеля и сделала шаг назад. Песня продолжала звучать. Она будет звучать бесконечно. Рапсодия повернулась и быстро подошла к Акмеду, который стоял с закрытыми глазами. Изо всех сил сражаясь с усталостью, она поднялась на цыпочки и тихонько пропела его имя. — АКМЕД, ЗМЕЙ, СОГРЕЙСЯ, ВЕРНИСЬ. Акмед заморгал, но не пошевелился. Приказ, прозвучавший в песне, не подействовал. Рапсодия едва держалась на ногах от усталости, быстро пожиравшей остатки ее сил. Она сморгнула слезы, навернувшиеся на глаза, схватила Акмеда за руку и потянула на себя: — Идем, пожалуйста. Никакой реакции... Рапсодия потянула сильнее, пытаясь оттащить дракианина от зияющей пасти туннеля, но ей удалось лишь уронить замерзшее тело Акмеда на пол, где он и остался лежать совершенно неподвижно. По щекам Рапсодии потекли слезы. «Нужно привести Грунтора...» — мелькнуло в уме. Не разбирая пути, она побрела в сторону Корня, где остался великан... И без сил повалилась на сверкающую поверхность Оси Мира. Несколько мгновений она лежала, не в силах двинуться с места, прислушиваясь к тихому гудению пола. Песнь Корня окутала ее сознание, подарив покой и утешение. Девушка сделала глубокий вдох. Прежде голос Корня давал ей силы. Может быть, он поможет и сейчас... Рапсодия пропела свою Именную ноту — ЭЛА, — пытаясь настроиться на тональные модуляции Дерева. Через некоторое время она почувствовала едва заметный прилив сил и поднялась на ноги. Она знала: Грунтор где-то рядом; его следует найти, и у нее хватит сил это сделать. Сосредоточившись на голосе Дерева, преодолевая мучительную усталость, она шла вперед, шаг за шагом, опустив голову и стараясь дышать как можно ровнее — пока ее не подхватили могучие руки. — Мисси! Ты в порядке? — Акмед, — прошептала Рапсодия, заглядывая в лицо болга, который отчаянно дрожал. — Помоги мне его вытащить. Не говоря ни слова, Грунтор подхватил ее на руки и помчался в ту сторону, откуда она пришла. Когда они добрались до места, где упал Акмед, тот по-прежнему неподвижно лежал на полу. Пока Грунтор снимал свою куртку, Рапсодия принялась хлопать Акмеда по щекам, пытаясь понять, в сознании он или нет. С радостью она увидела, как на замерзшем лице появляется знакомое хмурое выражение. Болг, не теряя времени, ловко закутал Акмеда в свою куртку и поставил на ноги, а затем взвалил себе на плечо, как бревно, и повернулся к Рапсодии: — Сама идти сможешь, мисси? Рапсодия кивнула, не сводя глаз с Акмеда. Бледность медленно исчезала с его лица, он уже мог шевелить руками и ногами — правда, совсем немного. Рапсодия улыбнулась. Он чуть-чуть наклонился вперед и прошептал: — Смотри. Рапсодия обернулась и взглянула на туннель. Отверстие очень медленно затягивали тонкие нити света, похожие на призрачную паутину. Каждое новое повторение мелодии создавало еще одну нить — на стенах пещеры возник изумительный по красоте рисунок, состоящий из переплетающихся кругов. — Мелодия замерзла, — прошептала Рапсодия, не в силах оторвать восхищенного взгляда от поразительного зрелища. С каждым оборотом нити становились толще, звук громче. Теперь песня звенела на три тона выше и стала совершенно не похожа на исходную. Если им повезет, чудовище не услышит свое имя, когда демон решит его призвать. Песенки с повторяющейся интонацией — первое, чему учат Певцов, чтобы они умели настраиваться на гармонический лад с собой и продолжать столько, сколько потребуется. Каждая нить пела, повторяя простую мелодию, вибрируя, точно струна арфы; каждая начинала свою партию на несколько секунд позже предыдущей. — Скоро песня превратится в какофонию, — заметила Рапсодия. Уже и сейчас она звучала немного невпопад, словно заиграл оркестр без дирижера, в котором каждый музыкант выбрал свою собственную скорость исполнения. — Идем, мисси, пора отсюда убираться, — сказал Грунтор. 13 КАК ТОЛЬКО они покинули вирма, Акмед быстро пришел в себя. Он почти сразу смог идти и решительно отказался от помощи. Впрочем, он продолжал прислушиваться к пульсирующему сердечному ритму вирма, но тот, по счастью, оставался прежним. Они начали искать выход из-под земли. Как и прежде, путешественники почти не переговаривались. Акмед предпочитал не вспоминать о том, что с ними произошло в пещере вирма, а Рапсодия молчала в надежде, что когда-нибудь они смогут поговорить о случившемся открыто и прямо. Она прекрасно понимала, что Акмеду предстоит выиграть еще не одно сражение с самим собой, прежде чем такой момент наступит. Некоторое время туннель шел вдоль Корня и почти не делал поворотов, хотя порой поднимался или уходил вниз, вне всякого сомнения следуя за источником воды, который позволил Дереву протянуть свои корни так глубоко — возможно, даже под морское дно. Чем глубже они спускались под землю, тем чаще попадались широкие туннели, где они могли спокойно шагать, выпрямившись в полный рост. Впрочем, потом им все равно приходилось ползти на животе или пробираться вперед на четвереньках. Иногда они выходили на большие открытые пространства, где потолок туннеля терялся над головами, и тогда они дышали полной грудью. Грунтор предположил, что здесь Корень впитал в себя огромные количества влаги, а потом, вытянувшись в длину, постепенно стал тоньше. Эти места оказались самыми опасными — тут чаще всего встречались обвалы, и путники постоянно подвергались атакам хищных червей. — Явились, — голос Акмеда вырвал Рапсодию из глубокого сна. Она с усилием вытащила Люси из ножен. Путники разбили лагерь в небольшой пещере, где вполне хватало места, чтобы пустить в ход меч. Несмотря на то что Рапсодия привыкла к схваткам с червями, они всякий раз вызывали в ней ужас. Впрочем, годы, проведенные на улицах Истона, приучили Рапсодию ко многим малоприятным занятиям. Убрав волосы с лица, она принялась вглядываться в сумрак. «Неужели это никогда не кончится? — подумала она. — Сколько раз я уже это делала?» Путники научились сражаться с хищниками в темноте, поскольку при свете черви начинали двигаться быстрее и атаковали яростнее. Тусклый свет лишайника позволял Рапсодии разглядеть извивающиеся бескостные тела, точно Корень накрыло шевелящееся одеяло. Черви неуклонно приближались, они падали сверху, наступали со всех сторон. Акмед, Грунтор и Рапсодия стояли на поверхности Корня. Грунтор держал в руках Рубало, Акмед приготовился отбивать атаки врага своим сверкающим мечом, которому не счел нужным дать имя. Черви начали валиться сверху, один за другим, точно листья осенью. Как и всегда, трое спутников образовали круг. Впрочем, только Акмед двигался с такой же скоростью, что и черви. Рапсодия и Грунтор научились бороться с ними по-своему — они старались угадать, когда хищник попытается атаковать, и уворачивались от острых зубов, одновременно нанося неприятелю ответный удар. Получалось не всякий раз — иногда они промахивались, — но чаще всего им удавалось разрубить червя пополам. После этого оставалось только готовиться к новому нападению. Подвижная, исходящая злобой масса приближалась. Очень скоро придется иметь дело с тучей голодных хищников. Рапсодия удерживала левый фланг, Грунтор — правый, Акмед разрубал на части хищников, нападавших сверху. Их слаженные действия во время подобных сражений явственно говорили о возросшем доверии и изменившихся отношениях между путниками. Оружие Акмеда нередко проносилось в нескольких дюймах от головы Рапсодии, спасая ее от ядовитых зубов хищника. Теперь уже все трое знали, что укус червя вызывает невыносимое жжение, а иногда даже лихорадку. И сам Акмед рассчитывал, что сотоварищи прикроют его от опасности, ползущей по земле. Порой в самый разгар битвы девушка ощущала себя полноправным членом единой команды, которая действовала четко и синхронно. Отвратительный звук, с которым клинки протыкали тела хищников, мерзкий запах, остававшийся на одежде в течение нескольких дней, — каждый раз, когда Рапсодия вступала в схватку с червями, у нее возникало ощущение, будто это очередное кошмарное сновидение. Потом наступал момент, когда она поднимала голову и видела, что кто-нибудь из спутников показывает: сражение окончено. И тогда она в изнеможении валилась на землю. Дальше начиналось самое важное — осмотр собственных тел и одежды в поисках крошечных тварей, которые прятались в швах или прилеплялись к коже. Как правило, черви дожидались момента, когда путники заснут, а потом впивались своими пурпурными головками прямо в тело жертвы и принимались высасывать кровь, оставляя после себя жгучую боль и отвратительное состояние. Рапсодия была признательна Грунтору за то, что он научил ее прищелкивать паразитов ногтями в швах одежды. Теперь она знала, почему у болгов такие длинные ногти, похожие на когти. Так они избавляются от вшей и гнид. — Извини, — сказала она ему как-то раз, — я думала, длинные ногти тебе нужны, чтобы протыкать врагов. — Знаешь, мисси, для этого они тоже сгодятся, — ответил Грунтор и улыбнулся. Рапсодия закончила осмотр и, повернувшись, обнаружила, что Акмед внимательно вглядывается куда-то вдаль. — Что случилось? — Ты заметил, что в последнее время их стало больше? — спросил дракианин у Грунтора. — Заметил. — Может быть, дело в жаре. — Какой жаре? — удивилась Рапсодия. — Ты что, ничего не чувствуешь? — осведомился Акмед. Рапсодия подумала немного и вдруг осознала, что воздух действительно стал немного теплее. — Кажется, чувствую, — неуверенно проговорила она. — Рядом огонь, Ой его тоже чует, — добавил Грунтор. В глазах Рапсодии появился страх. — Откуда на Корне может взяться огонь? Неужели здесь поблизости вулкан? — Вполне возможно, — спокойно заявил Акмед. — Или мы приближаемся к центру. Легенды утверждают, будто в самом сердце Земли полыхает пламя. Рапсодия чуть не задохнулась от ужаса. Она тоже знала эту легенду, и ей стало нехорошо. Если они только сейчас приближаются к центру, значит, прошли меньше половины пути. Кроме того, огонь наверняка окажется препятствием, которое им будет не преодолеть, и они навсегда останутся в ловушке под землей. — Ты идешь? — Голос Акмеда отвлек ее от мрачных мыслей. Рапсодия медленно поднялась на ноги, морщась: укусы больно жгли кожу, мышцы затекли. — Наверное, иду, — ответила она, убрала Люси в ножны на спине и снова зашагала вперед. Огня по-прежнему не было видно, но температура воздуха резко повысилась, словно впереди находился кузнечный горн или адское пламя. Волосы Рапсодии, которые постоянно были мокрыми и свисали сырыми прядями, высохли и стали похожи на разлохмаченную солому. Жар от источника, который находился где-то далеко впереди, высушил и ее одежду — точнее, жалкие лохмотья. Кожа растрескалась от жары, однако кости и суставы радовались теплу, оно притупило боль, уже ставшую привычной. В дополнение ко всему изменилась песнь Земли. Больше всего Рапсодия радовалась, когда ей удавалось лечь на спину или живот и почувствовать глубокий, постоянно меняющийся голос Корня. Это был гимн жизни, пронизанный единой мудростью Времени. Сейчас он звучал гораздо сильнее, а его мелодия менялась быстрее и чаще. — Наверное, без червей Корень чувствует себя лучше, — предположила она. — А ты на его месте как бы себя чувствовала? — поинтересовался Грунтор и ткнул ее в бок. — Мы нанесли заметный урон численности паразитов, — заметил Акмед, оглядывая базальтовые стены, которые их теперь окружали. — Ну, не такой уж заметный, раз вы оба еще живы, — пошутила Рапсодия. Акмед улыбнулся, и Рапсодия подумала, что прежде ни разу не видела, чтобы подобное выражение появлялось на этом ужасном лице. Несомненно, Корень стал заметно здоровее, а у путников улучшилось настроение. Прошло довольно много времени, прежде чем они увидели огонь. Рапсодия к тому моменту уже отлично владела языком болгов, а Грунтор не только научился читать, но и освоил каллиграфию и музыкальную грамоту. «Сколько прошло времени — год? Или больше? — задумалась однажды перед сном Рапсодия. — А источник тепла так и не появился». Она начала сомневаться в том, что они вообще доживут до этого мгновения. Сначала они увидели вдали мерцание, словно скалы в конце туннеля испускали красноватое сияние. Жара стала намного сильнее. Они почти забыли о тех днях, когда страдали от холода и сырости, хотя вокруг по-прежнему было достаточно много воды. Однако сама земля стала жесткой. Порой одежда или что-нибудь из вещей совершенно неожиданно занималось пламенем, оружие раскалялось так сильно, что его невозможно было держать в руках, а находить питьевую воду становилось все труднее. Наконец Акмед остановился, и Грунтор с Рапсодией последовали его примеру. — Огонь, — кратко сказал дракианин. Грунтор прищурился, а затем покачал головой. Рапсодия тоже попыталась разглядеть пламя, но у нее ничего не получилось. Впрочем, она не очень-то рассчитывала на успех. Она уже давно поняла, что ее зрение не идет ни в какое сравнение с возможностями Акмеда — особенно в темноте. Они двинулись дальше, и вскоре Рапсодия наконец увидела танцующие языки пламени, заполнившего впереди туннель. Сам Корень и земля под ногами путников время от времени потрескивали, прогибаясь под их тяжестью. Вскоре они оказались в огромной пещере с высокими сводами. Весь проход был охвачен ревущей стеной огня. Пламя в сердце Земли полыхало мириадами цветов, более темных, чем у огня, горящего на открытом воздухе. Его языки извивались, исполняя дикую пляску внутри светящихся стен, — синие, пурпурные и белые. Огненная преисподняя заполняла весь тоннель. Пламя лизало стены, освещая все вокруг ослепительным сиянием. Рапсодия стояла, завороженная поразительным зрелищем. От невыносимого жара у нее заболели глаза. В конце концов ей все-таки пришлось опустить веки. — Проклятье! — выругался Грунтор у нее за спиной. — Ловушка. С таким же успехом мы могли и в Истоне остаться. Не открывая глаз и не обращая внимания на своих спутников, Рапсодия настроилась на песнь пламени. В отличие от тихого, чуть замедленного тона Земли, голос огня звучал громко, уверенно. Он был наполнен яростной полнокровной жизнью и выводил мелодию такую изысканную и изумительную по красоте, какой Рапсодии до сих пор слышать не приходилось. Его песня вызвала в душе сладостные воспоминания, причинявшие сладостную и острую боль. Вечера, когда мать расчесывала ей волосы у очага, осенние костры, танцы и праздники урожая, первый поцелуй... Огненные сполохи освещали ее лицо и спутанные волосы, окружали их призрачным сиянием. В пении пламени звучал зов, приглашение на танец, которое она не могла не принять. Она невольно сделала шаг вперед. Сильные мускулистые руки схватили ее за плечи и резко развернули так, что она оказалась спиной к огненной стене. Рапсодия удивленно раскрыла глаза, услышав возмущенный голос Грунтора: — Ты что это вытворяешь, киска? Акмед, продолжая крепко держать ее за плечи, внимательно вглядывался в лицо: — Ты куда собралась, Рапсодия? — Туда, — слово сорвалось с ее губ прежде, чем она успела сообразить, что говорит. 14 — Я ПРОЙДУ сквозь огонь, — просто сказала она, и Грунтор громко расхохотался. — Если решила помереть, Ой придумает способ, который не испортит мясо, — предложил он. — Поймите, — сказала Рапсодия, теряя терпение. — Я не собираюсь возвращаться назад. Я не могу. Никто из нас не может. Вы помните обвалы? Дорога закрыта. Единственная возможность выбраться отсюда — идти вперед. — Ну и как ты предлагаешь это совершить? — поинтересовался Акмед; его вопрос прозвучал искренне — насколько он был способен на искренность. Рапсодия сделала глубокий вдох, прекрасно понимая, что ее следующие слова прозвучат по меньшей мере странно. — Вы помните, что я вам говорила про имена и про то, как они могут сделать нас такими, какими мы были раньше? — Смутно. — Так вот, я думаю об этом с тех самых пор, как мы узнали про огонь. Мне кажется, что пройти сквозь него можно, завернувшись в песнь наших имен — как в плащ. Будем надеяться, что по другую его сторону мы снова станем самими собой. — Ты первая, дорогуша, — проворчал Грунтор. — Разумеется, — быстро ответила Рапсодия. — Я и не представляла себе, что будет иначе. — А ты и вправду очень хочешь отсюда выбраться, — проговорил Акмед. Что прозвучало сейчас в его скрипучем голосе — насмешка или сочувствие? Рапсодия уселась на корень, сняла свой потрепанный заплечный мешок и вытащила из него хиген — струнный инструмент размером с ладонь, напоминающий крошечную арфу. — Если мне удастся перебраться на другую сторону, я за вами вернусь. — Она отряхнула свои лохмотья и поднялась на ноги. — Если я не приду, придумаете что- нибудь другое. Грунтор покачал головой. Впереди пылал адский огонь. — Ой и так знает, что будет. Тебе совсем ни к чему швыряться своей жизнью. — Пусть идет, — тихо сказал Акмед. — Спасибо, — улыбнулась ему Рапсодия. — По крайней мере, если у меня ничего не получится, вы наконец избавитесь от меня. Грунтору явно было не по себе. — Если бы Ой хотел от тебя избавиться, Ой сделал бы это давным-давно. Свернул бы тебе шею одной рукой, и все тут. Рапсодия обняла дрожащего великана: — В самом начале, наверное, ты бы смог это сделать. Но с тех пор я получила несколько уроков владения мечом. — Она крепко прижала его к себе, и он наклонился, чтобы обнять ее. — До свидания, Грунтор. Я вернусь. Он чуть отодвинулся от нее и вымученно улыбнулся: — Ой-то думал, ты должна говорить правду. Рапсодия погладила его по щеке. — Я и говорю правду, — прошептала она и повернулась к Акмеду. — До свидания, Акмед. — Поспеши, — заявил он. — Мы не собираемся ждать тебя всю жизнь. Рапсодия громко рассмеялась: — Какой ты грубый! Затем она снова надела заплечный мешок и направилась навстречу ревущему пламени. Болги наблюдали за тем, как ее крошечная тень все более вытягивается на фоне бушующего огня — и вот уже девушка исчезла за стеной невыносимого жара и света. Приблизившись к огню, Рапсодия закрыла глаза и прижала хиген к груди. Тоненькие струны стали такими горячими, что обжигали пальцы, и девушка перебирала их осторожно. Она знала только одну ноту, которая пела в ее душе. ЭЛА — шестая и последняя нота гаммы. «Каждый человек настроен на определенную музыкальную ноту» — так говорил ее наставник. В свое время Рапсодия испытала настоящее потрясение, обнаружив свою собственную. Она была шестым и последним ребенком в семье. Нота «эла» отлично ей подходила. Девушка пропела ее и тут же ощутила знакомый отклик. Подобрать мелодию, которая должна передать ее, Рапсодии, сущность, будет гораздо сложнее. А вот положить на музыку истинное имя совсем просто — и она решила начать именно с этого. От незамысловатого напева Рапсодия перешла к более сложному, и его мелодия зазвучала у нее в душе так чисто и прозрачно, что девушка почувствовала легкое покалывание на коже. Нота за нотой она создавала песню — сперва наигрывая на хигене, а затем присоединив к звучащим струнам и голос. А после, собрав все свое мужество, шагнула прямо в огонь. Когда она подошла к границе огненной стены, от ослепительного сияния снова заболели глаза, и их пришлось закрыть. Но Рапсодия упорно шла вперед, продолжая петь. Если ей суждено умереть, пусть смерть придет быстро и не причинит страданий, — вот и все, о чем она могла теперь умолять всех святых. Среди языков пламени разгуливал ветер, который разметал золотистые волосы Рапсодии, превратившиеся в сияющий факел. Ей стало трудно дышать, и, открыв глаза, Рапсодия обнаружила, что находится внутри огненной стены. Песнь пламени зазвучала громче, и девушка настроила на ее ритм свою собственную. Родилась поразительная по красоте гармоничная мелодия. Глаза тут же перестали болеть, и девушка вдруг обнаружила, что оказалась в прекрасном царстве сказочных цветов. Цветы окружали ее, они были повсюду, словно она лежала в мягкой траве на весеннем лугу. Рапсодию охватило чувство покоя и безопасности — огонь признал гостью и не собирался причинять ей вред. Ее глазам предстали восхитительные картины, словно бы созданные кистью талантливого художника, — ослепительные ярко-синие узоры расцветили алые стены, тут и там испещренные желтыми языками пламени. Рапсодия почувствовала, как из тела уходит боль, и мельком подумала, что стала жертвой огня. Но ощущение, которое она испытала, было сродни радостному ликованию, словно старый друг протянул ей руку помощи. Она запела громче, и единая песнь огня и ее имени превратились в победный, торжественный гимн. Дорога впереди стала видна четче, черные пятна появлялись лишь затем, чтобы мгновенно исчезнуть без следа. Рапсодия заставила себя успокоиться и двинуться дальше. Ей потребовались все силы, чтобы заставить себя шагнуть вперед, — она знала, что стоит ей поддаться красоте этого места, и она останется здесь навсегда, предавшись радостной песне огня. Неожиданно ласковое, умиротворяющее тепло исчезло — словно сердитая океанская волна ударила ей в лицо. Рапсодия открыла глаза и с удивлением обнаружила впереди непроглядный мрак, хотя краем глаза она продолжала видеть мерцающую стену пламени. Она стояла в темном туннеле, похожем на тот, который покинула несколько мгновений назад. Несмотря на то что огонь все еще обнимал ее, она задрожала от холода. Рапсодия поняла, что ей удалось пройти сквозь огненную стену. Она быстро развернулась и, не переставая петь, помчалась назад. По другую сторону огненной стены ее ждал Грунтор, отчаянно вглядывающийся в слепящее пламя. Его серо-зеленая шкура покрылась потом от едва сдерживаемого беспокойства. Ожидание казалось бесконечным. Наконец он прищурился: — Ой ее видит! Акмед кивнул — он заметил длинную тень Рапсодии на мгновение раньше своего приятеля. Их спутница то появлялась, то вновь исчезала в сверкающих оранжевых языках. Но женщина, которая вышла к ним и помахала рукой, лишь отдаленно напоминала Рапсодию. Ее волосы, прежде цвета бледного золота, теперь приобрели теплый медовый оттенок. Она остановилась на границе огненной стены. — Идите сюда, — позвала она болгов, и ее голос чудом не утонул в реве бушующего пламени. — Я не знаю, как долго будет открыт проход. Прикрывая глаза от жалящего жара, болги бросились к ней. Рапсодия подняла руку, чтобы их остановить, но опоздала. Капюшон Акмеда вспыхнул, и Певица в ужасе наблюдала за тем, как Грунтор толкнул его на пол и принялся гасить огонь. Рапсодия знала имя Акмеда, поскольку сама его придумала. Она начала тихонько напевать его, повторяя снова и снова. Грунтор помог своему потрясенному командиру подняться на ноги и подвел его к стене пламени. Рапсодия жестом показала сержанту, что он должен остановиться, и взяла дракианина за руку. У того в глазах появилось осмысленное выражение, когда он услышал песнь своего имени. По-видимому, она подарила ему такое же ощущение радости, которое пережила сама Рапсодия. Когда девушка убедилась в том, что Акмед может самостоятельно стоять, она заиграла тот же мотив на хигене, сплетая новую песнь, основанную на мелодии его имени. — Ты чувствуешь, как музыка касается твоей кожи? — Нет. Сгоревший капюшон упал на землю, и Рапсодия увидела страшный ожог на лбу и глазах дракианина. Акмед ослеп. Рана выглядела ужасно, и Рапсодия почувствовала на своем лице слезы. — Расскажи мне что-нибудь о себе, чтобы моя песня лучше отразила твою сущность, — попросила она и прибавила ноты, которые означали «фирболг» и «дракианин». — Может быть, мне следует вернуть тебе твое прежнее имя — Брат? Акмед быстро покачал головой, и яркое сияние огня заиграло у него на лице. — Каким ребенком ты был в семье? — Первым, — с трудом проговорил он. Рапсодия кивнула и вплела в мелодию новую ноту. По выражению, появившемуся на лице Акмеда, она поняла, что песня придает ему дополнительные силы. — Еще что-нибудь, Акмед... например, какая у тебя профессия? Акмеда начало трясти, он страдал от невыносимой боли, причиненной ожогами. — Наемный убийца, — прошептал он. Рапсодия прикрыла глаза. «Конечно же», — подумала она. И пропела еще одну ноту. Обожженные глаза Акмеда широко раскрылись, и он едва заметно кивнул, почувствовав, как песня окутывает его, словно теплым одеялом. В следующее мгновение Рапсодия вспомнила, что на пересечении нескольких дорог, сходящихся у Корня, Акмед спокойно выбрал ту единственную, нужную. Он ни секунды не колебался, как будто знал, что не может допустить ошибку. А однажды Грунтор потихоньку сообщил Рапсодии, что дракианин следует за биением сердца Земли, чувствует ее пульс и определяет верный путь не менее уверенно, чем отыскивал свою жертву в верхнем мире. НАДЕЖНЫЙ СЛЕДОПЫТ, КОТОРЫЙ НИКОГДА НЕ ОШИБАЕТСЯ... Все тело Акмеда засветилось отраженным светом полыхающего пламени, и Рапсодия, быстро схватив его за руку, потянула за собой. Она провела его на другую сторону, ни на мгновение не прерывая песни, в которую вложила все свое искусство. Оставив Акмеда в тоннеле за стеной огня, она бросилась за Грунтором. Когда Рапсодия увидела дрожащего великана, который ждал неподалеку от границы ревущего пламени, у нее сжалось сердце. В янтарных глазах болга читался животный ужас. Увидев девушку, Грунтор немного расслабился, но его по-прежнему переполняли беспокойство и сомнение. — Где он, дорогуша? Что с ним? — Идем! — позвала Рапсодия, стараясь перекричать голос пламени, и помахала ему рукой. Грунтор подбежал к ней и схватил за плечи: — Он в порядке? — Не бойся, мы пройдем... Грунтор прорычал что-то нечленораздельное, и его рев гулким эхом отразился от стен пещеры. Он так сильно вцепился когтями в плечи Рапсодии, что та вскрикнула от боли. — Где он? Рапсодия с трудом высвободилась из его ручищ: — На другой стороне. Ослеп, но жив. Она увидела, как на свирепом лице болга появилось облегчение, могучие челюсти слегка разжались. Девушка подняла дрожащую руку и ласково погладила великана по щеке. — Как тебя зовут на языке фирболгов? Великан открыл рот и испустил серию свистящих рыков, за которыми последовало несколько щелчков. Рапсодия тяжело вздохнула. Пытаясь прогнать панику, которая ее охватила, попросила: — Попробуй еще раз. Сосредоточившись на звуках, которые издавал великан, девушка постаралась отвлечься от рева пламени и как можно точнее воспроизвести голос фирболга. После нескольких попыток она уловила перемены в рычании пламени и, открыв глаза, увидела, что голову сержанта окружает сверкающий ореол света. — А еще ты бенгард, верно? Грунтор кивнул, и Рапсодия запела: — «Дитя песка и ясного неба, сын пещер и мрака. Бенгард, фирболг. Старший сержант. Мой учитель, мой защитник. Господин Смертоносного оружия. Могучая сила, которой все должны подчиняться». Гул стал громче, и Грунтор радостно заулыбался: — Вот, мисси. Ой чувствует, как щекотно стало коже. Пошли к нему. Рапсодия улыбнулась в ответ: — Грунтор, ты верный друг, сильный и надежный, как сама Земля. Держи меня за руку. Крепче. Она провела болга сквозь пламя, называя по имени и воспевая его качества, пока тени, пляшущие вдоль стены огня, не поглотили их. Они благополучно перебрались на другую сторону. Пламя осталось за спиной, а впереди снова поджидала темнота. Рапсодия спрятала лицо на груди болга, стараясь примириться с неожиданным отсутствием ласкового тепла и не расплакаться. Грунтор наблюдал за тем, как Рапсодия снимает повязку из целебных трав с глаз Акмеда. Они находились в темном туннеле. У них за спиной мерцала огненная стена. Акмед лежал, положив голову ей на колени, и сердито что-то бормотал, пока она спокойно занималась своим делом. — В этом нет необходимости — я прекрасно все вижу. — В таком случае, почему же ты молчал, когда я накладывала повязку? — Я был без сознания! — с негодованием заявил он. — Тогда понятно, — фыркнула Рапсодия. — А я-то не могла понять, с чего это ты вдруг стал такой покладистый. — Она сняла второй слой. — Будем считать, что я попыталась облегчить твои страдания... — У меня ничего не болит, — сердито перебил ее дракианин. — ...а еще нам нужно заняться твоими ранами, когда мы выберемся на безопасное... — Рапсодия вдруг замолчала и изумленно уставилась на лицо Акмеда — исчезли не только ожоги, но и старые рубцы. — Боги! — прошептала Певица. Акмед сорвал с лица остатки повязки: — Я же сказал тебе, что совершенно поправился. Грунтор тоже уставился на друга, не в силах оторвать от него глаз: — Э-э-э... Сэр, ты немножко больше, чем поправился. — В каком смысле? Грунтор вытащил свой боевой топор — длинное, похожее на копье, оружие с секирой на конце, который он называл Салют, или Сал — для краткости. — Посмотри. Помнишь, шрам, что у тебя остался после той драки на ножах в Кингстоне, несколько лет назад? — И что с ним? — Исчезнул. Сам глянь. Акмед схватил секиру обеими руками и уставился на свое отражение. Спустя миг он приподнял рубашку и занялся изучением живота. — Все шрамы пропали. — И у меня тоже, — сообщил Грунтор и повернулся к Рапсодии. Та посмотрела на свое запястье и молча кивнула. — Все раны залечились, а шрамы исчезли. Почему? — недоумевал великан. — Помните, что я вам говорила некоторое время назад? — сказала, улыбнувшись, Рапсодия. Акмед выпрямился и вспомнил первое сражение с хищными червями и то, как она вылечила его раны. «Валяйте, издевайтесь сколько хотите, — сказала тогда Рапсодия, — но я уверена, что именно музыка выведет нас отсюда». А Грунтор еще съязвил: «Только если твое пение разозлит меня настолько, что я не выдержу и продырявлю твоим телом стены». А чуть позже, глядя на залеченную рану Акмеда, Рапсодия пояснила: «Это часть того, на что способны Дающие Имя. Нет ничего сильнее истинного имени. Наша личность неразрывно с ним связана. Оно — суть нас, наша собственная история. Иногда оно может вернуть нас в прежнее состояние — даже если мы претерпели сильные изменения». — Ты хочешь сказать, что мы будто родилися заново? — уточнил Грунтор. Рапсодия пожала плечами: — Понятия не имею. Похоже, да. В первый раз, когда я проходила сквозь огонь, мне показалось, что мое тело сгорело, словно я принесла его в жертву пламени. В своей песне я использовала истинные имена, и поэтому все плохое, что случилось с нашими телами по тем или иным жизненным обстоятельствам, осталось в прошлом и не появилось вновь — так я полагаю. Есть ли какой-нибудь способ проверить, права ли я? Акмед осторожно провел рукой по своей шее. Невидимая цепь, с помощью которой демон им управлял, порвалась, когда Рапсодия дала ему новое имя в Истоне, и исчезла давным-давно. Сломанные кости снова срослись и казались совершенно целыми, словно и не было никаких повреждений. Однако Акмед не мог с уверенностью сказать, что они не исцелились еще раньше. — Не знаю. Ты снова стала девственницей? Рапсодия отвернулась, словно он ее ударил. Раньше, как правило, она игнорировала подобные шуточки. Но очищающее, поразительное ощущение, которое она испытала, пройдя через огонь, лишило ее этой способности. Грунтор заметил выражение, появившееся у нее на лице, и наградил Акмеда сердитым взглядом. Затем он снова перевел взгляд на девушку, и от изумления у него отвисла челюсть. — Милочка, повернись-ка к Ою на минутку! — Оставь меня в покое, — сердито ответила Рапсодия. — У меня неподходящее настроение для вашего остроумия. — Ну, мисси, пожалуйста, — настаивал Грунтор. — Ой хочет на тебя глянуть. Рапсодия медленно повернулась к нему, хотя глаз так и не подняла. — Ну и дела! — пробормотал Грунтор. Акмед поднял голову и тоже понял, что не может отвести от девушки глаз. Рапсодия всегда была красивой, хотя грязь и бесконечное блуждание под землей не слишком благотворно сказались на ее внешности. Теперь же ее кожа стала бархатистой, точно лепестки розы. Когда мгновение назад она наградила друзей сердитым взглядом, ее изумрудные глаза засверкали, словно драгоценные камни самой чистой воды. Они сияли так, что болгам показалось, будто в пещере стало светлее. Даже они понимали, что Рапсодия стала необычайно, противоестественно хороша собой. — Что? — спросила она, и друзья услышали в ее голосе раздражение. Грунтор не сразу нашелся, что сказать. — Боги, ты такая красавица, твоя милость! — выпалил он наконец. Лицо Рапсодии смягчилось, а выражение, которое на нем появилось, заставило обоих мужчин покраснеть. — Не надо меня благодарить, Грунтор, — ласково проговорила она. — Я рада, что помогла вам. Это самое меньшее, что я могла для вас сделать. Вы столько раз мне помогали! — Ой имел в виду не то, — заявил Грунтор. — Ты изменилась. Рапсодия нахмурилась: — В каком смысле? — Он имеет в виду, — донесся до нее сухой голос Акмеда, — что вздумай ты вернуться к своему прежнему занятию, ты бы могла попросить любые деньги и получить их за одну только возможность на тебя поглазеть. Рапсодия сердито покачала головой. — Когда ты прекратишь вспоминать мою прежнюю профессию? — спросила она. — Я же не рассуждаю о твоих прошлых грехах! И поверь мне, никто не платит денег только за то, чтобы посмотреть на женщину. Акмед вздохнул, твердо зная, что теперь за это платить будут. — Рапсодия, ты стала гораздо красивее, чем была, — настойчиво повторил он. — Ты ослепительна! Рапсодия взглянула на его лицо, освещенное далекими отблесками огненной стены. Он всегда старательно следил за тем, чтобы постоянно оставаться в плаще, и почти никогда не снимал капюшона. Иными словами, Акмед вел себя как человек, который знает, что смотреть на него неприятно. Теперь же Рапсодия никак не могла понять, почему он так решил. Он не был уродом — по крайней мере, с ее точки зрения. Его лицо отличала своеобразная красота — словно какой-то бог начал создавать шедевр, но забыл закончить его лепку. Незавершенная голова статуи, приставленная к телу, вся состоящая из не слишком подходящих друг к другу деталей и лишних кусков глины; небольшой нарост, чтобы показать, где будет нос; несколько неровных следов от указательных пальцев — глаза; тонкая линия, отмечающая то ли улыбающийся, то ли сердитый безгубый рот. Разные глаза, сетка тонких сосудов, просвечивающих сквозь кожу, — а все вместе создавало произведение искусства, некрасивое с точки зрения привычных стандартов, но завораживающее и редкое. Возможно, он видит нечто похожее и в ней?.. — Знаешь, ты и сам ничего, — заявила она, улыбнувшись. Акмед посмотрел на Грунтора, оба покачали головами и отвернулись. Она ничего не поняла. И, судя по всему, не поймет. 15 РАДОСТЬ ОТ ТОГО, что им удалось пройти сквозь стену огня, быстро осталась в прошлом, поскольку путешественникам пришлось вернуться к прежнему путешествию вдоль Корня, словно ничего не изменилось. Казалось, время остановилось и им суждено плутать под землей бесконечно. Силы им придавала лишь мысль о том, что они миновали центр и теперь, может статься, приближаются к концу своего странствия. Наверное, в самом начале их толкало вперед отчаяние, граничащее с безумием; теперь же, хотя им по-прежнему казалось, что путь бесконечен, а время течет с такой же сонной медлительностью, у них появилась надежда. Когда стена пламени осталась лишь в воспоминаниях, вместе с ней исчез и свет, и путники снова продвигались вперед в кромешной мгле. Иногда они переговаривались друг с другом, но лишь затем, чтобы не сойти с ума. Их одежда истрепалась и превратилась в лохмотья, обувь развалилась, штаны на коленях протерлись до дыр. Грунтор пожертвовал капюшон от своего плаща, а Рапсодия запасные струны от арфы, и они соорудили некое подобие новой обуви для всех троих — обвязали ноги тряпицами, чтобы защитить их от острых камней, а подошвы вырезали из голенищ старых сапог. Но это не слишком надежно защищало: ноги быстро покрывались синяками и кровавыми ссадинами. Рапсодия снова начала петь свои лиринские гимны звездам, хотя день и ночь давно перепутались, а сама она оказалась так далеко от солнца и звезд, что даже не хотела об этом думать. Теперь она считала рассветом то время, когда путешественники просыпались, и пела утреннюю песнь, одеваясь и пытаясь расчесать спутанные волосы. Когда же они, обессиленные, останавливались и разбивали лагерь, она произносила ночную молитву, иногда засыпая от изнеможения прямо посреди чтения. Грунтор и Акмед слушали, молчали, никогда не прерывая молчания до тех пор, пока Рапсодия не закончит петь. Порой они еще некоторое время мрачно обсуждали ситуацию, в которой оказались, и строили планы, которые наверняка бы огорчили девушку, если бы она не спала. Как ни странно, время не оставило никаких отметин на троих путниках. Огонь разгладил шрамы и морщины — следы сражений и тяжелой жизни. И что самое поразительное — сейчас они выглядели моложе, чем когда спустились под землю. Целую вечность назад. Их юность словно бы бросала вызов бесконечному путешествию. Рапсодия становилась все красивее с каждым новым днем. Ее окружал ореол неотразимой привлекательности, притягивающей к себе взгляды, словно магнит. Но вот они поняли, что приближаются к поверхности. Коридоры неуклонно поднимались вверх, и путникам все чаще приходилось взбираться по корням, очень похожим на те, по которым они спускались в самом начале своего путешествия. Туннель снова стал сырым и скользким, Рапсодия все время мерзла, в измученное тело вернулась боль. Теперь они постоянно шли по пояс в воде или липкой грязи. Множество раз сильные потоки чудом не смывали их вниз, в бездну. Наконец путешественники попали в сухой горизонтальный туннель. Его потолок терялся где-то наверху, и они смогли идти дальше, выпрямившись в полный рост среди сталактитов, возникающих словно из пустоты и напоминающих гигантские сосульки. Тут и там из пола торчали сталагмиты, похожие на острые зубы диковинного чудовища, в пасти которого оказались путники. Они старались продвигаться среди скалистых выступов как можно осторожнее, и все же Грунтор получил несколько довольно чувствительных ран, когда пару раз налетел на неожиданно возникшее на пути препятствие. Вскоре путники оказались в пещере, где вдоль стены свисал длинный, тонкий сталактит. Акмед осторожно прошел мимо него, стараясь не задеть, — ему совсем не понравилось новое препятствие. Однако когда около сталактита оказалась Рапсодия, пещеру неожиданно озарила яркая вспышка света. Разлившееся вокруг сияние слегка приглушали темные стены, и тем не менее трое путников невольно прикрыли глаза. Они привыкли к сумраку подземелья, и потому даже тусклое свечение причиняло глазам почти невыносимую боль. Грунтор громко выругался на языке болгов. Рапсодия с трудом дотянулась до сверкающего камня и прикоснулась к нему рукой. В отличие от других сталактитов, мимо которых они проходили, этот висел под углом к стене. Как только девушка до него дотронулась, часть скалы обвалилась и осколки посыпались на пол. А в следующее мгновение на волю вырвался ослепительный луч света, который заставил всех троих снова вскрикнуть от боли и прикрыть глаза руками. — Что это? — послышался резкий голос Акмеда. Рапсодия осторожно посмотрела сквозь пальцы. Кончик сталактита горел, точно раскаленное железо, а по всей его длине метались языки пламени. Несколько секунд девушка изумленно разглядывала его, а потом снова протянула к нему руку. Когда ее пальцы приблизились к огню, он разгорелся еще сильнее. Рапсодия сделала шаг назад, и пламя успокоилось, вернувшись внутрь сталактита. С той же уверенностью, что провела ее через огонь, Рапсодия принялась высвобождать сталактит из каменной оболочки, которая тут же, не рассыпаясь, упала на пол, открыв взгляду сияющий луч света, окутанный оранжевыми языками пламени. Рапсодия затаила дыхание. — Это меч, — прошептала она. Фирболги быстро переглянулись. Рапсодия оказалась права — на покрытой грязью стене висел сверкающий меч, клинок которого украшали замысловатые рисунки и окутывал сине-голубой огонь. — Вытащить смогешь, мисси? — спросил Грунтор. — А ты уверен, что ей стоит это делать? — вмешался Акмед. — Не думаю, что сумею до него дотянуться, — ответила Рапсодия и принялась оглядываться по сторонам в поисках чего-нибудь, на что можно было бы встать. Грунтор опустился на одно колено и похлопал себя по могучей ляжке. — Забирайся, — предложил он и ухмыльнулся. Рапсодия улыбнулась ему в ответ, положила одну руку на громадное плечо и забралась на колено фирболга. Она дотянулась до верхней части «сталактита», схватила его за то место, где он соединялся со стеной, и изо всех сил потянула на себя. Меч мгновенно оказался у нее в руках, словно висел на тоненькой ниточке, и она бы обязательно упала, если бы Грунтор не успел ее подхватить. Рапсодия уселась на колено великана, точно на стул, держа меч так, чтобы спутники смогли рассмотреть диковинное оружие. Под покрывалом мерцающего света и огня прятался изящный легкий клинок, украшенный сложными рунами. Поразительной красоты рукоять, сделанная из такого же серебристого металла, что и клинок, заканчивалась звездой. Внутри нее когда-то находился камень, который кто-то вытащил. Рапсодия держала в руках ослепительно сияющий меч, который не причинял ей никакого вреда. Акмед снял перчатку, поднес к нему палец и тут же отдернул руку. — Ою кажется, мечу герцогиня понравилась, — сказал Грунтор. — Ну и вкусы у него! — проворчал Акмед, на лице которого появилось некоторое подобие улыбки, и Рапсодия рассмеялась. — Похоже, нужно было сразу сбить парочку этих висючих штук, глядишь, нашли бы еще чего стоящее. Ою кажется, ты получила отличный меч, твоя светлость. Надеюсь, не посрамишь своего учителя. — Попрактикуемся в следующий раз, когда туннель станет пошире, — пообещала Рапсодия, протягивая Грунтору меч, который он ей одолжил. — Спасибо, что дал мне Люси. — Возможно, мне не следует этого говорить, но у меня сложилось впечатление, что мы подошли к концу Корня, — едва слышно проговорил Акмед. — Твое мнение, Грунтор? — Ну, с тех пор как мы залезли в эту вонючую дыру, мы ни разу не подбирались к поверхности так близко, — ответил великан, оглядываясь по сторонам. — Кто знает, может, скоро удастся глотнуть свежего воздуха? — Звучит утешительно, — заметила Рапсодия, которая не могла отвести глаз от меча. Обрывки каких-то непонятных, далеких образов возникли у нее в голове, но Певица не понимала, что они означают. Она на мгновение прикрыла глаза, и образы исчезли. Акмед наклонился и поднял черный каменный футляр, в котором прятался меч. — Пока не найдешь чего-нибудь получше, это сойдет за ножны. Он поднял маленький кусочек камня и бросил его внутрь импровизированных ножен, чтобы прикрыть дырку, которую сделала Рапсодия, когда снимала меч. Рапсодия вложила оружие в «ножны», и туннель погрузился в темноту. — Хотите, буду освещать дорогу? — Нет, пока не нужно, — ответил Акмед. — Пошли дальше, я хочу посмотреть, куда ведет этот корень. — Поверхность совсем близко, я знаю. Они ползли вперед бесконечно долго. Трещины в скалах становились все уже и вскоре превратились в лазы, похожие на норы, куда с трудом мог бы протиснуться крупный зверь. Грунтор несколько раз застревал, и Рапсодии с Акмедом приходилось его вытаскивать. Услыхав слова Акмеда, Рапсодия почувствовала, как сердце радостно забилось у нее в груди. Она так долго сражалась с боязнью задохнуться, что ей казалось, будто еще немного — и она потеряет всякую связь с реальностью. Она подползла к Акмеду. Тот перекатился на спину и снял тонкую перчатку. Провел рукой по каменистому потолку у себя над головой, потом по стенам, безмолвно отдаваясь древней памяти своей крови. «Ткань Земли здесь совсем истончилась». Он с трудом повернулся к Рапсодии и сказал: — Вытащи меч, мне нужен свет. Девушка тоже легла на спину, вынула меч из ножен и осторожно протянула его Акмеду рукоятью вперед. Акмед поднял меч над головой и, словно пылающий факел, поднес его к стене. Другой рукой он ощупывал туннель, осторожно продвигаясь вперед. Неожиданно дракианин поднес оружие к лицу и в его сиянии принялся изучать рукоять. Глаза у него засверкали. — Боги! — прошептал он наконец. — Что случилось? — испуганно спросила Рапсодия. Она почувствовала, как Грунтор продвинулся вперед и теперь касался головой ее ног. — Звездный Горн, — сказал Акмед чуть громче, и Грунтор недоверчиво фыркнул. — Что? — спросила Рапсодия, которая едва справлялась с охватившим ее страхом. — Что это значит? — Ты уверен, сэр? — спросил Грунтор. — Абсолютно. — О чем вы говорите? — заорала Рапсодия, и звук собственного истеричного голоса испугал ее. Акмед швырнул меч на пол туннеля и, обхватив голову руками, принялся непристойно ругаться на языке болгов. Грунтор обреченно вздохнул и немного отодвинулся в сторону. А потом смущенно погладил Рапсодию по ноге. — Это знаменитый меч, он с Острова, герцогиня, — мрачно пояснил он. — Ты имеешь в виду Серендаир? Точно? — Да, — рявкнул Акмед. — Это совершенно точно, хотя я не имею ни малейшего представления о том, почему он охвачен огнем. Сияние звездного света по-прежнему никуда не исчезло, и руны на рукояти. Ты нашла Звездный Горн, можешь не сомневаться. — Значит... — Мы вернулись на то место, откуда начали наш путь. Могли бы вообще спокойно сидеть на месте. Рапсодия попыталась понять, почему болгов охватило такое отчаяние. В отличие от них она ликовала: они ведь возвратились домой! Получилось как-то странно... но путники, наверное, где-то повернули назад и потому снова подошли к тому месту, откуда двинулись в путь. Девушку переполняла такая радость, что она больше не злилась из-за потерянного времени и мучительных блужданий под землей, оказавшихся совершенно бессмысленными. Она вернулась домой! Только это и было важно. — Нужно выбираться отсюда, — сказала она. — Нам нельзя останавливаться. Акмед вздохнул: — Туннель кончается здесь. Дальше идти некуда. Рапсодия похолодела: — И как же мы выберемся наружу? — Думаю, при помощи ключа. — У нас нет ключа, разве ты забыл? — выкрикнула девушка, уже едва держа себя в руках. — Он исчез, когда закрылась дверь в Сагию. — Ты такая доверчивая! — Акмед вытащил руку из-за спины, сделал пальцами замысловатый финт, и Рапсодия увидела черный костяной ключ, который, впрочем, не сиял, как прежде. Рапсодия побледнела. — Ах ты, вонючий ублюдок! — выкрикнула она. Грунтор быстро схватил ее за плечи, совершенно верно предположив, что последует за сердитыми словами. Она отчаянно и безнадежно пыталась высвободиться из рук великана, нанося удары по воздуху. — Ты ублюдок... лживый... грязный... бессовестный... ублюдок! — Строго говоря, ты совершенно права, но я полагаю, нет никакой необходимости оскорблять мою мать. Акмед снова провел рукой по потолку, не обращая внимания на бушующую у него за спиной Рапсодию. Его пальцы нащупали прореху в ткани Вселенной, тонкое метафизическое отверстие, находящееся прямо над ним. Он вставил ключ. Точнее, попытался это сделать. И... Ничего не произошло. Громкий стук эхом разнесся по туннелю, когда ключ соприкоснулся с камнем. Акмед предпринял новую попытку, по-прежнему безуспешную. Он в ярости швырнул ключ на пол, откинулся на спину и снова принялся сыпать проклятиями. Рапсодия тут же перестала на него злиться. — Что случилось? — Не получается. — Что?! — Открыть дверь не получается, — тихо повторил Акмед. — Думаю, не только нас изменил огонь. Он снова пощупал потолок рукой, и в его сознании возникла картина, рожденная тем чувством направления, которое вело их до сих пор вперед, — словно Акмед промчался сквозь скалу, несколько слоев земли, глины, сухой травы и снега и выбрался на солнечный свет. Он громко вскрикнул от боли и закрыл глаза. — Что с тобой? — протянув к нему руку, спросила Рапсодия. — Не трогай меня. Со мной все в порядке, если не считать того, что я вернулся туда, откуда начал путь, и оказался в ловушке, из которой нет выхода. Боги, наверное, ужасно сейчас веселятся. — До земли далеко будет, сэр? — Не знаю. Несколько сотен футов. Тихонько кряхтя — протестовали затекшие мышцы, — Грунтор вытянулся на полу туннеля. — И всего-то? Будьте такие любезные, отползите в сторонку, Ой немного поработает. Рапсодия подобрала под себя колени и с трудом повернулась, чтобы на него взглянуть. — Грунтор, ты что, плохо слышишь? Он сказал, что мы застряли в нескольких сотнях футов под землей. — Ну и нечего время попусту терять. Хочешь предложить что-нибудь получше, твоя милость? Не мешай, отползи в сторонку. Рапсодия удивленно уставилась на него, а он извлек из своего арсенала небольшую лопатку, известную под простым именем Копалка. Тогда девушка подняла с пола свой меч и попыталась освободить место для Грунтора. Акмед последовал за ней. — Ты понимаешь, что собираешься сделать, Грунтор? — ужасно нервничая, спросила Рапсодия, устроившись в небольшой естественной нише в стене туннеля. — Ни капелюшки. Рапсодия удивленно заморгала и перевела взгляд на Акмеда, который молча пожал плечами. Грунтор лег на пол и, взяв лопатку в обе руки, изо всех сил ударил по камню. Полетели искры, однако больше ничего не произошло. Тогда Грунтор нанес еще один удар — ему удалось отбить от массивной стены несколько осколков. Потом еще. И еще. Очень скоро его движения стали ритмичными и четкими — он вонзал маленькую Копалку в камень бесконечное число раз. Железо гнулось, но Грунтор не останавливался ни на секунду. Рапсодия и Акмед устроились в туннеле у него за спиной, убирая камни, которые отлетали от стены. — Если потолок свалится нам на голову, отличный получится конец всем нашим страданиям, — заявила Рапсодия, когда Акмед передал ей довольно большой кусок породы; ей пришлось кричать, чтобы он услышал ее за шумом, поднятым Грунтором. — Не свалится, — ответил дракианин, отворачиваясь, чтобы собрать новые осколки. — Но если хочешь, я могу попросить его копать прямо над нами. — Нет, спасибо, — поспешно ответила Рапсодия. В глазах Акмеда полыхал гнев. Рапсодия так и не поняла — иронизировал ли Акмед или же говорил вполне серьезно. Она опасалась, что последнее предположение ближе к истине. Прошло несколько часов, и спутникам Грунтора стало ясно, что они не смогут его остановить. Когда они предлагали ему прерваться и передохнуть, великан даже не слышал их, словно вступил в схватку не на жизнь, а на смерть с самой Землей. Грунтор отказывался сдаться, даже если упорство означало для него гибель. Другой вывод, который сделали Акмед и Рапсодия, состоял в том, что Грунтор больше не был просто одержимым, — он постепенно становился частью самой Земли. Он все увереннее отыскивал крошечные трещины и неровности в гранитной поверхности и наносил по ним могучие удары — во все стороны летели крупные куски породы, а туннель наполнился несмолкаемым звоном железа и грохотом камня. Рапсодия, удивленно улыбаясь, наблюдала за его работой. «Грунтор, сильный и надежный, как сама Земля» — так она назвала его в своей песне, добавив эти черты к остальным. Теперь она видела, что была права... Последнее откровение, посетившее Акмеда и Рапсодию, заключалось в том, что, чем бы ни закончилась атака Грунтора на камень, они либо выйдут на поверхность, либо останутся здесь навсегда. Туннель, из которого они пришли, постепенно наполнялся глыбами, осколками и мелким мусором — плодами трудов Грунтора. Певица и дракианин ничего не сказали друг другу. Рапсодия оглянулась на кучи камня и заметила, что Акмед смотрит туда же. Они встретились глазами и улыбнулись, как матросы, которые цепляются за последний обломок разбитого бурей корабля. Грунтор остановился только один раз — затем, чтобы повернуть Копалку в другом направлении. И принялся откалывать куски стены, находившейся прямо перед ними. Он превратился в ювелира, который обладает внутренним зрением и интуитивно понимает, как именно следует обрабатывать данный камень. Чем дольше он работал, тем больше развивался его дар, дающий ему возможность заглянуть в самую душу Земли. Казалось, он замечает не только трещины в стене, но и то, куда они идут дальше, в глубину породы. Камень становился все мягче. Теперь Грунтору приходилось разбивать глыбы, которые он откалывал, — они стали такими большими, что помощники не могли сдвинуть их с места. Великан все глубже и глубже погружался в самого себя. Казалось, окружающий мир перестал для него существовать, он рассыпался вместе с прошлым и будущим. На свете существовали отныне только Грунтор и земля. А потом осталась только земля. Он чувствовал ее так, будто она была частью его существа. Во всей огромной Вселенной ничего не осталось, только глина, земля и камень. А потом исчез и камень. Когда Грунтор выбрался на поверхность, на воздух, он некоторое время не мог поверить тому, что произошло. Ветер жалил его свежестью, и это чувство почему-то наполнило великана печалью. Кровь, которая ревущим потоком мчалась по его венам, постепенно замедлила свой бег, и он почувствовал головокружение. Он сделал шаг вперед, в темноту, новую, совсем не такую, которая окружала их под землей, споткнулся и упал лицом вниз. Земля, всего мгновение назад ласково обнимавшая его и дарившая тепло своей любви, словно забыла о нем и стала холодной и беспощадной. Рапсодия выбралась вслед за ним в промозглую зимнюю ночь. Певица подскочила к великану, схватила за плечи, принялась испуганно трясти. — Грунтор, что с тобой? Он едва заметно кивнул, желая успокоить ее. Ощущение, что его оторвали от земной груди, лишили ее тепла и отдали на растерзание ледяному ветру, казалось ему хуже смерти. Грунтор встал на четвереньки, чувствуя, как отчаянно болят ладони и кончики пальцев, которых коснулся снег. Увидев, что великан поднимается на ноги, Рапсодия с облегчением вздохнула и только после этого огляделась по сторонам. Ей казалось, что она попала в райские кущи. Чистый, сладостный воздух, которым она дышала, был пронизан светом восковой луны. Они стояли на поляне, в ночном лесу. Была зима. Рапсодия рассмеялась и обернулась как раз в тот момент, когда из ямы выбрался Акмед. Она снова засмеялась, а затем, не в силах сдержать слезы радости, упала на землю и принялась валяться в снегу. Грунтор невидящим взглядом уставился куда-то вдаль. По мере того как он медленно возвращался в реальный мир, его янтарные глаза постепенно прояснялись. Акмед оглянулся на Рапсодию и замер. Их заложница, женщина, которую они взяли с собой и которой сохранили жизнь лишь по одной причине: Акмед предполагал, что она может ему понадобиться, чтобы вернуть старое имя, — женщина, ставшая причиной перемен в его жизни, бессвязно лепетала, словно лишилась рассудка, набирала снег целыми пригоршнями и разбрасывала в разные стороны. Неожиданно Акмед почувствовал приступ тошноты. Если они вернулись назад, в Серендаир, — значит, он лишился своего врожденного дара. Вместо биения миллионов сердец, звука, который сопровождал его всю жизнь, его окружала непривычная тишина. Он слышал только успокаивающийся пульс Грунтора и радостное ликование Рапсодии, словно в мире, кроме них троих, не осталось ни одного живого существа. Рапсодия задыхалась, но все равно не могла успокоиться и продолжала радостно смеяться. Ее голос звонким эхом разносился по безмолвному лесу. Акмед быстро огляделся но сторонам, потом подошел к Певице, схватил ее за руку и резко поставил на ноги. Счастливое ликование на ее лице тут же сменилось изумлением. — Хватит! Успокойся и помолчи немного! Рапсодия смотрела на него несколько мгновений, потом вырвала руку и нахмурилась. — Сам заткнись, — проворчала она, отошла в сторону и подняла глаза к небу, затянутому кружевом голых веток и усыпанному мерцающими звездами. Звезды погасили ее гнев, и она быстро направилась к краю поляны. Но тут Акмед снова схватил ее за руку: — Подожди. Она сердито отстранилась: — Не трогай меня. — Прежде чем ты нас покинешь, — не обращая внимания на ее слова, сказал дракианин, — нужно решить, что делать дальше. Мы не имеем ни малейшего представления о том, где оказались и кто здесь живет. Рапсодия продолжала хмуриться, хотя понимала, что он прав. — Далеко я не уйду, — проговорила она. — Мне нужно увидеть звезды. И не пытайся меня остановить. Акмед заглянул ей в лицо. Как же она изменилась!.. Девушка, что вместе с ними входила в лиринский лес целую вечность назад, исчезла. Кроме физического совершенства, подаренного ей огнем, она обрела уверенность в себе и притягательную силу, какой ему встречать еще не приходилось. — Хорошо. Будь осторожна, — сказал он. Рапсодия подождала, когда он пропадет из вида, затем постаралась освободиться от паутины ужаса, который окутывал ее сознание, пока она находилась под землей. У нее над головой, словно сверкающие кусочки небесной души, сияли звезды. Она не заметила, как на глаза навернулись запретные слезы, но, не успев пролиться, замерзли на щеках, точно драгоценные камни. Медленно, словно во сне, Рапсодия достала древний меч, найденный в утробе Земли. Языки пламени метались вдоль клинка, обнимая его, но не нагревая холодную рукоять. Затем, точно повинуясь приказу, который могла услышать только она, девушка подняла меч над головой. Вместо того чтобы поглотить свет звезд, его сияние сделало их еще ярче. Впрочем, возможно, дело было в непролитых слезах, застилавших глаза Певицы. Рапсодия открыла рот, но не смогла издать ни звука. Она сделала глубокий вдох, прогоняя боль, которая поднялась из самых глубин ее души, и запела вечернее посвящение звездам, песнь Серен, именем которой был назван Остров, — звезды ее родины. Сладостная мелодия устремилась в ночное небо, и ее тут же подхватил ветер, играющий лохматыми облаками, окружавшими звезды. Далеко на юге, в самом сердце другого леса, другая лиринка пробудилась, почувствовав отзвуки песни Рапсодии, — отзвуки, укрытые от нее ушедшими годами. «Меч вернулся», — подумала она, но ветер принес ей что-то еще. В голосе ветра звучала тоска, которой она не понимала, но которую слышала и раньше. Печаль, такая знакомая и одновременно необъяснимая. Ощущение промелькнуло, словно тень на лике луны, и исчезло. Глядя на дыру, из которой они выбрались, Грунтор медленно приходил в себя. Его связь с землей, такая надежная и успокаивающая, проникала через ноги, согревала душу. Каждую клеточку его тела, каждую мышцу наполняли усталость и боль, каких он до сих пор не знал. Даже когда они с Акмедом бежали от демона, было легче. Великан пошевелил руками. Ему предстояло еще одно дело, прежде чем он мог позволить себе провалиться в сон. Грунтор закрыл глаза и ласково провел рукой по краям отверстия, ощущая силу и слабость земли. Собрав всю свою волю, он нанес могучие удары по нескольким точкам, где, он знал, она была уязвимее всего. Вход в тоннель исчез. Только после этого великан медленно опустился на колени и замер. — Пути назад нет, — проговорил Акмед, стоявший у него за спиной. Грунтор посмотрел на него и ухмыльнулся, казалось, из последних сил: — Ну, мы же с самого начала знали, что назад не вернемся. — Назад? — язвительно проговорил Акмед. — А мы никуда и не уходили. Грунтор положил голову на землю, укутанную снежным покрывалом, всем телом ощущая ее успокаивающий голос. — А вот и нет, сэр, — пробормотал он. — Мы на другом краю света. Не в силах больше сражаться с изнеможением, Грунтор провалился в глубокий сон, который принес ему полное понимание случившегося, рожденное неразрывной связью великана с землей. Спустя несколько мгновений Акмед услышал, как вскрикнула Рапсодия, которая увидела звезды и тоже все поняла. 16 ПЕРЕД САМЫМ РАССВЕТОМ ветер усилился и принялся швырять в лицо Рапсодии крошечные колючие крупинки льда. Она мгновенно проснулась и села. Сон оказался явью — она на воле! Ночью воздух стал холоднее, небо полностью очистилось от туч. Звезды медленно гасли, словно не хотели покидать небосклон. Приближался рассвет, который нес с собой прозрачное сиреневое сияние, едва различимое сквозь деревья. Кто-то из спутников накрыл девушку грубым армейским одеялом. Под такими одеялами они безуспешно пытались согреться, когда ночевали под землей. Рапсодия лежала рядом с Грунтором, в зарослях густого кустарника, защищавшего их от пронизывающего ветра. Неподалеку весело трещал огонь и жарился надетый на вертел кролик. Грунтор до сих пор еще не пришел в себя. Акмед устроился на голых ветках форсатии и молча наблюдал за девушкой. Он кивнул, когда Рапсодия сбросила одеяло, и она невольно улыбнулась ему в ответ. Затем повернулась к храпящей рядом горе. Казалось, после своих героических усилий Грунтор нисколько не пострадал. — Он в порядке, — сказал Акмед. — Хорошо, — ответила Рапсодия и осторожно поднялась на ноги. Все мышцы у нее затекли, и она чувствовала себя разбитой и старой — хотя представления не имела, сколько ей теперь лет. — Я отойду ненадолго. Она направилась на восток, радуясь тому, что снова может определять направление, и нашла небольшую полянку, откуда открывался прекрасный вид на светлеющее небо. Как и вечером, она достала меч, не переставая восхищаться тем, что его рукоять остается холодной, хотя языки пламени, ласкающие сталь, сияют ярче, чем костер, разведенный Акмедом. Едва различимые розовые и пурпурные тени коснулись огненного оружия, перекрасив его сверкающий наряд в цвета рассвета. Рапсодия чувствовала на лице тепло и не могла отвести от клинка глаз, завороженная этой красотой. Акмед назвал его Звездный Горн. В имени меча звучала музыка — словно зов трубы на рассвете. Рапсодия подняла клинок над головой, закрыла глаза и запела гимн заре, торжественную песнь, которой народ ее матери прощался со звездами и приветствовал наступление дня. Она пела очень тихо, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания. И вдруг почувствовала, как в голове прояснилось и перед мысленным взором предстало сверкающее оружие. Она услышала его песню и с удивлением обнаружила, что мелодия немного изменилась, чтобы звучать в унисон с ее утренней молитвой. Рапсодия ощутила такую могучую силу, что от удивления и ужаса уронила меч в снег. Впрочем, она тотчас открыла глаза и, задыхаясь, быстро подняла чудесное оружие. Снег не погасил его сияния — более того, снова оказавшись у нее в руках, меч засверкал еще ярче. Рапсодия убрала его в ножны и вернулась в лагерь как раз в тот момент, когда начал просыпаться Грунтор. Акмед внимательно наблюдал за Рапсодией, которая стояла на небольшом возвышении и смотрела в небо, светлеющее на востоке. Ее фигурка отбрасывала крошечную, хрупкую тень. Первый луч света, возникший на горизонте, коснулся ее волос, и они вспыхнули золотым ореолом, ярким и теплым, словно само солнце. Мерцающее золото волос окутывало прекрасное лицо, изумрудные глаза сияли в утреннем свете. Рапсодию пронизывала такая сила, какой Акмеду до сих пор ощущать не доводилось, — сила, рожденная огнем, сквозь который она прошла. Привязав его к себе песней, она впитала часть его могущества, и сейчас в ее душе полыхал настойчивый зов пламени, гипнотический, подчиняющий себе все вокруг. Акмед вдруг понял, что не может отвести от нее взгляда. Огонь превратил ее в совершенство, одарив неземной, нечеловеческой красотой. Последствия этих перемен завораживали Акмеда — его всегда интересовало, каким образом можно получить дополнительное могущество. Закончив молитву, Рапсодия вернулась и наклонилась над Грунтором, который пытался проснуться, отчаянно сражаясь с усталостью и болью, сковавшими все его тело. Рапсодия положила руку ему на плечо и тихонько пропела: Проснись скорей, малыш, довольно спать, Пусть солнышко в твои заглянет глазки, Ведь светлый день зовет тебя играть. Не открывая глаз, Грунтор расплылся в счастливой улыбке, услышав сереннскую детскую песенку. Потом он разлепил веки пальцами и с жалобным стоном сел. — Ой унюхал еду, — заявил он и обхватил Рапсодию своей ручищей. — Надеюсь, ты имеешь в виду кролика, — заметила Рапсодия, бросив взгляд на костер. — Ясное дело. — С тобой всегда нужно держаться настороже, особенно учитывая, какие у тебя сильные лапы. Как ты себя чувствуешь? — Лучше всех, мисси, — весело рассмеявшись, ответил великан. — Ою здесь больше нравится, чем там, в черном брюхе. — Его огромные глаза остановились на девушке. — Герцогиня, что у тебя с волосами? — А ты не знаешь? Я измазала их грязью и не расчесывала целую вечность. Тебе они нравятся? — Она расхохоталась и, кокетливо на него взглянув, попыталась взбить волосы. — Если по правде, очень. Ой считает, тебе грязь идет. Может, другим женщинам стоит тоже попробовать? Рапсодия подтолкнула его в бок и направилась к костру. При ее приближении огонь вдруг с оглушительным ревом взвился к небу, и мясо мгновенно обгорело по краям. — Мне кажется, он уже готов, Акмед. Еще немного — и наш кролик превратится в угли. Эй, Грунтор, одолжи мне Миротворца на минутку. Грунтор вытащил пику и передал Рапсодии. Не задумываясь о том, что делает, она засунула руку прямо в огонь, нацепила тушку кролика на острый конец пики, затем вытащила руку из костра и отдала пику Акмеду. — Во дает! — присвистнул Грунтор. — Что? — Как рука? — спросил Акмед у Рапсодии, которая удивленно смотрела на Грунтора. — Отлично. А что с ней должно было случиться? — Ну, судя по тому, что ты сделала мгновение назад, она должна была сильно обгореть. Рапсодия пожала плечами: — Огонь совсем не такой горячий. Да и руку я там держала всего секундочку. Ну, будешь делить кролика? Грунтор проголодался, а я лично заинтересована в том, чтобы он всегда был сыт. Акмед отдал половину кролика Грунтору, а остальное разделил между собой и девушкой. Они ели молча. Акмед и Грунтор с изумлением наблюдали за тем, как Рапсодия поглощает свою порцию. За то время, что они ее знали, она редко ела мясо. Может быть, сейчас ей просто захотелось чего-нибудь посущественнее? Когда закончили завтрак и собрали вещи, Акмед принялся забрасывать костер снегом, а Рапсодия поднялась на ноги, огляделась по сторонам и надела свой заплечный мешок. — Ну, и что будем делать? Акмед поднял голову и ехидно поинтересовался: — Мне кажется, ты знаешь, куда нужно идти. — Ну, здесь я оставаться не собираюсь. Прежде всего, я намерена отыскать ближайшее поселение, а оттуда добраться до какого-нибудь порта. — Значит, решила вернуться назад? — Естественно. Я бы никогда с вами не пошла, будь у меня выбор. Она решительно тряхнула головой, но спутники заметили, как дрогнули у нее губы. Никто из них не знал, сколько времени они блуждали под землей. Иногда им казалось, будто прошел целый век, хотя в это верилось с трудом — ведь внешне они практически не изменились. Может статься, ее друзья и родные умерли за время путешествия. Это всегда казалось Рапсодии вероятным, но она не позволяла себе думать об этом там, под землей, когда они ползали по корням Сагии. Иначе бы она просто не смогла идти вперед. — Хорошо, — сказал Акмед. — Я считаю, это разумно. Мы с Грунтором проводим тебя до ближайшего крупного города. А там ты сама решишь, нужна ли тебе наша помощь, чтобы добраться до порта. Мы — твои должники. — Спасибо, — искренне ответила Рапсодия. — Мне будет спокойнее, если некоторое время мы продолжим путь вместе. — Но если ты пойдешь с нами, тебе придется следовать тем же правилам, которым подчиняемся мы. Болги, как правило, вынуждены соблюдать максимальную осторожность... Она кивнула. — В таком случае, начнем с языка. Разговаривать будем только на болгише. Ты его уже прилично знаешь. На Серендаире есть несколько крупных портов. Ни люди, ни лирины, которые там живут, не говорят на нашем языке. — Прекрасно, — ответила Рапсодия на болгише, и Грунтор рассмеялся. — На самом деле ты сказала, что «кое-кто» справился со своей работой, — объяснил сержант. — Нужно время, чтобы научиться правильно употреблять идиомы чужого языка, — пожав плечами, заметила Рапсодия. — В большинстве языков легко вычленить основу, если она у них четкая. Очень похоже на музыкальную грамоту. — Хорошо, если вопрос с языком решен, давайте обсудим стратегию, — продолжал Акмед. — Мы не имеем ни малейшего представления о том, где мы находимся и кто здесь живет. Совершенно очевидно одно: мы оказались не у одного из Корней-Близнецов Сагии. По-видимому, мы отклонились от стержневого корня, когда Грунтор начал копать. Вполне возможно, это даже к лучшему. Ведь нам известно, что Сагию охраняют. Скорее всего, где-нибудь поблизости есть люди, с которыми нам не стоит встречаться — по крайней мере, пока. Необходимо узнать как можно больше о них и данной местности, прежде чем они догадаются о нашем появлении. — Согласна, — сказала Рапсодия. Грунтор молча кивнул. — А когда мы все-таки вступим с ними в контакт, давайте постараемся не выдавать им никаких лишних сведений, пока не решим, что это можно сделать. Ради нашей общей безопасности. — Разумно — согласилась Певица. — И еще, Рапсодия, я считаю, что твой меч следует держать подальше от посторонних глаз до тех пор, пока не появится настоящая необходимость пустить его в дело. Ты получила в руки очень могущественный предмет. Я не имею ни малейшего представления о том, как он оказался здесь, на другом конце света, да еще спрятанный под землей. Сомневаюсь, что это к добру. — Понятно. Теперь мы можем отправляться? Чем скорее мы выберемся на дорогу, тем скорее попадем в порт. — От нетерпения Рапсодия не могла устоять на месте. Акмед и Грунтор обменялись быстрыми взглядами. Вот что у них имелось с лихвой, так это — время. Потрясающее ощущение! Через час Рапсодия начала дрожать. Когда они покидали Истон, стояло лето и она была одета соответственно сезону. Теперь ее и без того легкая одежда превратилась в лохмотья. Девушка надеялась, что они пойдут быстро и она сможет согреться, однако среди голых деревьев разгуливал ледяной ветер, и она замерзла так, как ни разу не мерзла под землей. Несмотря на постоянную сырость, в самом сердце Земли, как правило, было сравнительно тепло. Здесь же, на поверхности, стоял такой холод, что Рапсодия едва держалась на ногах. — Эй, мисси, подожди-ка минутку! — скомандовал Грунтор. Он развернул два одеяла, под которыми они спали ночью, — самое ценное, что у них имелось, — затем вытащил Люси и быстрым движением прорезал посередине каждого одеяла по дыре. Бросил одно Акмеду, который просунул голову в отверстие и завернулся в него, как в плащ. Другое одеяло великан отдал Рапсодии. Когда девушка последовала примеру Акмеда, Грунтор расхохотался — импровизированный плащ оказался ей велик и даже прикрывал запястья. — Надеюсь, тебе не придется в нем сражаться, — весело заметил Акмед. — Я тоже на это надеюсь, — ответила Рапсодия. — Учитывая, какой у меня меч, я легко подожгу себя и превращусь в пылающий факел. — Зато согреешься, точно? — заметил Грунтор, и они снова тронулись в путь. Кое-где снега намело довольно много, но Акмеду, казалось, достаточно было одного взгляда, чтобы выбрать наиболее удобную тропинку, — словно в голове у него была карта, которой он следовал. У Рапсодии сложилось впечатление, что Грунтор тоже наделен каким-то особым пониманием земли. Он знал, в каких местах снег присыпал трещины, а где — далеко впереди — поджидают колючий кустарник и бурелом, которые лучше обойти. Время от времени он указывал на препятствия Акмеду, и тот менял направление движения, чтобы не попасть в западню снежного обвала. Оказавшись на незнакомой территории, двое друзей вели себя так, будто бывали тут уже много раз. В середине дня небо начало темнеть, и девушка заметила, что даже для середины зимы день здесь небывало короткий. Она слышала, что в южных районах Серендаира зимой темнеет очень рано, а рассвет наступает поздно. Когда она была ребенком, дед рассказывал ей, что есть несколько маленьких островов, расположенных далеко на юге, и ночь там тянется долго-долго. И Рапсодия решила, что они оказались в южных краях, где зимняя ночь кажется бесконечной, зато летом дни благословенно долгие. Она уже собралась поделиться своими соображениями, когда Грунтор предложил повернуть, и в результате они приблизились к узкой дороге, уходящей на север. На ее солидный возраст указывали громадные дубы и ясени, растущие по обочине. Их ветви сплетались высоко над головами путников, создавая ощущение сводов древнего храма. Впрочем, дорога оказалась в прекрасном состоянии. Тут и там виднелись следы от колес. Снег по краям превратился в замерзшую бурую жижу. Несколько мгновений путники молча смотрели на дорогу. — Похоже, мы тут не одни, — заметил наконец Акмед, и Рапсодию охватило ликование при мысли о том, что такая дорога может привести их к городу. Пусть даже этот городок расположен далеко от порта. Она обязательно доберется туда, куда нужно. Впрочем, девушка довольно быстро погрустнела, сообразив, что люди, которым дорога принадлежит, совсем не обязательно отнесутся к незнакомцам доброжелательно. Да и сам городок может находиться в тысячах миль от моря. Однако это было уже кое-что — начало пути домой, в Серендаир. Через несколько часов Акмед резко остановился. — Что такое? — спросила Рапсодия, но короткое движение рукой тут же заставило ее замолкнуть. Дракианин уловил шум. Звук возник вне пределов его телесного слуха. Перед мысленным взором появилась картина места, где они остановились; прошло мгновение, и видение изменилось. Он мысленно мчался вперед по дороге на невероятной, все увеличивающейся скорости. Деревья превратились в одно сплошное серое пятно, он едва удерживал равновесие, балансируя на неожиданных поворотах. Природа наградила Акмеда противоестественным чувством направления, которое оказалось очень кстати в подземном путешествии. Тот факт, что они нашли Звездный Горн, озадачил дракианина, и он знал, что ему еще придется заняться разгадкой этого необычного подарка. После того как он прошел сквозь огонь, его способность находить правильную дорогу стала почти беспредельной. Грунтор быстро протянул руку и схватил Акмеда за плечо, чтобы удержать на ногах. — Ты в порядке, сэр? Дракианин кивнул, наклонился и, положив руки на колени, опустил голову, чтобы вернуть себе ощущение равновесия. — Все, как тогда, на Корне? Акмед снова кивнул: — К нам приближается стадо животных. Немного дальше есть хижина с соломенной крышей. За ней дорога превращается в две, уходящие в разные стороны... А потом видение исчезло. Мой новый дар, наверное, может оказаться очень полезным, но к нему придется привыкать. Через некоторое время издалека донеслись крики животных. Грунтор уверенно повел своих спутников к лощине, прикрытой высокими снежными сугробами, где можно было надежно спрятаться и откуда, с другой стороны, отлично просматривалась дорога. Они присели за обледеневшим стволом поваленного дерева и стали ждать. Акмед снял со спины квеллан и приготовился в случае необходимости пустить его в дело. Затем он снова мысленно отправился вперед по дороге и увидел ребенка, который шагал рядом с животными; тогда Акмед попытался уловить ритм его сердца. Однако словно выстрелил впустую, словно отправил стрелу в «молоко»... Он искал и ничего не находил. На мгновение в глазах у него потемнело. Страхи оказались не напрасными — он лишился дара крови. Мысль о потере причинила боль, словно собственное оружие нанесло ему смертельное ранение. Его способность попадать в цель с немыслимого расстояния, чувствовать изменение ритма мира никуда не делась, но перестала быть такой сильной, как прежде. Если раньше он слышал биение миллионов сердец, то сейчас его окутывала относительная тишина, которую нарушал лишь яростный, гулкий пульс Грунтора и медленный, ровный — Рапсодии. Связь Акмеда с биением сердца жертвы порвалась — это стало платой за обретенную свободу. Акмеду казалось, что уж лучше ему было остаться слепым или калекой. Он вдруг с пронзительной ясностью осознал значение случившегося, и к горлу подкатил отвратительный ком. Между тем на дороге появилось стадо. Лохматые приземистые животные с большими крутыми рогами шумно топали мимо спрятавшихся путешественников. Животных погонял длинным гибким кнутом мальчишка-подросток в простой крестьянской одежде. Он насвистывал довольно странный мотив — такого Рапсодия до сих пор никогда не слышала. Рядом с мальчишкой бежала черно-белая собака, совсем такая же, как у отца Рапсодии, когда она сама была ребенком. Певица повернулась к Грунтору и кивком показала на мальчишку, но великан только покачал головой. Рапсодия снова принялась разглядывать пастуха и его стадо, пока они не скрылись из вида. Как только дорога опустела, она взглянула на Акмеда. Его лицо почти полностью скрывалось в тени, но девушка заметила на нем выражение, похожее на отчаяние. — Что случилось? Дракианин ничего не ответил, однако Грунтор сразу понял, в чем дело. Фирболги уже обсуждали возможные последствия того, что Акмед покинул Остров. Когда он был Братом, его дар имел непосредственную тесную связь с Островом, поскольку первые представители его народа родились именно там. «Дитя крови, — так сказал о себе дракианин, — Брат всех людей, не связанный родственными узами ни с кем». Лицо друга было таким, что Грунтор сразу понял: произошло то, чего они опасались с самого начала. Связь разорвана, дар крови утерян. Акмед больше никому не Брат. Великан положил руку на плечо дракианина. Наемный убийца молча пожал плечами и, снова проверив дорогу, зашагал вперед. Они подошли к ферме, которую Акмед уже видел своим мысленным взором. Здесь был сарай для скота, простая хижина и маленький садик, разбитый на клочке земли, отвоеванном у леса. Над дверью Рапсодия разглядела знак, отгоняющий злых духов, — такие она видела всю свою жизнь. Если здешний рисунок не отличался от тех, что были приняты в Серендаире, — а на первый взгляд он показался девушке точно таким же, — то предназначался он для того, чтобы защитить обитателей дома от огня и болезней. Рапсодия рассказала Акмеду и Грунтору о своем открытии, и они спрятались, чтобы понаблюдать за домом. Из дома вышел мужчина. Потом появился мальчик, и они заговорили между собой, но никто из троих путников не понял ни единого слова. Крестьяне о чем-то беседовали, загоняя животных в сарай, а когда дело было сделано, вернулись в дом. — Вы узнали язык? — спросила девушка. Грунтор только плечами пожал. — Нет, но некоторые слова показались мне знакомыми, — сказал Акмед. — А ты что скажешь? — Не пойму. Не знаю, как это получше объяснить, но у языка та же тональность, что у нашего, только иной ритм и строение слов. — Может, все вы, люди, одинаково разговариваете? — предположил Грунтор и фыркнул. — Вполне возможно. Откуда нам знать?.. Ну что, постучимся и попросим приютить нас на ночь? Фирболги одновременно расхохотались. — Ой не думает, что так будет правильно, твоя светлость. — А что глупого в моем предложении? — возмущенно поинтересовалась Рапсодия. — Наш опыт подсказывает, — вздохнув, проговорил Акмед, — что фирболгов не очень приветливо встречают, когда мы стучим к кому-то в дверь. А вот тебя в дом вполне могут впустить. По правде говоря, не сомневаюсь, что ты получишь постель на ночь, но вряд ли она будет пустой. Надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду. Рапсодию передернуло, и Акмед рассмеялся: — На самом деле решать тебе. Я не знаю, насколько сильно ты соскучилась по теплой постельке. — Не настолько. И что вы предлагаете? — Ну, — начал Грунтор, — к северу отсюдова есть несколько ферм вроде этой. Если пойти на юг, будет деревня. Она не очень большая. Дальше дорога тянется довольно далеко, и никакого жилья. Но Ой вот что тебе скажет, дорогуша: в лесу, примерно в полумиле, имеется очень симпатичная ямка, укрытая упавшим деревом. Набросаем на него веток и сможем развести костер. Устроим себе внутри домик, который никто не увидит. Акмед и Рапсодия несколько мгновений молча на него смотрели. Затем переглянулись, и снова повернулись к сержанту: — А ты откуда это знаешь? — Знаю, и все. Ой так чувствует. 17 ОКАЗАЛОСЬ, что Грунтор чувствовал абсолютно безошибочно, словно описывал местность по карте. Наверное, пока он спал, земля нашептывала ему на ухо свои секреты. Он описал район, в котором они очутились, с самыми невероятными подробностями: например, сообщил, что их окружают холмы и скалы из глины и известняка, образовавшиеся здесь из-за сильных подземных толчков, происшедших на юге. Еще он чувствовал, что на много миль их окружают леса. Никто из людей, живших здесь, рубкой не занимался; расчищали только небольшие участки под огороды, чтобы прокормиться. Иногда вели меновую торговлю продуктами. Домашний скот в основном был лесных пород и зачастую выступал в качестве наиболее ходового товара, который местные жители обменивали на все необходимое. Грунтор пришел к такому выводу, заметив, что животных часто перегоняют по дорогам, ведущим на рынок. Чуть дальше на востоке находился маленький городок, практически не защищенный от нашествия врага. А еще там было Дерево. — Дерево? — спросила Рапсодия, не в силах сдержать волнение. — Корень- Близнец? — Ой так думает, — пожав плечами, ответил великан. — Отсюдова близко, немного на юг. Оно похоже на большое Дерево Лиринов, то, в которое мы забрались, только его корни повсюду. Будто сам лес — его часть. Рапсодия вытащила свой меч и поднесла к сырым веткам, которые собрала, в надежде немного их подсушить. — Моя мать так и говорила про Сагию. Она называла его Дуб Глубоких Корней. Я и не представляла себе, что это правда. Лирины считают, что Сагия связан со всеми живыми существами. Если неподалеку находится Корень-Близнец, значит, так и есть. — Ой ничего такого не знает, но это дерево связано со всем лесом. Будто Ой стоит на громадной равнине и видит его далеко-далеко, повсюду, хотя Ой не знал раньше, что оно здесь. Ты поняла? — Не очень, — призналась Рапсодия и принялась разжигать костер. Огонь занялся мгновенно и тут же принялся облизывать сырое дерево, словно оно до этого момента лежало в теплом сарае. — А я понял, — сказал Акмед. — Когда ты видишь вибрации мира, ты видишь их не бесконечно, но некоторые вещи кажутся особенно яркими, словно маяки. Они наделены особым могуществом и силой. Грунтор выпрямился и с интересом посмотрел на Акмеда. — Ты думаешь, Ой может видеть вибрации? — Нет. Судя по тому, как ты все описал, это скорее похоже на связь со стихией. Будто бы ты стал единым целым с землей. Будто ты знаешь то, что знает она. — Ну, похоже... Акмед подбросил в огонь несколько кусочков коры. — Древние серенны, первые жители Острова, обладали этим даром. Каждый из них был тесно связан с какой-нибудь из пяти стихий: земля, вода, воздух, огонь и эфир, материал, из которого сотворены звезды. Так они верили. — Фольклор, — проговорила Рапсодия. — Древние силы, истории про стихии. Акмед кивнул: — Возможно, пройдя вдоль Корня, каждый из нас приобрел связь с одной из стихий. Тогда становится понятна моя новая способность видеть дороги и тропы. Как только я научился находить верную дорогу, я стал видеть ее всю, до самого конца. Сначала это помогало нам под землей, а теперь я могу рассмотреть вообще любую дорогу, которая меня интересует. — Может быть, то, что мы находились так близко от источника огромного могущества, усилило твои врожденные способности, — заметила Рапсодия и положила рядом с костром еще несколько веток, чтобы они высохли. — Оба твоих новых дара имеют в своей основе стихию земли, но ведь именно из земли появились на свет фирболги, верно? — Да. — Думаю, в этом все и дело. А вот я не связана ни с какой из стихий. — Нет, Рапсодия, — фыркнув, заявил Акмед, — мне кажется, что пребывание под землей сказалось на тебе гораздо больше, чем на нас с Грунтором. — Он вытянул ноги к огню, чтобы согреться. — Это еще каким образом? — Ну, на случай если ты забыла, должен тебе напомнить, что ты регулярно согревала Грунтора своим телом по ночам, чтобы прогнать кошмары. Тебе снилось прошлое и будущее, ведь так? — Иногда, — не стала спорить с ним Рапсодия. — Но тут нет ничего необычного. Мне часто снятся такие сны. Она подтянула колени к подбородку и обхватила их руками, стараясь согреться. — Когда мы спали на Корне, мисси, кажется, они были гораздо страшнее, чем когда мы с тобой только познакомились, — заметил Грунтор. — Возможно, но причина может крыться в том, что мы оказались в ловушке под Деревом. Да и компания мне досталась необычная, что уж тут говорить, — это без обиды. — Такой дар называется предвидением — способностью видеть прошлое или будущее и улавливать образы и воспоминания, которые содержатся в определенном месте или предмете. С тобой подобное произошло раз или два, если я не ошибаюсь. — Да, но все Дающие Имя обладают даром предвидения — до определенной степени. Мы можем настроиться на какую-нибудь ноту, которая подхватывает вибрации. По крайней мере, время от времени. Это искусство. — Однако это не объясняет того, что происходит с огнем, — улыбнулся Акмед. Рапсодия бросила на него удивленный взгляд: — А что происходит с огнем? — Ты не заметила? — Конечно же, заметила, — сердито заявила Рапсодия. — Я его разожгла, болван! Акмед встал и протянул ей руку: — Иди сюда. Девушка неохотно позволила поднять себя на ноги. Акмед отвел ее в сторону и показал на большой плоский камень, торчащий из снега. — Сними ножны и положи их, — сказал он. Рапсодия сняла тонкие каменные ножны, в которых находился Звездный Горн, и осторожно положила их на камень. Затем повернулась к дракианину, изо всех сил стараясь сдержать охватившее ее раздражение. — Ну, и что дальше? — Посмотри на костер. — Я его вижу, — заявила Рапсодия. Дерево прекрасно разгорелось, пламя весело трещало, когда время от времени в него попадала сырая ветка. — Хорошо. А теперь медленно иди к нему. Раздражение уступило место любопытству, и Рапсодия двинулась в сторону костра, наблюдая за тем, как разгорается огонь, поднимаясь к небу, словно в попытке приветствовать ее. Изумрудные глаза Рапсодии загорелись от изумления: пламя с диким ревом рванулось вверх. Девушка отшатнулась, и огонь снова успокоился. — Боги, — прошептала она, чувствуя, как отчаянно забилось сердце в груди, — что происходит? — Дело в тебе, мисси, — сказал Грунтор. Его слова повергли Рапсодию в панику, и огонь тут же вырвался из костра, взвился вверх, едва не добравшись до веток, которые находились примерно в десяти футах над ними. Те, что Рапсодия бросила в костер несколько мгновений назад, тут же превратились в горячий пепел. — Вот видишь? — весело рассмеявшись, заметил великан. — Успокойся, не то спалишь мое уютное логово. Да и весь лес заодно. Рапсодия взглянула на него, а затем перевела глаза на полыхавший перед нею громадный костер. — Тихо! — приказала она, но огонь, чувствуя ее возбуждение, разгорался все сильнее. Тогда она сделала глубокий вдох и сосредоточилась, как делала это раньше, когда начинала играть какую-нибудь мелодию. Грозный пламень мгновенно угомонился, превратившись в весело потрескивающий уютный костерок. Рапсодия закрыла глаза и заставила себя успокоиться. Спустя мгновение, открыв их снова, она обнаружила, что костер стал совсем крошечным, размером с пламя свечи. Она расслабилась и выпустила огонь на свободу, наблюдая за тем, как он снова превратился в нормальный костер, вроде тех, что обычно разводят путники на привале. Затем подбросила еще веток вместо тех, что сожгла несколько секунд назад, и повернулась к Акмеду. — Ты думаешь, дело в мече? — спросила она. — Нет, но, возможно, именно по этой причине меч засветился, когда ты к нему прикоснулась. — Меч сиял до того, как я к нему прикоснулась. Он чуть не ослепил Грунтора. Грунтор погладил ее по спине: — Может, это он тебя звал, мисси. Он узнал в тебе родную стихию. Рапсодия вдруг отчаянно задрожала. — И вы считаете, что меч связал меня со стихией огня? — Я не знаю, — ответил Акмед. — Я вообще мало знаю про этот меч. И по- прежнему не понимаю, что он делает здесь, на этой стороне мира. И мне неизвестно, почему он так сияет. В тех рассказах, что я слышал, он сверкал светом звезд, а не пламенем. Я совершенно уверен в том, что твоя связь с огнем возникла в тот момент, когда ты при помощи песни провела нас через огненную стену в центре земли. Именно тогда каждый из нас изменился. А уж наши тела — определенно. — Может быть, огонь подготовил нас к переменам, — предположила Рапсодия. — Или дело в том, что мы питались Корнем. Я часто задавала себе вопрос, разумно ли употреблять в пищу нечто, обладающее таким могуществом. Вполне возможно, Корень нас изменил, сделал восприимчивыми к стихиям. Ты получил свой дар находить и видеть путь, пока мы бродили под землей. А Грунтор связал себя со стихией земли, когда пробивал для нас дорогу в скале. Я же — когда взяла в руки меч. — Нет, — настаивал Акмед. — Ты изменилась, когда прошла через огненную стену. Это было заметно. С тобой произошли ФИЗИЧЕСКИЕ перемены. — Чистая правда, мисси, — подтвердил Грунтор. — Ты совсем иначе выглядела, когда мы с тобой встретились. От этого разговора у Рапсодии разболелась голова. Девушка огляделась по сторонам и вдохнула резкий запах горящего дерева. К убежищу, которое соорудил для них Грунтор, подбиралась ночь. — Ну, я уже целую вечность не мылась, только и делала, что валялась в грязи... вряд ли кто-нибудь из нас сейчас выглядит привлекательным. Поверьте мне, вам тоже не стоит в ближайшее время показываться при дворе. — Вот в этом все и дело, — нетерпеливо проговорил Акмед. — Ты стала привлекательнее... нет, неверно! Ты потрясающе красива. На тебя невозможно не смотреть, ты испускаешь сияние, которое притягивает внимание. — Он повернулся к своему приятелю. — Ты еще не потерял сигнальное зеркало? Грунтор выпрямился, потянул к себе свой мешок и принялся рыться в нем. — Ясное дело, сэр, только ты все перепутал. Ой носит его не для того, чтобы сигналить. Ой любит причесываться. Рапсодия рассмеялась. Акмед взял из рук Грунтора маленький кусок серебристого металла и протянул Рапсодии. — Вот, сказал он. — Посмотри. Рапсодия осторожно приняла от него металлическое зеркало. Его края были заточены так старательно, что оно вполне могло сойти за бритву. В тускнеющем свете Рапсодия разглядела свое смутное отражение — лицо, перепачканное засохшей грязью, клочья грязных волос, слегка потемневших, как это обычно с ними происходило зимой. Губы потрескались и обветрились на морозе. Она с отвращением протянула зеркало его владельцу: — Очень смешно!.. Акмед не стал забирать у нее зеркало. Я не шучу, Рапсодия. Посмотри еще раз. Она тяжело вздохнула и снова поднесла зеркало к лицу. Но в грубом куске металла, да еще в наступающих сумерках, рассмотреть хоть что-нибудь было практически невозможно. Она видела розовые щеки — и больше ничего. Рапсодия пожала плечами, вернула зеркало Грунтору и улыбнулась. Ей показалось — она наконец сообразила, что они имеют в виду. — Неудивительно, что вы считаете меня привлекательной, — весело проговорила она. — Ведь я стала похожа на фирболга. Акмед и Грунтор переглянулись, подумав об одном и том же. «ОНА НЕ ПОНИМАЕТ — ЭТОГО ЕЙ НЕ ДАНО». Грунтор пожал плечами. Рапсодия соскребла ногтем пятнышко грязи со щеки. — Пожалуй, я завтра растоплю немного снега и попытаюсь отмыть лицо. Может быть, мне удастся избавиться от нескольких слоев грязи. — Поспи, — посоветовал ей Акмед. Когда она принялась устраиваться на ночь в крошечном убежище, едва заметная улыбка коснулась губ дракианина. Будет так же, как с огнем, — она сама увидит результат своего превращения. А произойдет это обязательно — рано или поздно. На следующее утро они остались в своей норе, наблюдая за жителями деревни. Для зимы день выдался неожиданно теплым. Возможно, должна была начаться оттепель. Жизнь в деревне кипела — крестьяне собирались группами, что-то обсуждали, обменивались мешками с зерном и какими-то кореньями. Рапсодия вспомнила, что теплая погода зимой обычно выманивала крестьян из домов и они отправлялись в Истон — больше чтобы пообщаться друг с другом, чем совершить какие-нибудь сделки. Путники обнаружили в их речи много слов, схожих с теми же понятиями в их родном языке: «зерно», «дерево», «женитьба»... Рапсодии, казалось, удалось уловить ритм языка, и чем больше она слушала, тем большее волнение ее охватывало. К полудню Акмед и Грунтор убедили девушку забраться поглубже в лес, чтобы обсудить ситуацию; они начали опасаться, что она выдаст их убежище. — Это разновидность нашего языка, я уверена, — сказала Рапсодия, когда они оказались достаточно далеко. — Основной ритм и интонации точно такие же, да и строение слов очень похоже. — Ну, на сереннском говорят моряки с торговых судов. Думаю, неудивительно, что здесь его тоже знают. Или местные крестьяне являются потомками поселенцев из колонии, которая находилась в тех же краях, откуда вышли люди, заселившие Серендаир во втором веке. Рапсодия кивнула: — Как бы там ни было, нам повезло. У нас появился шанс научиться их понимать. Такая возможность представилась им на пятый день. Грунтор и Акмед занимались добычей пищи — чаще всего при помощи самого обыкновенного воровства — и сбором информации о расположении деревни и близлежащих поселений. Пока мужчин не было, Рапсодия пряталась в укромном местечке на окраине деревни, где подслушивала разговоры идущих по дороге местных жителей. Как-то раз, помимо беседы двух крестьян, которые договаривались о том, как будут вести себя во время какой-то торговой сделки, и женских сплетен и перебранок, она услышала песню. Конечно же, крестьяне часто пели, чтобы собрать скот или отвлечься от однообразной, скучной работы. Но на сей раз до нее доносился детский голосок. Маленький мальчишка возвращался домой, держа в руке палку, которой чертил длинный след по снегу у себя за спиной. Это была простая деревенская песенка, мальчик пел ее немного неправильно, но Рапсодия сразу узнала мелодию, которую она, как и множество детей в Серендаире, слышали с самого детства. Она внимательно прислушалась, и ей стало нехорошо. В песне рассказывалось о зернышке молочая, из которого родились облака. Слова звучали на диковинном, но относительно понятном диалекте, и, слушая мальчишку, Рапсодия вдруг почувствовала, что наконец разгадала тайну чужого языка — она поняла его строение и фонетический код. Прячась за деревьями, Рапсодия следовала за мальчишкой, пока он не встретился с женщиной на дороге, затем послушала их разговор — и почти все поняла. От волнения у нее вспотели ладони. Она еще некоторое время оставалась в своем укрытии, а потом помчалась в лагерь, чтобы поделиться новостью с Грунтором и Акмедом. На следующий день фирболги отправились на наблюдательный пункт вместе с Рапсодией и под ее руководством сумели кое-что понять из разговоров и даже выучить некоторые слова. Она перевела три беседы, прежде чем Акмед кивком показал в сторону их убежища и они направились к своему лагерю. — Что ты собираешься делать дальше, Рапсодия? — спросил Акмед. — Я вижу, ты что-то задумала. — Мне кажется, пришла пора встретиться с кем-нибудь из жителей деревни и попытаться с ними поговорить. Мы не найдем большой город, если не спросим, где он находится. Можно бесконечно прятаться в лесу, но если я не отыщу порт, я не попаду домой. — Одна твоя ошибка может иметь для нас двоих трагические последствия. — Я знаю, — кивнула Рапсодия. — Поэтому вы будете прятаться где-нибудь неподалеку, а я буду сообщать вам о том, что мне удастся узнать. — И как мы тебя будем спасать, если что-нибудь случится? — спросил Грунтор, которому явно не нравилась идея Рапсодии. — Никак, — спокойно ответила девушка. — Теперь речь идет о выживании. Я понимаю, мой план не слишком хорош для вас, но у нас разные цели. Вы планируете здесь остаться, я — нет. Я хочу вернуться домой и готова рискнуть всем, но от вас ничего подобного не требую. В любом случае, я за вас не беспокоюсь — уж вы- то не пропадете! Если не возникнет никаких непредвиденных обстоятельств, мы встретимся и я расскажу вам все, что узнаю. Если же что-нибудь случится, сворачивайте лагерь и уносите отсюда ноги. Можете время от времени поднимать за меня стакан вина. — Не-е-е, — протянул Грунтор. — Опасно. Ты умеешь разговаривать на их языке, герцогиня? — Пока нет, — вынуждена была признаться Рапсодия. — Но я смогу продержаться до тех пор, пока не выучу его как следует. — Главное, следи за тем, чтобы не перейти на болгиш, — предупредил Акмед. — В твою задачу входит побольше узнать про них, а не открывать наши секреты. — Конечно. — Девушка улыбнулась Грунтору, который продолжал качать головой. — Надеюсь, вы понимаете, что, прежде чем мне удастся раздобыть нужные нам сведения, может пройти много времени. — Как только мы убедимся, что тебе ничего не угрожает, — проговорил Акмед, — мы сами отправимся на разведку, чтобы добыть побольше сведений об этих местах. — А как мы встретимся? — спросила Рапсодия. — Договоримся о месте и времени. Если ты не придешь, мы начнем тебя искать. — Где мы встретимся? Здесь? — Нет, я не хочу, чтобы кто-нибудь сообразил, откуда мы появились. Да, конечно, вход под землю закрыт, но лучше, чтобы никто не знал о нашем путешествии по Корню. Согласна? Рапсодия поднялась в сгустившихся сумерках и подошла к Грунтору. Она уселась к нему на колено и обняла за толстую шею. — Согласна. Выберем место неподалеку от следующей деревни, расположенной рядом с дорогой, и если вы посчитаете, что безопасно отправляться дальше, договоримся встретиться через несколько недель. Но не уходите, пожалуйста, пока я не дам вам знать, что у меня все в порядке. Мне совсем не хочется ждать, что вы вот-вот придете на выручку, в то время как вы будете находиться в двадцати милях от меня. Грунтор тяжело вздохнул и нехотя проворчал: — Ладно, ты говоришь разумно. А какой будет сигнал? Рапсодия принялась насвистывать простенький мотив. Именно эту песенку она напевала, когда они шли, выпрямившись в полный рост, в туннелях под землей, в знак того, что настроение у нее улучшилось — пусть и ненадолго. — Это сигнал, что все в порядке. А если вы услышите такой мотив... — Она снова засвистела, зазвучала песенка жаворонка, в которой слышались тревожные нотки. — Значит, мне нужна помощь. — Ясно, мисси. Путники обсуждали свои планы до глубокой ночи. Утром они отправились к следующей деревне, которая, по словам фирболгов, была значительно больше. Выбрав место встречи, трое друзей позаботились о том, чтобы оно было достаточно заметным в любую погоду. Затем стали ждать, решив, что Рапсодия подойдет к кому-нибудь и попытается с ним поговорить, а ее спутники останутся здесь еще на несколько дней, чтобы убедиться в том, что у нее все в порядке. Если они посчитают, что ее можно оставить, они встретятся примерно через два месяца во время полнолуния. — Надеюсь, ты понимаешь, что подвергаешь себя опасности, — сказал Акмед, когда Рапсодия попрощалась с ними. Как только она заговорит с кем-нибудь, вернуться назад она уже не сможет. Рапсодия повернулась и окинула фирболгов серьезным взглядом: — Однажды я провела две недели в обществе Майкла. Я полностью находилась в его власти, и у меня не было ни единого шанса сбежать от него. Я выдержала. То, что предстоит мне сейчас, — пустяк по сравнению с тем, что довелось пережить тогда. Акмед и Грунтор кивнули. Они знали Майкла и понимали, что Рапсодия не преувеличивает. 18 БЫЛА СИЛЬНАЯ ОТТЕПЕЛЬ, и в воздухе витал терпкий аромат влажной, живой земли. Снега оставалось еще много, но ветер потеплел, а вокруг деревьев появились черные прогалины. Дети все чаще выбегали из домов, а жители деревень, расположенных вдоль дороги, чинили дома и сараи или собирали в лесу дрова в ожидании возвращения морозов. Путники стояли у дороги в деревню, в небольшой долине, скрытой от посторонних глаз. Они прятались среди густых зарослей кустарника. Грунтор показывал Рапсодии на детей, время от времени остававшихся без присмотра, но девушка не хотела к ним подходить — их могут наказать за то, что они разговаривают с незнакомой женщиной. Наконец, ближе к полудню, на дороге собралась группа крестьян. Они явно ждали кого-то. Трое друзей подошли поближе, чтобы понаблюдать за ними. Когда солнце поднялось еще выше, один из собравшихся вдруг показал рукой на что-то появившееся вдали. На серебристо-серой лошади приближался немолодой человек, высокий, крепкий, с длинным, покрытым оспинами носом и рыжей бородой. К дороге потянулись остальные жители деревни. Кто-то бросился гостю навстречу, другие просто стояли и ждали. Этот новый человек был одет в шерстяной плащ, выкрашенный в цвет земли — вероятно, при помощи скорлупы земляного ореха. В руке он держал суковатый деревянный посох. Крестьяне здоровались с гостем, демонстрируя ему свое почтение, большинство опускали головы, которых он касался рукой. Его появление вызвало всеобщее волнение, исполненное радости и уважения. Очевидно, его хорошо знали. Мужчина медленно слез с коня, произнес какую-то молитву, а потом благословил жителей деревни, и друзья сразу поняли, что перед ними священник. Простая одежда и отсутствие украшений в Серендаире означали бы, что перед ними священнослужитель низкого ранга, однако Рапсодия заметила, что почтение, которое демонстрируют жители деревни, напротив, говорит о том, что незнакомец занимает очень высокое положение в церковной иерархии. Глаза у нее загорелись от возбуждения. — Вот кто нам нужен! — прошептала она фирболгам. — Нет, — ответил Акмед. — Лучше послушай, о чем они говорят. Рапсодия напряглась, прислушиваясь к разговору странствующего священника и одного из жителей деревни. Они обсуждали глубину снега и предзнаменования, указывающие на то, что зима скоро вернется, причем будет особенно жестокой. Еще поговорили о больной корове и ране, которую получил сын крестьянина. Затем священник положил руку на голову своему собеседнику и благословил его. В отличие от языка, на котором они беседовали, благословение прозвучало на языке острова Серендаир. Оно было произнесено с необычным акцентом, с паузами — так обычно говорят те, кто прибегает к чужому наречию, — но четко и совершенно правильно. — Боги! — только и смогла произнести Рапсодия. — Не нравится мне это. — Акмед схватил Рапсодию за руку и потащил ее в лес. — Почему? — удивленно спросила девушка. — Он же говорит на нашем языке. Лучше и не придумаешь! — Возможно, но я не хочу, чтобы он понял, что мы тоже его знаем. Мы разговариваем на болгише, не забыла? Он священник, а я не доверяю священникам. Рапсодия высвободила руку из его цепких пальцев: — Наверное, тебе встречались только плохие священники, те, кто несут зло и поклоняются темным богам. Среди немногих людей, которых я любила, был один священник. Да и в Истоне мне довелось познакомиться с несколькими замечательными служителями церкви. — Во-первых, все священнослужители преследуют собственные цели, — с отвращением посмотрев на нее, заявил Акмед. — Иногда эти цели нашептывают им боги. Я не намерен служить богам. Во-вторых, откуда ты знаешь, что этот не поклоняется силам зла? Рапсодия удивленно уставилась на Акмеда: — Ради всех святых, посмотри на него... Он же благословляет детей! Сердитое выражение на лице дракианина сменила насмешка: — А ты думаешь, плохие священники разгуливают по свету и проклинают всех, кто попадается им на глаза, а посох им нужен, чтобы убивать? Священники, поклоняющиеся темным богам, ведут себя точно так же, как и все остальные. Разница лишь в цене, которую им приходится платить, вот и все. — Я считаю, это самая лучшая возможность поговорить с человеком, который может указать мне дорогу к порту. Пожалуй, я рискну. На сей раз ее задержал Грунтор: — Не рискуй, герцогиня. — Мне кажется, он поклоняется силам природы, Грунтор, — улыбнулась великану Рапсодия. — Ну-ка, напрягись, призови на помощь свою связь с землей, спроси у нее. Что она тебе скажет? Грунтор посмотрел на дорогу и закрыл глаза. Спустя несколько мгновений, тяжело вздыхая, он открыл их снова: — Он тоже с ней связан. Сильно. Он ее любит и знает. Ты права, мисси, этот священник поклоняется природе. Рапсодия погладила его по руке. — Я должна попробовать. Если со мной что-нибудь случится и вы не сможете вмешаться, я вас не выдам. — Ладно, — вздохнув, сказал Акмед. — Может быть, ты и права. Но только... будь осторожна. Каддир терпеливо возражал местному старосте: — Послушай меня, Северхольт. Я знаю, бедняжка Фоун стареет, но она продолжает старательно исполнять все необходимые обряды. — В глазах у него появилось нечто, отдаленно похожее на раздражение, однако голос звучал спокойно и уверенно. Староста упрямо опустил глаза к земле. — Согласен, обряды она справляет, святой отец, но мы больше не видим от нее помощи, ежели беда с животиной там, скотиной... Нам нужен кто помоложе. Чтоб надежно пособил с зимними бедами-невзгодами. — Я прекрасно понимаю твое беспокойство, сын мой, — вздохнул Каддир, — но сейчас трудные времена. Я знаю, Фоун не так здорова, как раньше, но она продолжает выполнять свои обязанности, не так ли? — Да, святой отец. — А ваша деревня находится совсем рядом с Деревом. Если Фоун не сможет помочь, филиды всегда окажут вам поддержку. Круг сейчас вынужден решать серьезные проблемы, и у нас нет ни одного свободного священника, которого мы могли бы направить к вам. Кроме того, Ллаурон предоставил Фоун право сохранить свой приход неподалеку от Дерева в качестве награды за долгие годы верной службы нашему делу. Он хочет, чтобы на склоне лет она была счастлива. Ты же все понимаешь, не так ли? — Да, святой отец, — вздохнув, пробормотал Северхольт. — Давай вернемся к нашему разговору весной, — улыбнувшись, предложил Каддир. — У меня есть на примете несколько молодых людей, которые изучают медицину. Согласно общим правилам, далее им следует поступить в ученики к Гэвину, чтобы воспринять от него знания лесных тайн, но, возможно, нам удастся направить их сюда — хотя бы на несколько месяцев, чтобы они помогли вам во время сева и со скотом. Ну как, годится? Лица людей, собравшихся вокруг Каддира и Северхольта, осветили улыбки. — Замечательно, святой отец! Спасибо вам. Может быть, заедете к нам, поужинаете... — Удовлетворенное выражение на лице старосты вдруг сменилось изумлением, граничащим со страхом. Священник-филид, побледнев, тоже не сводил глаз с леса. Из-за деревьев, словно из ниоткуда, вышла женщина. На мгновение Каддиру показалось, будто она ему привиделась. Лицо и руки ее были покрыты засохшей грязью, вместо одежды какая-то рванина — но красивее существа ему встречать не приходилось. Волосы, спутанные и перепачканные землей, сияли, точно солнце, отгоняя теплым светом приближающиеся сумерки зимнего дня. Даже несмотря на расстояние, Каддир разглядел зеленые глаза, прекрасные, словно ласковая трава на летней поляне. И тут женщина улыбнулась — будто тучи неожиданно унес ветер и появилось ярко-голубое небо. Тепло, которое излучал ее взгляд, проникало в самые глубины души. Каддир понял, что еще немного — и он заплачет: ему вдруг показалось, он не сможет без нее жить. Он тотчас начал произносить про себя слова молитвы, призывая на помощь всю свою веру, чтобы развеять чары незнакомки. По мере того как она приближалась, сердце сильнее билось у него в груди, и, чтобы устоять на ногах, Каддир оперся на посох. Незнакомка остановилась на расстоянии и развела руки в стороны, показывая, что пришла с миром. Именно в этот момент Каддир заметил, что она вооружена: у нее на боку висели тонкие, грубо сработанные, словно вытесанные из камня, ножны. Они казались скорее украшением, чем настоящим оружием. Каддиру потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя и заговорить. Крестьяне, с которыми он только что беседовал, не сводили с незнакомки изумленных глаз. — Кто вы? — спросил священник. Голос у него дрогнул, и он смущенно откашлялся. — Кто вы? — рассердившись на самого себя, повторил он. Женщина только хлопала ресницами. — Вы меня понимаете? Она кивнула. — Но вы не говорите? Она едва заметно улыбнулась и пожала плечами. Каддир оглядел незнакомку с ног до головы — да, несмотря на покрывавшую ее грязь, она производила потрясающее впечатление. Он понял, что задыхается. До этого момента обет безбрачия, который из всех священников-филидов давал только Наследник Ллаурона, казался Каддиру малой жертвой. Глава их ордена уже немолод... Но неожиданно мысль о том, что наступит день, когда он и сам станет Главным Жрецом, потеряла свою привлекательность. Он снова откашлялся: — Я Каддир, священник-филид и Наследник Ллаурона, Главного Жреца нашего ордена. «Кто она такая? — спрашивал он себя. — Лесная нимфа? Дриада?» Он слышал легенды о лесных существах, но не верил в них — по крайней мере, до нынешнего дня. Поразительная женщина склонила голову. «Впрочем, — подумал Каддир, — кем бы она ни была, она держится почтительно. Еще одна черта, делающая ее привлекательной». — Ладно, — сказал он наконец. — Боюсь, мне не по силам понять, кто вы такая и откуда здесь появились. Так что придется доставить вас к Ллаурону. Пусть он сам на вас посмотрит. Не бойтесь, Главный Жрец — добрый человек. Вы поедете со мной? Пожалуйста! Диковинная женщина кивнула и снова улыбнулась. Он протянул дрожащую руку и задержал ее на плече незнакомки, почувствовав под рваной грязной тканью тепло ее тела. Потом быстро убрал руку и повернулся, чтобы идти. И неожиданно наткнулся на стену мрачных крестьян, которые загораживали ему дорогу. — Послушайте, — прорычал он, — отойдите в сторону, пожалуйста. Крестьяне не пошевелились. — Эй! — сердито крикнул Каддир. — Прочь с дороги! Женщина посмотрела на него, а затем на людей, которые перегородили путь, и сделала шаг в их сторону. Они мгновенно рассыпались, словно листья на ветру, но тут же остановились на безопасном расстоянии, продолжая буравить ее глазами. Каддир не знал, сколько времени они еще будут оставаться в нерешительности, и потому снова взял незнакомку за руку. Священник-филид подвел ее к своему серебристо-серому коню, подсадил и взобрался в седло сам. Они помчались во весь опор — и вовремя: деревенские жители начали приходить в себя. Вслед Каддиру понеслись гневные крики, а кое-кто из мужчин бросился в свои конюшни, чтобы пуститься в погоню. Каддира начало охватывать беспокойство. В каждой маленькой деревушке или большом хуторе, расположенных вдоль дороги, караван сопровождающих увеличивался. В него вливались всадники и пешие, толпа росла, мешая проезду. Крестьяне на окраинах маленьких городков замирали на месте и не сводили с путников глаз, пока те не скрывались из вида. Жители деревень высыпали из своих домов, чтобы поглазеть на прекрасную женщину, сидевшую в седле перед священником. Десятки, сотни мужчин, женщин и детей старались прикоснуться к дриаде с сияющими зелеными глазами. Каддир прекрасно понимал их необычное желание. С тех пор как они с незнакомкой покинули Трэф-и-Гвартег, он постоянно испытывал смущение. Сначала он считал причиной этому свои опасения. Неизвестно еще, как отреагирует Ллаурон на его доклад о ситуации, сложившейся в близлежащих поселениях, и на то, что в земли, расположенные возле Великого Дерева, постоянно прибывают все новые и новые беженцы. Однако прошло довольно много времени, а неприятное чувство не проходило, и Каддир наконец понял, что его беспокойство никоим образом не связано с возможным неудовольствием Главного Жреца. От сладостного аромата удивительной женщины у него кружилась голова. А та время от времени прижималась к нему спиной, вызывая темные чувственные мысли, недостойные священника, давшего обет безбрачия. Как-то раз, к его великому изумлению, она осторожно сняла его руку со своей груди — даже не потрудившись повернуться и наградить его сердитым взглядом! Каддир пережил самое настоящее унижение — ведь он даже не заметил, как свершил недозволенное! В конце концов, после того как он убедительно продемонстрировал преследователям, что не обращает на них никакого внимания, часть их отстала. Поскольку в каждой деревне священника и его спутницу ждал одинаковый прием, Каддир решил покинуть лесную дорогу и двинулся дальше по узким тропинкам. Ближе к вечеру они подъехали к небольшому хутору лесника Гэвина, где Каддир намеревался провести ночь. Гэвин принадлежал к тому же ордену, что и Каддир, и специально выстроил несколько домов на восточной границе густого леса. Здесь он собирал учеников-филидов, которым открывал тайны своей науки. Закончив обучение у Гэвина, они три года служили в качестве проводников, сопровождая паломников, которые направлялись к Дереву во время священных дней для исполнения религиозных обрядов. Впрочем, сейчас им гораздо чаще приходилось защищать границы леса от вторжения незваных гостей. «Скоро начнется война», — думал Каддир. Он оставил лошадь около дома, отведенного для самого Гэвина и старших членов ордена филидов. Филиды служили природе, и потому их религия не требовала от священников обета безбрачия, если не считать Главного Жреца и его Наследника. Большинство филидов имели семьи, хотя ученики, как правило, не заключали браков до окончания обучения и своей службы в качестве лесников. Поэтому многие жрецы жили в деревнях, рядом со своей паствой, или в небольших селениях, расположенных неподалеку от Дерева. Каддир надеялся, что в доме никого не окажется, и его ожидания оправдались. Его спутница с интересом оглядывалась по сторонам. Каддир слез с лошади и протянул руки, чтобы помочь незнакомке, но она молча покачала головой и спрыгнула на землю сама. Отчаянно стараясь прогнать прочь разочарование, Каддир привязал лошадь к дереву и коротким кивком головы показал на дом. Женщина последовала за ним. В доме имелись две деревянные кровати с соломенными матрасами и одеялами из некрашеной шерсти и большой деревянный стол. Каддир решил поискать продукты в подвале. Повернувшись к женщине, священник показал на дверь. — Попробую найти какую-нибудь еду, — сказал он, медленно и старательно выговаривая слова. — С вами все будет в порядке, если я оставлю вас на несколько минут? Женщина улыбнулась и кивнула, а Каддир снова почувствовал, как отчаянно забилось сердце в груди. Чтобы немного успокоиться, он ухватился за веревочную петлю, служившую ручкой двери. — Хорошо. Устраивайтесь. Я скоро вернусь. Он показал на одну из кроватей и поспешно удалился. Вернувшись через несколько минут с кореньями и зимними яблоками, он обнаружил, что незнакомка крепко спит, улыбаясь так, словно попала в рай. Рапсодия проснулась, почувствовав тепло огня, который мирно горел в камине. Она резко села, не очень понимая со сна, где оказалась, и обнаружила, что человек, назвавшийся Каддиром, внимательно за нею наблюдает из противоположного угла комнаты. Пока она спала, спустилась ночь. Рапсодия не имела ни малейшего представления о том, сколько прошло времени с тех пор, как она легла. Это была первая настоящая кровать с тех самых пор, как мир перевернулся с ног на голову — целую вечность назад, в Истоне. Мужчина смущенно ей улыбнулся. Она улыбнулась в ответ, надеясь развеять его тревоги. Казалось, он принял твердое решение проявить к ней доброту. Рапсодия надеялась, что Акмед и Грунтор уже догнали их и прячутся где-нибудь неподалеку. Она пошарила рукой под одеялом и с облегчением вздохнула. Меч оставался там, где она его спрятала. — Вы голодны? — спросил Каддир. На столе стояла простая еда в чашках, одна из которых уже опустела. Девушка кивнула и, выбравшись из кровати, уселась на стул напротив своего спутника. Домик был совсем простым, с каменными стенами и соломенной крышей, но производил впечатление гораздо более надежного, чем те, что она видела на Острове. Еще раньше Рапсодия успела заметить неподалеку длинные мазанки с соломенными крышами и стенами, затянутыми шкурами и плетеными циновками. Эти строения, несмотря на всю свою простоту, казались на удивление прочными и говорили о том, что кто-то старательно продумал их конструкцию. Каддир наблюдал за тем, как она ест, и Рапсодии стало не по себе. Закончив, она показала на пустую чашку и знаками поблагодарила филида за еду. Он хмурился, пытаясь разглядеть ее в свете огня, пылающего в камине. — Кто вы такая? — снова спросил он. Рапсодия не имела ни малейшего понятия, что ему ответить, и потому лишь пожала плечами. Она попыталась придумать, как объяснить ему, что она человек, — возможно, Каддир никогда не видел лиринов, — но тут снаружи раздались крики и шум. Толпа возмущенных крестьян наконец их нагнала. Каддир быстро вскочил на ноги и подбежал к одному из окон. Даже в свете гаснущей луны Рапсодия увидела, что он побледнел. Отряд преследователей, по- видимому, сильно разросся. Священник бросился к крючкам для одежды, прибитым у двери. На каждом из них висел мягкий серый плащ лесничего с капюшоном. Каддир накинул один из них на Рапсодию и с облегчением вздохнул, обнаружив, что он скрывает женщину почти целиком. В следующее мгновение священник быстро набросил на ее грязные волосы капюшон. — Идите за мной, — позвал он девушку. — Отсюда мы сможем добраться до Ллаурона лесом. Затем он быстро схватил свой посох, сорвал с крючка свой плащ и открыл заднюю дверь, которая вела к подвалу с припасами. Рапсодия последовала за ним в темноту, спасаясь от возбужденной толпы. Так лисица убегает от своры гончих псов. 19 ЧТОБЫ ДОБРАТЬСЯ до обиталища Ллаурона, скрытого в самом сердце леса, им потребовалось три дня. Когда Рапсодия впервые увидела здешние маленькие городки и деревушки, она решила было, что оказалась в беспросветной глуши. Но только теперь она поняла, насколько далека была от истины. Настоящей глуши до сего момента она и не видывала. На запад тянулся девственный, первобытный лес. Густые заросли вечнозеленых деревьев заслоняли дневной свет, но зато их заснеженные ветви проливали на белоснежное покрывало под ногами путников теплое, мягкое сияние. Они продвигались вперед медленнее, чем когда Рапсодия путешествовала с двумя болгами. Каддир был значительно старше Акмеда и Грунтора, и потому им приходилось часто останавливаться, чтобы передохнуть. Однако священник обладал поразительным знанием местности, и лес, казалось, приветствовал его, открывая удобные тропинки среди зарослей густого кустарника. Множество раз Рапсодия оглядывалась назад, и когда ей удавалось заметить промелькнувший вдали черный плащ или громадную тень, она вздыхала с облегчением. Акмед и Грунтор догнали путников и показывали своей подруге, что они рядом. Рапсодии с Каддиром удалось оторваться от преследователей, присутствие болгов вносило в ее душу успокоение, и девушка смело шагала за священником, уводившим ее в глубь непроходимого леса. Каждое утро Рапсодия дожидалась, пока Каддир исчезнет среди деревьев, чтобы отдать дань зову природы, и только после этого возносила свой приветственный гимн новому дню. Уважая опасения Акмеда, который не хотел, чтобы местные жители узнали их тайну, она пела без слов, обращая к небу лишь древнюю мелодию. Очень часто, закончив молитву, она оборачивалась и видела, что священник-филид смотрит на нее так, будто она — диковинный мифический зверь. По ночам Каддир разводил небольшой костер, от которого Рапсодия держалась подальше. Учитывая то, как реагировал на нее огонь, она старалась не подходить близко. Каддир, конечно, обратил на это внимание и решил, что она испытывает к огню особое отвращение. Данный факт он, естественно, взял на заметку. Он перестал спрашивать ее, кто она такая, и заговаривал лишь о самых простых, неотложных делах. В конце концов на третий день они вышли на большое открытое пространство, расчищенное в самой гуще леса. Тут и там виднелись домики и хижины, каменные и земляные, с крышами из дерна, или мазанки, вроде тех, что Рапсодия часто встречала в деревушках. Впрочем, имелось здесь и несколько довольно больших строений из дерева с тяжелыми дверями и коническими, крытыми соломой, крышами. Из труб тянулся серый дым. Над дверями Рапсодия заметила защитные знаки, отгоняющие злых духов. Точно такие она видела в деревнях вдоль дороги, только здесь они были цветные и с гораздо более сложным рисунком. Возле большинства домов девушка увидела также сараи для животных и небольшие садики. Люди, которые встречались им по дороге, носили шерстяные плащи, похожие на одеяние Каддира, крашенные листьями индигоноски или золотарника во всевозможные цвета и оттенки голубого, желтого или зеленого. Более мрачные одеяния, коричневого и серого тонов, были, как и плащ Каддира, сшиты из ткани, выкрашенной настоем вереска или скорлупы земляного ореха. Как правило, у таких плащей имелись капюшоны, и Рапсодия решила, что они, скорее всего, являются принадлежностью тех, кто обладает в этом лесном поселении более высоким статусом. Кроме священников, здесь были также люди в кожаных доспехах, вооруженные луками, копьями, боевыми топорами — оружием, которое предпочитают разведчики и лесничие. Эти люди выглядели усталыми, кое-кто из них был ранен. Создавалось такое впечатление, будто они провели в дороге или на войне уже не один месяц. Рапсодия даже отдаленно не могла представить себе, кто бы мог напасть на них здесь — в таком, казалось бы, мирном месте. От мыслей о войне ей сразу стало нехорошо. Напряженная атмосфера в Истоне свидетельствовала о том, что война должна вот-вот начаться, а это означало мгновенное ограничение передвижений. Если здесь тоже идет война, добраться до порта и вернуться домой окажется очень непросто. После всего, что ей довелось вынести, Рапсодия с ужасом думала о такой возможности. Ближе к вечеру она услышала песнь, на которую ее душа отозвалась ликованием. Так звучал только один голос — голос Дерева, Корня-Близнеца Сагии. Значит, оно совсем близко! Когда солнце повисло над горизонтом, они вышли на громадный луг и увидели наконец Дерево — ствол белый, точно снег, ветви, словно пальцы из слоновой кости, тянущиеся в темнеющее небо. Рапсодия остановилась, не в силах оторвать глаза от поразительного зрелища. Дерево достигало пятидесяти футов у основания. Его первая толстая ветка нависала в сотне футов над землей, а дальше раскидистая крона, будто пологом, накрывала луг. Рапсодия пожалела о том, что сейчас зима и ей не дано увидеть Дерево во всей красе. Последние лучи зимнего солнца заливали его призрачным, неземным сиянием. Вокруг основания ствола, на расстоянии сотни футов от того места, где громадные корни вырвались из-под земли наружу, были посажены разные деревья, по одному каждого вида. Некоторые из них Рапсодия видела в первый раз. Они пели свою песнь, исполненную древним могуществом и волшебством, отличную от песни Сагии. На глаза Рапсодии навернулись слезы. Каддир внимательно наблюдал за ее лицом. Священник смотрел на нее бесконечно долго, молча, потом тряхнул головой, словно пробудился после глубокого сна. — Вы поклоняетесь Дереву? — спросил он наконец. Рапсодия кивнула, по- прежнему не в силах оторваться от удивительной картины. Каддир улыбнулся: — Ну, в таком случае здесь вам будут рады. Ллаурон с удовольствием с вами встретится. Идемте, мы почти подошли к его дому. Священник провел ее через луг, за внешнее кольцо деревьев, под нависшими ветвями, закрывавшими небо, словно своды огромного храма. По другую сторону луга Рапсодия увидела большую рощу. Древние деревья, высокие, с могучими стволами, по сравнению с Великим Белым Деревом казались малыми детьми. В роще стоял большой красивый дом. Его причудливая архитектура поражала воображение. Множество стен, расположенных под самыми разными углами, отдельные постройки на сваях или на ветвях деревьев, окна, выходящие на Дерево. Затейливая резьба украшала дом снаружи — в особенности башню, возвышающуюся над кронами деревьев. Широкая каменная стена вела вдоль уснувших на зиму садов к меньшему крылу дома. Тяжелую деревянную дверь охраняли воины, похожие на тех, кого Рапсодия уже видела раньше. Она повернулась к Каддиру и вопросительно посмотрела на дом. Тот улыбнулся: — Это крепость Ллаурона. Здесь живет Главный Жрец. Не слишком шикарно для человека его праведности и положения, но ему тут удобно. Идемте, я отведу вас к нему. Он провел Рапсодию через сады к двери и кивнул стражникам. Те удивленно вытаращили глаза, но отошли, пропуская гостей внутрь. Спрятавшись за одним из деревьев, Акмед и Грунтор видели, как мужчина постучал в дверь и ему открыла какая-то женщина. Они о чем-то переговорили, затем женщина шагнула в сторону, и священник ввел Рапсодию в диковинный дом, состоящий из сплошных углов. Служанка притворила за ними дверь. Акмед закрыл глаза и прислонился спиной к стволу белой ольхи. Он вдруг почувствовал на губах вкус ветра, тонкий, сладковатый аромат. Тишина показалась ему оглушительной. Ритм сердца Рапсодии звучал совсем тихо — она уходила все дальше в глубь дома. Осталось только два сердца — его и Грунтора. «Наверное, именно это и есть мир и покой», — подумал Акмед. Ощущение ему не понравилось. Затем, где-то на границе сознания, Акмед почувствовал новый ритм, потом еще один и еще; они прилетели из неизвестности, незнакомые и одновременно узнаваемые. Ветер принес ему и другие голоса сердец, но те доносились уже совсем издалека — едва различимый, мерцающий шепот... Где-то в мире стучали сердца, чьи ритмы отзывались в крови Акмеда, касались кожи. Возможно, он не до конца лишился своего дара. Акмед не знал, как такое может быть, не знал, проклятье это или благословение. Он заставил себя сосредоточиться на Рапсодии. Все остальные звуки смолкли... Они с Грунтором прождали дольше, чем собирались, чтобы убедиться в том, что хозяин необычного дома не причинит девушке вреда. Акмед нашел ритм ее сердца почти сразу, с того самого момента, как они расстались; он звучал четко и ясно до тех пор, пока она не вошла в лес вместе со священником-филидом. Но даже несмотря на то, что теперь этот тон стал приглушенным, Акмед чувствовал его и знал, что происходит с Рапсодией. Она нервничала, немного боялась. Спустя миг ее охватила паника, но Акмед знал: дело не в том, что ее кто-то обидел. Если бы на нее напали, друзья бы нашли возможность вмешаться. Однако в этом не возникло необходимости. — Сколько хочешь ждать, сэр? — Еще одну ночь. А потом пойдем. Ее мучили особенно сильные кошмары. Ночью Акмед ощутил, как участился пульс Рапсодии, и тут же рассыпался в прах ровный, медленный ритм сна, к которому он привык во время часов, проведенных рядом с нею под землей. Он не удивился бы, услышав яростное крещендо, которым взрывался ее пульс, когда к ней приходили кошмары. Когда начало светать, дракианин почувствовал, как она покинула крепость и отправилась к Белому Дереву, чтобы пропеть свою утреннюю молитву. Ветер принес мелодию, которая легким прикосновением ласкала кожу. Песня была точно такой же, как обычно, но сейчас в ней почему-то звучала грусть, какой Акмед не слышал с тех самых пор, как они покинули Корень. Печаль, причин которой он не понимал. Рапсодия не испытывала боли, ей не грозила опасность. Через минуту он услышал тихий свист — знак, что у нее все хорошо. Свист казался дрожащим — по-видимому, девушка еще не успела оправиться после своих переживаний. И все же он звучал вполне уверенно, показывая, что друзья могут уходить. Акмед улыбнулся. Он открыл рот и вдохнул морозный воздух. Он не почувствовал никаких неприятных запахов — ничего, указывающего на присутствие демона. Тишина была напоена прощением, дышала началом новой жизни, прощанием с прежней и ее ужасами. Они сумели вырваться на свободу. Им удалось бежать. Трудности и опасности выживания в новых условиях бледнели по сравнению с тем, что они оставили позади. У Акмеда закоченели ноги. Тонкая подошва импровизированных сапог не спасала от холода. Он посмотрел в сторону Грунтора и заметил, что его приятель почти проснулся. — Пожалуй, нам стоит поискать одежду и еду. Мы не можем больше есть Корень, так что предстоит всерьез заняться продовольствием. Потом отправимся на разведку. Посмотрим, что здесь да как. Может, отыщем для Рапсодии дорогу к морю. 20 К НАСТУПЛЕНИЮ НОЧИ фирболги выбрались из гущи леса и направились на запад, к морю. Оно находилось за много миль отсюда, но Акмед чувствовал в воздухе соль — словно следы слез на ветру. Они нашли заброшенный сарай неподалеку от небольшого селения и устроились там на ночь. Жалкое убежище не слишком защищало путников от холода. К тому же друзья решили не рисковать и не развели костер. Пол устилала гнилая солома, пролежавшая здесь уже несколько лет, и фирболги забрались под нее в тщетной надежде хоть немного согреться. Грунтор собрал упавшие ветки вишни и черного дерева фриттен и большую часть времени потратил на изготовление новых стрел взамен тех, что истратил во время сражения с людьми Майкла и под землей. Акмед много раз замечал, как великан тихонько напевает какую-нибудь из песенок Рапсодии, невпопад и страшно фальшиво. На следующее утро они отправились на разведку в близлежащую деревню и расположенные неподалеку от нее хутора и вернулись, прихватив с собой несколько яиц, съедобные корни, попоны для лошадей и одежду, которая, как им показалось, могла подойти. Они старались брать везде понемногу, чтобы местные жители не заметили пропажу и не подняли тревогу. — Хо-хо, да ты красавчик, сэр, — пошутил Грунтор, увидев, какое выражение появилось на лице Акмеда, обнаружившего, что украденная ими туника оказалась женским платьем. Великан прорезал дыру в одной из попон и соорудил себе теплый жилет. — Только все равно ты не чета нашей герцогине. Боюсь, даже самый завалящий кобель на тебя не польстится. Акмед оторвал подол юбки, превратив платье в длинную рубашку. — Даже если собрать вместе всех красоток Дворца Удовольствий мадам Парри и вылепить из нее одну, она вряд ли сможет конкурировать с Рапсодией, — заявил он, натягивая новую одежду. — Огонь оказал на нее сильное действие; она получила могущественное оружие, которое, возможно, когда-нибудь ей пригодится. Сначала я боялся, что священник попытается соблазнить ее, но он был слишком напуган. — Ах, заведение мадам Парри!.. Ой не вспоминал о нем уже давным-давно. Хотел бы я знать, как поживают Бренда и Сьюзи. — Я не сомневаюсь, что они по тебе ужасно скучают, — рассмеялся Акмед. — Вряд ли им довелось познакомиться с кем-нибудь, кто мог бы с тобой тягаться. — Он бросил великану яблоко и продолжал: — Пошли глянем, что тут есть интересного. Новая одежда в дополнение к тем лохмотьям, в которые превратилась прежняя, не слишком защищала от морозного воздуха. Друзья также прибрали к рукам оставленную без присмотра упряжь и поводья и починили свою обувь. Увы, не очень успешно: снег продолжал забираться внутрь, и ноги у них постоянно мерзли, а то и вовсе немели от холода. Через несколько миль территория стала более населенной, а лес совсем поредел. Грунтор и Акмед прятались в кустах, усеянных колючками и шипами, и наблюдали за горожанами, прислушиваясь к их разговорам. Несмотря на то что по части чуткости музыкального слуха им было далеко до Рапсодии, они уже многое понимали, улавливая отдельные слова или целые фразы. Одно — «Авондерр» — повторялось очень часто; как правило, его сопровождало направление «на юго-запад». Болги решили, что так называется соседний район, хотя деревня это, город, провинция или название народа, так и осталось невыясненным. Они обошли все поселение и к вечеру приготовились двинуться дальше, когда внимание Акмеда привлек далекий шум на дороге. Спрятавшись в зарослях деревьев с серебристыми стволами, каких он ни разу не видел на Серендаире, дракианин закрыл глаза и сосредоточился. Из деревни вела лишь узкая колея, разбитая колесами фургонов и копытами животных, покрытая жидкой грязью и снегом, растаявшим после недавней оттепели. Неожиданно он вспомнил песню Рапсодии: «Надежный следопыт, который никогда не ошибается...» Это она сказала о нем. Он прислонился к стволу и отпустил свой разум на свободу. Перед его мысленным взором появилась дорога. С головокружительной скоростью он помчался вперед, следуя за всеми поворотами разбитой колеи. И вот он увидел всадников с оружием в руках, которые мчались по направлению к деревне. Их было около дюжины. В черно-зеленых кожаных куртках, верхом на чалых лесных лошадях. Неожиданно картинка исчезла, но Акмед успел заметить еще две детали. Первое: лица всадников — широкие скулы, большие глаза, суровое, непреклонное выражение. У всех до одного. Кожа и волосы цвета земли и травы... Лирины! Второе: в руках они держали факелы. Акмед выругался на болгише и повернулся к Грунтору: — Сюда направляются солдаты с факелами. Лирины. Грунтор непонимающе уставился на него: — Лирины? С огнем? Ты уверен, сэр? Акмед кивнул. Он прекрасно понимал, что именно так удивило сержанта. Лирины, особенно лирингласы, ненавидят огонь из-за опасности, которую он представляет для их земель. Если не считать лиринпанов, представителей народа, живущего в городах, все лирины предпочитают селиться в лесах или на открытых полянах, а там пламя в любой момент может уничтожить их дома. Отряд лиринов, использующий огонь как оружие, — это нечто противоестественное. Впрочем, времени для долгих размышлений не оставалось. — Идем, — прошептал дракианин. Они быстро пробрались сквозь заросли папоротника, стараясь оставаться незамеченными, и двинулись на юго-запад. Когда они оказались среди густого подлеска, Акмед забрался на высокую сосну и спрятался среди ее ветвей, примерно в десяти футах над землей. Грунтор скрылся в кустах. Когда Акмед посмотрел вниз, он с трудом сумел рассмотреть друга. Едва они успели устроиться в своих убежищах, как появился отряд. Испуганно крича, крестьяне хватали детей и спешили убраться подальше от дороги. Они разбегались в разные стороны, точно стая птиц при приближении хищника. Акмед с ужасом наблюдал за тем, как первые всадники пронеслись мимо трех или четырех застывших в ужасе крестьян, оставляя их своим товарищам, а те, не медля ни секунды, прикончили несчастных прямо на месте. Другие лирины направились к домам, и вскоре вся деревня пылала, точно громадный факел. Некоторые крестьяне пытались отбиваться тем, что оказалось у них под рукой, но против всадников у них не было ни одного шанса. Один из нападавших набросился на крестьянина, убегавшего прочь и тащившего за собой маленькую девочку. Ребенок отлетел на обочину, где и остался лежать неподвижно, точно сломанная кукла. Акмед не мог оторвать глаз от солдата, который остановился, развернул лошадь и направился прямо к ребенку. В тот же миг свистнула стрела. Она вонзилась лирину в шею. Солдат повалился на землю, а его лошадь умчалась прочь. Грунтор с мрачным выражением лица достал еще две стрелы и снова выстрелил. Еще один солдат повалился на дорогу; потом упал третий лирин, не успев зажечь соломенную крышу. Раздался пронзительный птичий крик, и всадники остановились. Прозвучал новый приказ, отданный спокойным громким голосом, и солдаты начали покидать горящую деревню, равнодушно промчавшись мимо тела одного из своих павших товарищей. Над крошечной деревушкой повисла тишина. Затем, словно по безмолвному сигналу, поднялись крики и стоны раненых. Плачущая женщина бросилась к девчушке, схватила ее на руки, смеясь и рыдая одновременно, слишком счастливая, чтобы заметить лицо фирболга, скрывающегося в кустах всего в нескольких футах от нее. Когда она убежала, Грунтор опустил лук. Ветер нес в их сторону густой черный дым. — Что, ради всех святых, тут произошло? — удивленно покачав головой, спросил он. — Понятия не имею, — пожал плечами Акмед. — Может быть, сказки, будто люди на другой стороне земли ходят на головах, — чистая правда? Если бы сегодня утром ты сказал мне, что мы увидим отряд лириндаркских карателей, вооруженных факелами и предавших огню лесную деревню — да еще бросивших тела своих погибших товарищей! — я бы сказал, что ты повредился умом. Акмед спустился вниз. Друзья направились через лес на запад. Горестные крики крестьян и горький запах дыма еще долго сопровождали их. К концу восьмого дня своей разведывательной миссии друзья могли с уверенностью сказать, что они не просто повредились умом, а окончательно спятили. Повсюду, где они проходили, постоянно возникали бессмысленные по своей жестокости сцены. Иногда в них принимали участие лирины, однако чаще всего людей убивали люди. Фирболги начали думать, что мир, в который они попали, устроен как-то иначе, и здесь место чудовищ занимают те, кто чудовищам это имя дал. Еще более непонятным оказалось то, что происходило после нападения вооруженных людей. В одном городке, расположенном на границе леса и открытых земель, друзья с удивлением обнаружили, что участники атаки вернулись в свои бараки, находящиеся сразу за поворотом дороги, примерно в полумиле от городка. Кое-кто из солдат даже вернулся потом обратно, чтобы помочь раненым. Фирболги прятались за зернохранилищем, наблюдая за происходящим. — Что здесь творится? — возмущался Грунтор. — Никакого смысла!.. Акмед покачал головой и ничего не сказал. Он спокойно относился к войне, если понимал, кто с кем воюет, какие у них мотивы и цели. Здесь же все было совершенно непонятно. 21 ПО МЕРЕ ТОГО как приближалось море, снега становилось все меньше. В конце концов он исчез, и глазам путников предстали коричневая трава и голые деревья, оказавшиеся во власти ледяного ветра — такого же безжалостного, как и солдаты. Акмед и Грунтор старались держаться подальше от цивилизации, чтобы по ночам спокойно разбивать лагерь, разводить костер и спать, не опасаясь никаких неожиданностей. К пустым домам и сараям они подходили лишь затем, чтобы пополнить свои припасы. Они вошли в Авондерр. Судя по тому, что им удалось услышать от местных жителей, так называлась приморская провинция. Теперь в воздухе настолько сильно пахло соленой водой, что даже Грунтор улавливал ее аромат. Океан властно напоминал о себе. Друзья постоянно скрывались от жителей этих земель и не вступали с ними ни в какие контакты. Поселки стали больше и теперь располагались все ближе друг к другу, пока в конце концов не слились в сплошной город. Бесконечная линия домов тянулась к самому горизонту. Это и был портовый город. На место хижинам и простым сараям пришли кирпичные дома с тяжелыми деревянными дверями и черепичными крышами. Лесные дороги сменились широкими магистралями и улицами, выложенными булыжником. Грунтор не переставал удивляться — ведь там, где обитают фирболги, булыжные мостовые можно встретить только в самых богатых районах, и то лишь перед общественными зданиями и храмами. Здесь же каждая улица громадного города — в три раза превосходящего Истон — могла похвастаться собственной вымощенной камнем мостовой. Порт Авондерра поражал воображение — он протянулся вдоль берега на многие мили, так далеко, что разглядеть, где он заканчивается, было невозможно. На его границах располагались рыбацкие поселки, дальше шли доки, построенные из блестящего камня, дерева и сверкающего металла. В самом центре находилась крытая гавань и такой громадный причал, что Акмед с Грунтором так и не смогли сосчитать, сколько возле него кораблей. Стоя поодаль, они наблюдали за разгрузкой сотни торговых судов одновременно. Лошади, фургоны, ящики, коробки, люди так и мелькали перед глазами; казалось, будто смотришь на муравейник. — Ты только посмотри! — бормотал сержант. — Нет, — проговорил Акмед и, схватив приятеля за плечо, показал на небо. — Ты посмотри НА ЭТО! Они находились позади лавки кузнеца, расположенной на окраине города. Грунтор, устроившийся на куче угля, прикрытой промасленной тканью, поднял голову. Солнце садилось, и голубое небо вдруг затянуло черными штормовыми тучами. Через несколько минут поднялся ветер, засверкали молнии, грозно загрохотали громовые раскаты. — Проклятье, пора уносить ноги! Акмед перелез через низкую стену за кузницей и направился подальше от гавани. — На окраине города я видел скалы. Отличное укрытие от людей и дождя. Идем. Буря будет сильной. Друзья быстро шагали в сторону береговых скал под сердитыми небесами и порывами злобного ветра. Ревели волны, набегая на песок и бросая соленые брызги в лица фирболгов. Небо до самого горизонта почернело. Только время от времени тучи ненадолго расступались, и тогда на землю проливался лунный свет, который тут же гас, раздавленный разбушевавшейся стихией. — Может, поищем пещеру, сэр? Акмед прищурился, но, кроме скал и ревущих волн, почти ничего не сумел разглядеть. Глаза фирболгов хорошо видят в темноте под землей — но не на поверхности. — Посмотрим, что там, с другой стороны скал, — предложил он. Грунтор затряс головой, и во все стороны полетели соленые брызги. — Не-е-е. Ничего там нет. Только скалы на многие мили вокруг. А вот на самом берегу какое-то большое укрытие. — Ты его чувствуешь? Это все твоя связь с землей? — Угу. Акмед и Грунтор осторожно спустились вниз и наконец добрались до полосы песчаного пляжа. Они тут же бросились бежать. С неба сыпались капли дождя, который жалил глаза и кожу, точно их кололи ледяные иголки. С севера берег огибал большой утес, дальше шла бухта и маленькая лагуна; они видели ее сверху. Скалы уходили вдаль и, словно горный хребет, терялись в темноте. Обогнув одну из них, друзья увидели громадное сооружение, окруженное четырьмя меньшими строениями. Рассмотреть их очертания в темноте было невозможно. — Храм! — крикнул Акмед Грунтору. — Какой идиот построил храм НА ПЕСКЕ? Сержант едва расслышал его слова, заглушаемые ревом ветра. — И рядом с водой. Странно как-то. Заглянем внутрь? — предложил великан. Тяжелая грива его волос почернела от воды и все время норовила попасть в глаза. Акмед колебался. Храм означает также священников, а он ненавидел их. Однако здание, перед которым они стояли, казалось пустым. В четырех строениях, расположенных на некотором расстоянии, горел свет — очевидно, там жили священники или хранились припасы. У путников больше шансов остаться незамеченными, если они спрячутся в базилике. — Ладно, — проворчал Акмед и поглубже натянул капюшон на глаза. — Надеюсь, эти священники умеют плавать. Иначе им лучше со мной не встречаться. Пока они не вышли к северной стороне скалистого кряжа, им не удалось разглядеть толком ничего, кроме огромного каменного сооружения, выстроенного на самом берегу. Подойдя поближе, оба невольно замерли на месте. Храм был окутан ночным мраком. Его хлестало разъяренным дождем и ураганным ветром; диковинный шпиль громадного сооружения уставился в противоположную от моря сторону. В основании храма лежали огромные глыбы плитняка — специальным образом обтесанные и скрепленные между собой известковым раствором. К двери вели чистые дорожки, выложенные огромными каменными плитами, отполированными до блеска. Неожиданный, особенно сильный, порыв ветра взметнул полы жалких плащей путников, проник до самых костей. Тучи на мгновение приоткрыли лик луны, и ее свет пролился на удивительное сооружение. Храм построили таким образом, чтобы он походил на корпус громадного потерпевшего крушение корабля, торчащего из песка среди прибрежных скал под весьма необычным углом. Большие ворота, изготовленные из планок разного размера с неровными краями, представляли собой пробоину в килевой части корабля, а наклоненный под углом шпиль — упавшую мачту. Огромная имитация корабля выглядела совершенно точной, вплоть до малейших деталей и приспособлений. Впрочем, якоря и такелаж, сделанные из мрамора, были значительно больше нормального размера. Чуть дальше по берегу располагалось еще одно необычное сооружение, соединенное с главным деревянными мостками. Как и большая часть пристройки, мостки были видны только во время отлива и оказывались в воде, едва начинался прилив. Дополнительное сооружение изображало разбитую корму судна. Гигантский якорь, лежащий между двумя зданиями, имел функцию преддверия. Несмотря на стремление зодчего построить здание таким образом, чтобы у стороннего наблюдателя возникло ощущение, будто он видит разбросанные по берегу обломки, было очевидно, что сооружение очень прочное и надежно стоит на своем месте и что сильный ветер и бушующая стихия ему нипочем. Грунтор тихонько присвистнул: — Ну, что скажешь, дружище? Акмед старался справиться с отвращением, которое он питал к воде. В прежние времена волны заглушали своей канонадой биение сердец его жертв. Спрятаться от Брата бедняги могли только на берегу моря. — Не знаю. Может быть, местные прихожане — купцы или рыбаки. В таком случае, это очень богатые рыбаки. Я таких сооружений никогда не видел. Событие, которое они решили запечатлеть, наверное, имело для них огромное значение — иначе с какой стати людям строить нечто столь чудовищное? Жаль, что Рапсодии нет с нами. Возможно, она что-нибудь про это знает. — Точно. Ой думает, она родилась в семье моряков или портовых рабочих, в Истоне. Как-то ночью, на Корне, она что-то бормотала про океан. — Сомневаюсь, что Рапсодия родилась в Истоне, — покачав головой, возразил Акмед. — Или вообще в каком-нибудь городе. Возможно, искусству выживания она и научилась в тавернах и на улицах Истона, но она — не дитя улиц. Я думаю, она выросла на какой-нибудь ферме. Возможно, небогатой, но и не нищей. Рапсодия не производит впечатления существа, появившегося на свет в городской канаве. Ветер подхватил горсть песка и сердито швырнул им в лица. — Как ты думаешь, с нею все в порядке? — озабоченно спросил Грунтор. Акмед принялся связывать полы своего плаща: — В полном... Пошли. Отлив скоро закончится. Я хочу посмотреть, что в том, дальнем, здании. Некоторое время друзья наблюдали за зданием, проверяя, нет ли возле него стражников или прихожан. Впрочем, довольно скоро стало ясно, что в такую погоду люди сидят по домам и болги могут не опасаться, что их кто-нибудь увидит. Вой ветра стал еще пронзительнее, дождь полил стеной и тут же вымочил фирболгов до самых костей. Океанские волны яростно налетали на берег, украшая белой пеной скалы у основания храма. Черные тучи, мчащиеся по небу, закрыли светлый лик луны. Акмед и Грунтор быстро забрались наверх и помчались по дорожке к воротам храма. Громадные факелы, освещавшие вход, давно погасил ветер. Грунтор ухватился за мощные медные ручки и потянул их на себя; левая створка легко, без всякого сопротивления открылась; путники быстро вошли внутрь и закрыли за собой дверь. Они остановились у входа, молча разглядывая громадную базилику, похожую на темную пещеру. Потолок терялся где-то над головами. Огромные куски дерева всевозможных размеров были вкраплены в каменную кладку стен — получилось похоже на разбитый скелет гигантского зверя, лежащего на спине. Позвоночник — длинный проход, который заканчивался где-то далеко впереди, а ребра торчали в разные стороны, словно безнадежно пытались проникнуть в окутывающий потолок мрак. Круглые окна, похожие на иллюминаторы, находились почти под самым потолком. Днем сквозь них в храм проникал свет. Вдоль стен, на высоте колен Грунтора, шла полоса толстых прозрачных стеклянных плиток, сквозь которые просвечивало море, заливая базилику зеленоватым сиянием. Днем зрелище наверняка было потрясающим; сейчас же, во время шторма, Акмед почувствовал, как эго охватывает неприятное чувство призрачности окружающего мира — ощущение, с которым он справился не без труда. Грунтор потряс головой, и брызги с его волос полетели во все стороны. Внутри храма не нашлось ничего похожего на скамьи или сиденья, если не считать громадных мраморных плит в самом центре. Несмотря на близость воды и на то, что нижняя часть стен и пол находились ниже уровня моря, в храме было на удивление сухо. Однако друзья заметили, что пол выложен из камня, на котором легче удержаться, когда он мокрый. Акмед кивком показал вперед, и фирболги медленно пошли по проходу, все время оглядываясь по сторонам. Огромные куски дерева многое повидали в своей прежней жизни, когда служили частью обшивки кораблей. Цвет и состояние дерева указывали на то, что его собирали с разных судов. Примерно посередине прохода потолок резко уходил вверх, образуя широкий черный туннель с небольшими тонкими прорезями где-то наверху. Сквозь них внутрь проникали соленые брызги и ветер, чей пронзительный вой эхом отражался от массивных стен храма. — Мачта, наверное, — заметил Грунтор. Под мачтой были по кругу расставлены каменные скамейки, а внутри круга находился фонтан, вырезанный из белого с синими прожилками мрамора. Его окружал каменный бассейн. Пульсирующая струя воды взлетала вверх и тут же опадала, подчиняясь ритму ревущих за стенами волн. Время от времени вода проливалась на пол, но всякий раз достаточно далеко от скамеек. В дальнем конце храма находилась еще одна дверь, отлитая из меди и украшенная какой-то надписью, но с такого расстояния прочитать ее было невозможно. Болги обошли фонтан и направились в заднюю часть громадного сооружения. Звук их шагов поглощался ревом взбунтовавшегося моря. По обеим сторонам медной двери располагались настенные канделябры. Под стеклянными колпаками прятались фитильки. Подойдя к двери, друзья разглядели на ней руны, которые Акмед не смог разобрать. Впрочем, ему показалось, что некоторые символы он видел раньше. Они отдаленно напоминали буквы письма, принятого на Серендаире. Поверхность каждой створки украшало рельефное изображение двух мечей, один указывал вверх, другой — вниз. Вдоль клинков шла надпись, похожая на океанские волны, острия мечей упирались в одинаковый рисунок. Взглянув на задний план барельефа, Акмед на мгновение задумался. Когда-то он уже видел такого крылатого льва. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить. — Герб семьи Маквитов, — сказал он, обращаясь скорее к самому себе, чем Грунтору, хотя сержант тоже знал о легендарном воине, рыцаре короля Серендаира. — Что он делает здесь, на другом краю света? Грунтор потер подбородок и посмотрел на дверь. — Ой думает, Маквит прибыл к нам издалека. Разве его не называли Нагалл- Чужестранец? Он приплыл на Остров совсем молодым. Может, здесь живет его семья? Акмед кивнул. Собственная недогадливость сердила его. Глухое ворчание волн проникало в его сознание и мешало думать. — Ну, в таком случае это поможет нам понять, куда мы попали. Мне кажется, он родом из Монодьера. — Дракианин ухватился за ручку левой створки и потянул на себя, но она была закрыта; тогда он попытался открыть другую — с тем же результатом. — В пристройку должна вести какая-нибудь дверь, — проговорил он, вытирая мокрую руку о плащ. — Позволь мне, — вежливо молвил Грунтор с легким поклоном. Поплевав на ладони, он ухватился за ручку и одним движением открыл дверь, но тут же отшатнулся — в лицо ему ударил каскад соленых брызг. По другую сторону двери, медная поверхность которой позеленела от соленой воды, оказалась широкая каменная ступенька, ведущая к деревянному переходу. На ней уже начали собираться лужи — приближался прилив. Фирболги прикрыли глаза руками и шагнули в бушующую непогоду, причем Грунтор крепко вцепился в плечо Акмеда. Деревянная дорожка оказалась узкой и длинной. Она была проложена по песчаной отмели, повсюду виднелись морские водоросли и грязь, которая остается после отлива. Друзья постаралась пройти по ней, не задерживаясь, пытаясь сохранить равновесие под порывами сердитого ветра. Грунтор задержался лишь на мгновение, чтобы вытащить раковину, застрявшую в грубом дереве у них под ногами. Когда они подошли к пристройке, выяснилось, что у нее нет собственной двери — ее заменяла грубая арка, а само помещение было предоставлено на растерзание морю и ветрам. Когда начнется прилив, большая часть пристройки снова окажется под водой, которая поднимется настолько, что сможет накрыть Акмеда с головой. На песке перед аркой лежал огромный якорь, ржавый и изъеденный солью. Не оглядываясь, Акмед и Грунтор быстро перешагнули через якорь, вошли внутрь и в изумлении замерли на месте. В отличие от храма — искусной имитации корабля — пристройка была частью самого настоящего судна, поставленного на песке вертикально, носом к небу. Судя по обломкам, составлявшим большую часть кормы, когда-то это судно отличалось огромными размерами. Палубу убрали, оставив лишь корпус, служивший сейчас стенами пристройки. Присмотревшись повнимательнее, друзья поняли, что корабль сделан не из обычного дерева, а из какого-то особенного материала, которого они никогда раньше не видели. На песке в самом центре пристройки стоял каменный стол — плита из черного обсидиана, блестящая от соленых брызг. Пара наручников из неизвестного друзьям металла, с открытыми замками, была приделана к плите. На них не было ни пятнышка ржавчины. Поверхность камня когда-то была исписана рунами. Сейчас их полностью изгладили время и океан, одинаково не знающие жалости. На гладкой поверхности обсидиана остались лишь тусклые следы надписи. У передней части плиты друзья заметили дощечку с выпуклыми рунами, похожими на те, что они видели на медной двери. Как и наручники, она нисколько не пострадала от воды и времени. — Немного похоже на письмо Серендаира, — сказал Акмед, наклонившись, чтобы повнимательнее разглядеть дощечку. — Жаль, что с нами нет Рапсодии. — Второй раз за десять минут, — ухмыльнувшись, заявил Грунтор. — Ой обязательно ей передаст. — Она тебе все равно не поверит или подумает, будто я жалел о том, что не могу столкнуть ее в море, — сказал Акмед, выпрямляясь. Сбросив заплечный мешок на каменную плиту, он достал промасленную ткань и кусок угля, которые они украли у кузнеца. Затем углем быстро потер руны, наложил ткань на руны, прижал и убрал все обратно в мешок. — Вот видишь, на самом деле не так уж она нам и нужна. Слушай, пора отсюда выбираться. Начинается прилив. Грунтор кивнул. Вода уже добралась ему до щиколоток — значит, песчаная отмель скоро скроется под волнами. Акмед снова забросил за спину заплечный мешок, случайно коснувшись пальцами каменной плиты. Неожиданно он почувствовал легкую вибрацию. Он снова наклонился и принялся разглядывать камень. Огромный кусок черного обсидиана казался самым обычным. Однако когда Акмед к нему прикасался, то ощущал отчетливый гул, чуждый и одновременно неприятно знакомый. Он посмотрел на Грунтора: — Ты что-нибудь чувствуешь, когда к нему прикасаешься? Сержант положил ладонь на камень и задумался, а затем он покачал головой: — Не-е-е. Холодный, как мрамор. Гладкий, ведь море его все время колотит... Акмед убрал руку, и вибрация тут же прекратилась, оставив после себя чувство облегчения и потери. Впрочем, раздумывать над тем, что все это значит, времени не было — начался прилив. Они вышли наружу, и на них тут же налетел злобно завывающий ветер. Друзья поспешно направились назад, в базилику, шагая уже по колено в воде. Когда они оказались внутри, Грунтор снова закрыл медную дверь, вздохнул и взглянул на Акмеда: — Ну и что это такое было? Акмед покачал головой: — Понятия не имею, но может быть, Ра... — Он замолчал, рассердившись на себя. Грунтор фыркнул, не в силах сдержать смех: — Ладно, чего уж там! Может быть, она бы и сообразила. — В любом случае, нам пора возвращаться, — сказал Акмед, направляясь к выходу из базилики. — У нас с нею назначено свидание. Учитывая ситуацию и стычки, которые у них тут в моде, дорога назад может занять больше времени, чем мы планировали. 22 ТЯЖЕЛУЮ ВХОДНУЮ ДВЕРЬ в дом Главного Жреца украшала резьба, неожиданно напомнившая Рапсодии о родине. Позолоченное изображение дракона или какого-то другого мистического зверя со временем облупилось, словно соленые брызги отполировали поверхность дерева до блеска. В верхнем правом углу Рапсодия заметила знак — видимо, отводящий несчастье. Таких она не видела никогда — круг, образованный спиралью. Каддир громко постучал посохом, подождал немного и собрался постучать снова, когда дверь резко распахнулась. На пороге стояла женщина средних лет, полукровка-лиринка, как и сама Рапсодия. Землистый цвет ее кожи, каштановые глаза и волосы больше бы подошли лесным лиринам Острова. На висках Рапсодия заметила седину. На женщине было платье из некрашеной шерсти. Рапсодия уже видела такие на филидах. Женщина почтительно поклонилась Каддиру, а затем повернулась к его спутнице и от изумления широко раскрыла глаза. Рапсодия покраснела. «Я, наверное, ужасно выгляжу», — смущенно подумала она. Каддир сердито откашлялся и проговорил: — Добрый вечер, Гвен. Его милость дома? Женщина заморгала и покраснела: — Извините, святой отец, и вы тоже, мисс. Уж не знаю, что на меня нашло. Пожалуйста, заходите. Она посторонилась, и Каддир вошел в дом, взяв Рапсодию за локоть и тем самым показывая ей, что она должна следовать за ним. Они прошли за Гвен через прихожую с каменным полом, отделанную резными деревянными панелями. У двери возле винтовой лестницы Гвен остановилась и вежливо постучала: — Ваша милость! — Да? — ответил приятный баритон. Рапсодия мгновенно отметила про себя, что у говорящего голос образованного человека. — К вам гости. — Гвен снова посмотрела на Рапсодию. — Это я, ваша милость, — сказал Каддир и наградил Гвен хмурым взглядом. — Прекрати пялиться, ты ведешь себя невежливо. Женщина быстро отвернулась. Дверь открылась, и Каддир провел Рапсодию внутрь. Она оказалась в уютном, на удивление маленьком кабинете с большим, во всю стену, камином, в котором весело трещали поленья. Когда Певица вошла, пламя радостно ее поприветствовало и тут же снова успокоилось. Оглядевшись по сторонам, Рапсодия заметила множество самых необычных предметов. Карты, свитки, полки занимали три свободные стены. Около круглого стола, сделанного из пня, стояли удобные стулья. Буфет и другая мебель прятались в тенях. Возле двери стоял худой мужчина в простом сером одеянии. Его доброе лицо было изборождено морщинами; множество тонких морщинок окружало веселые глаза, волосы серебрились, густые брови были седы, а серые усы аккуратно подстрижены. Мужчина был высоким и слегка сутулился, но не производил впечатления человека слабого здоровья. Выдубленная ветрами кожа выдавала в нем любителя проводить свободное время на свежем воздухе. — Так-так, — молвил он. — И что же у нас случилось? — Ваша милость, эта женщина вышла ко мне из леса около Трэф-и-Гвартега, — почтительно ответил Каддир. — Она не говорит на нашем языке, хотя у меня сложилось впечатление, что немного его понимает. Кроме того, она воспевает восход солнца, но я ни разу не слышал в ее молитве слов. У нее неземной красоты голос. Я подумал, что, возможно, вам будет интересно с нею познакомиться, поскольку я не могу понять, кто она такая. Мне пришло в голову, что она — дриада, или сильфида, или еще какой-нибудь дух, о которых вам известно больше, чем кому бы то ни было. Рапсодия удивленно посмотрела на Каддира. Ее поразило название деревни — Трэф-и-Гвартег, — на языке Острова означавшее «город скотоводов». Впрочем, больше всего ее потрясли последние слова священника. Когда жители деревни разглядывали ее, она решила, что причина заключается в том, что они, возможно, никогда не видели лиринов. Однако Гвен — тоже лиринка. Почему священник решил, будто она — лесной дух? Дело в ее жутком внешнем виде или тут что-то другое? Она вспомнила безрезультатные попытки Акмеда и Грунтора убедить ее в том, что, пройдя через огонь, она изменилась. По-видимому, стала редким уродом, не похожим на остальных людей. Старик весело улыбнулся. — Спасибо, Каддир! — Он шагнул к Рапсодии и заглянул ей в лицо. — Меня зовут Ллаурон, — проговорил он мягко. — Как мне вас называть, дорогая? — Рапсодия, — ответила девушка, и Каддир подпрыгнул на месте от неожиданности. — Я и не знал, что она умеет разговаривать, — сказал он. — Иногда следует задавать вопросы, на которые человек в состоянии ответить, не так ли, Рапсодия? — Голос Ллаурона, глубокий и красивый, звучал ласково и успокаивал, и Рапсодия невольно улыбнулась: — Да. — Откуда вы? Рапсодия нахмурилась, пытаясь решить, как ответить этому доброму старику. Она считала вполне разумным не выдавать лишней информации посторонним, но и лгать не хотела. Кроме того, она сомневалась, что сумеет достаточно внятно объясниться на чужом языке. — Я не знаю, как вы называете наши края, — осторожно проговорила она. — Это очень далеко. — Да, могу себе представить, — сказал жрец. — Не переживайте. Может быть, хотите поесть? Или принять ванну? Глаза Рапсодии загорелись от радости, и огонь тут же отреагировал громким веселым треском. — Да, было бы кстати, — медленно сказала девушка. Ллаурон открыл дверь в кабинет: — Гвен! — Да, ваша милость? — Женщина появилась мгновенно. — Это Рапсодия. Она у нас погостит — по крайней мере, сегодня. Пожалуйста, приготовь ей горячую ванну и много-много мыла. Пусть Вера сделает ужин и принесет его сюда. Женщина кивнула и ушла. Ллаурон снова повернулся к своим гостям: — Не хотите ли пока выпить чаю? — Да, спасибо, — ответила Рапсодия. — Я тоже, ваша милость, — спохватился Каддир. — С удовольствием! Ллаурон показал гостям на стулья, а сам занялся приготовлением чая. Повесил котелок с водой над огнем, достал из буфета три чашки и расставил их на столе. Когда вода закипела, он снял ее с огня и налил в фарфоровый чайник, куда уже положил какие-то листья. Затем устроился на стуле напротив Рапсодии. — Ну, Рапсодия, надеюсь, Каддир проявил себя гостеприимным хозяином, если не считать того, что не сообразил предложить вам помыться. Каддир пришел в ужас. — Прошу меня простить! — смущенно пробормотал он. — Но я боялся нарушить какой-нибудь обычай вашего народа. — Бросьте, Каддир, — весело проговорил Ллаурон. — Вы знакомы с достаточным количеством лиринов, чтобы знать, что они МОЮТСЯ. Он налил чай в чашки и предложил гостям мед в небольшом кувшинчике. — Она из лиринов? — удивленно переспросил Каддир. — Думаю, полукровка. Правильно, дорогая? Один из ваших родителей принадлежал к народу лирингласов? — Моя мать, — кивнула Рапсодия и сделала глоток чая, наслаждаясь теплом. — Так я и думал. Раздался стук в дверь, потом она открылась. — Ванна готова, ваша милость. Ллаурон поднялся: — Я думаю, горячая вода — именно то, о чем вы сейчас мечтаете больше всего в мире, верно, дорогая? — Да. Тяжелый вздох, сопровождавший ответ Рапсодии, заставил Главного Жреца рассмеяться. — В таком случае, желаю вам получить истинное удовольствие. Гвен, пожалуйста, обеспечь нашу гостью всем необходимым. Думаю, ты сможешь подобрать ей платье взамен старого, правда? — Конечно, ваша милость. — Вот и отлично. Рапсодия последовала за Гвен. Когда они вышли в коридор и начали подниматься по лестнице, она услышала, как Ллаурон насмешливо проговорил: — Дриада?.. Ну, знаете ли! — Я никогда не видел таких лиринок, — попытался оправдаться Каддир. — Должен с сожалением заметить, что лесных духов больше не осталось. Последние погибли вместе с Островом много веков назад... Гвен закрыла дверь в ванную, и Рапсодия перестала слышать их голоса. В комнате стояла большая фарфоровая ванна, наполненная горячей водой. Пахло распаренными травами. «Феннел и лимонная вербена», — подумала Рапсодия, вдыхая. Она повернулась и увидела, что Гвен наблюдает за нею и не собирается никуда уходить. Отчаянно смущаясь, Рапсодия сняла грязную одежду, оставив на шее медальон, и забралась в ванну, испытав самый настоящий экстаз, когда горячая вода обняла ее тело. Подняв глаза, она увидела, что Гвен собрала ее лохмотья и вышла, прикрыв за собой дверь. Не в силах сдержать восторженного восклицания, Рапсодия отдалась несказанному наслаждению, чувствуя, как вода вымывает грязь из пор, позволив коже дышать впервые за... сколько же прошло времени? Пока Рапсодия отмывала волосы и тело, вода приобрела отвратительный серый цвет. Девушка вытиралась большой толстой простыней, когда вернулась Гвен с белым шерстяным платьем, очень похожим на те, что Рапсодия видела на филидах в лесном поселении. Служанка вышла, и Рапсодия оделась. Наконец-то она избавилась от рванины! Затем девушка с сомнением посмотрела на свой меч. «Прицепить его на пояс? Нет, это будет выглядеть смешно». И Рапсодия решила просто взять его в руки. Спрятать все равно было негде. Она подождала несколько мгновений, но Гвен не возвращалась. Рапсодия приоткрыла дверь и выглянула в коридор. Никого. Она медленно спустилась по лестнице, внимательно разглядывая поразительный дом — неожиданные углы и забавные детали, сверкающие деревянные панели и диковинные украшения на стенах. Дверь в кабинет была открыта, и девушка, остановившись на пороге, позвала: — Тут есть кто-нибудь? Ей ответил Ллаурон, чей голос доносился откуда-то издалека: — Все в порядке, милая? Заходите. Рапсодия шагнула в пустой кабинет. В стене, занятой камином, она заметила открытую дверь, на которую не обратила внимания раньше. Когда девушка проходила мимо, огонь весело взвился в воздух. Рапсодия вошла в соседнюю комнату. Комната практически ничем не отличалась от кабинета, если не считать того, что почти все пространство занимал громадный резной письменный стол, заваленный пергаментами и свитками, разбросанными, на взгляд Рапсодии, как попало. Между двумя застекленными окнами девушка заметила еще один камин, поменьше. Стекло в ее мире считалось роскошью, а здесь она видела его только в доме Главного Жреца. Ллаурон поднялся с большого кресла и улыбнулся ей: — Ну, теперь, надеюсь, вы чувствуете себя лучше? Она кивнула. — Хорошо, очень хорошо. Вы узнали травы? Рапсодия задумалась. Лаванда, феннел, лимон, вербена, розмарин. Девушка не знала этих слов на новом для себя языке, а называть их на родном не хотела. — Да, — сказала она просто. Главный Жрец рассмеялся: — Замечательно. Значит, вы разбираетесь в целебных травах? — Нет, я кое-что знаю про растения, но совсем немного, — покачав головой, ответила Рапсодия. — Ну, если вы захотите узнать больше, здесь самое подходящее для этого место. Нашего главного специалиста по травам зовут Ларк, она тоже лиринка. К сожалению, не из лирингласов. — Не сомневаюсь, что это будет очень интересно. — И в самом деле! Обычно я еще прошу Гвен добавлять в воду каменную соль. Она успокаивает натруженные мышцы. Надеюсь, так и произошло. — Да, большое вам спасибо, — улыбнувшись, сказала Рапсодия. — Я чувствую себя так, будто заново родилась. Ллаурон жестом пригласил ее занять мягкое кресло: — Каддир приносит вам свои извинения. Он нужен в больнице. Возможно, вы хотите задать мне парочку из тысячи вопросов, которые наверняка мучают вас и, должен признать, меня тоже. Устраивайтесь у огня поудобнее, дорогая, ужин для вас стоит на подносе. Рапсодия послушно направилась к креслу, стараясь дышать ровно, чтобы огонь не отреагировал на ее волнение. Ничего у нее не получилось: как только она уселась, пламя словно ожило и забеспокоилось. Ллаурон, казалось, ничего не заметил. — Куда я попала? — спросила Рапсодия, осторожно выговаривая слова на чужом языке. Ллаурон улыбнулся и ответил: — Вы в доме Главного Жреца — это я, разумеется, — филидов, религиозного ордена, который поклоняется Единому Богу, Тому-Кто-Дает-Жизнь, заботясь о благополучии различных аспектов природы. Мой дом стоит в центре Круга — поселения, где сторонники нашей веры живут, учатся и присматривают за Великим Белым Деревом. Думаю, вы видели Дерево, когда шли сюда, — его трудно не заметить... Рапсодия кивнула. — Лес, в котором оно растет, где живем мы и где в настоящий момент находитесь вы, называется Гвинвуд, — добавил жрец. Рапсодия откинулась на спинку кресла. Все эти названия были ей внове. Ллаурон заметил ее разочарование. — Вы разбираетесь в картах? — спросил он. — Вполне прилично. Правда, в основном в морских. — Отлично. Идите сюда. Старик поднялся и подвел Рапсодию к необычному шару, стоявшему в углу на подставке. На шаре была нарисована карта, изображавшая земли исследованного мира. Ллаурон взял шар в руки и, повернув, нашел северный континент с длинной неровной береговой линией. — Вот где мы находимся, — сказал он, показывая на место, расположенное поодаль от побережья. Рапсодия промолчала. Она видела эти земли раньше, когда училась; считалось, что они необитаемы. Остров Серендаир располагался в южном полушарии, на другом конце света. И хотя Рапсодия предполагала, что такое возможно, ей все равно стало нехорошо. Она оказалась гораздо дальше от дома, чем надеялась. — Можно мне посмотреть вашу... круглую карту? — с сомнением спросила она; время от времени ей не хватало слов. — Конечно. Она называется глобус. — Ллаурон придвинул к гостье подставку. Рапсодия медленно повернула глобус, разглядывая те места, которые уже повидала, и многие из тех, в которых еще не была. Она старательно разглядывала все части света, надеясь скрыть от Ллаурона, что ее интересует. Сердце отчаянно билось у нее в груди. Язык, на котором были сделаны надписи, ничем не отличался от ее родного, лишь несколько букв показались ей странными. Наконец она решилась взглянуть туда, где находился Серендаир. Она нашла Остров там, где ему и следовало быть. Но он был закрашен серым цветом, и вместо настоящего имени было написано: «ПОГИБШИЙ ОСТРОВ». Рапсодия похолодела. «Погибший Остров»? Ее не удивило, что составители карт не были знакомы с географией другого конца света. Картографы Серендаира тоже не знали, что здешние земли населены людьми. Но с какой стати называть его «Погибшим»? Она быстро обежала глазами глобус и заметила, что, в дополнение к странному названию, Серендаир оказался единственным местом, закрашенным серым цветом. Она повернула карту так, чтобы видеть те земли, в которых они, по словам Ллаурона, сейчас находились. Жрец с интересом наблюдал за ней. — Позвольте, я дам вам небольшой урок географии. Он подошел к большой стопке карт на одной из полок, порылся среди них, нашел ту, что искал, и развернул перед Рапсодией. — Дерево находится вот здесь, в центральном лесном массиве рядом с юго- восточной границей леса. Гвинвуд представляет собой религиозное государство и не поддерживает отношений с Роландом, нашим соседом с юга и востока. Из этого урока географии Рапсодия узнала, что провинция на берегу моря, расположенная к югу от леса, называется Авондерр, а к востоку находится Навари. По другую сторону океана, слева, располагались земли, отмеченные зеленым цветом, — как и та территория, что ей показывал Ллаурон. Часть суши на противоположном берегу, тоже зеленая, называлась Маносс. — Авондерр и Навари являются частью Роланда? — Да, а также провинция Кандерр, расположенная на северо-востоке, Ярим — к востоку от нее, Бетани на востоке от Наварна — это столица регентства, — и дальше, восточнее Бетани, вы видите Бет-Корбэр. Рапсодия с интересом разглядывала карту. Авондерр, Навари, Бетани, Кандерр, Ярим и Бет-Корбэр являлись провинциями Роланда, но были единственными территориями, отмеченными зеленым цветом. Этот цвет использовался только в той части света, на которую Ллаурон ей указал, и больше нигде. Судя по карте, Роланд занимал часть морского побережья, включал в себя длинную холмистую гряду к югу от Гвинвуда и тянулся на восток, превращаясь в обширную долину под названием «плато Орландан». Его территория уходила дальше, к подножию горного хребта Мантейды, прорезанного глубокой долиной. В прежние времена земли вокруг хребта были известны под именем «Канриф», но кто-то аккуратно вычеркнул старое название и от руки написал новое — «Фирболг». Рапсодия с трудом сдержала волнение, прочитав его. Она показала на район, расположенный к югу и граничащий с Бетани и Бет- Корбэром. Казалось, что в него входит та же горная гряда — Мантейды, — которая тянулась на юг, к огромной пустыне. Эта территория тоже была зеленой. — Сорболд не входит в состав Роланда и сохраняет суверенитет. — А это что такое? — Рапсодия показала на земли под названием «Фирболг». — Эти земли принадлежат фирболгам. Темное, предательское и очень опасное место, — ответил Ллаурон. Рапсодия кивнула; она вполне могла поверить, что именно такими должны быть земли, населенные фирболгами. Она провела пальцем по северной и южной границе Роланда. Они тоже были зелеными, но не имели никакого названия. — Почему здесь нет имен? Ллаурон поправил карту, которая начала сворачиваться. — Это неприсоединившиеся государства, которые когда-то составляли часть намерьенских земель. Его голос звучал совершенно спокойно, но он внимательно наблюдал за реакцией Рапсодии. Но все эти названия ничего не значили для нее. — Намерьенские земли? Зеленые? — Да, весь Роланд и Сорболд, а также те государства, что в настоящий момент являются неприсоединившимися. Маносс на другом континенте и Пустошь Фирболгов когда-то входили в состав земель, населенных намерьенами. Кстати, вы знаете, что это слово пишется совершенно иначе, нежели произносится? — А кто такие намерьены? По лицу Ллаурона проскользнула тень удивления: — Вы никогда не слышали о намерьенах? — Никогда. У Рапсодии отчаянно дрожали руки. Ллаурон заметил это и ласково погладил ее по плечу. — Намерьены — беженцы, покинувшие остров Серендаир, перед тем как он погиб. 23 «ОСТРОВ СЕРЕНДАИР, ПЕРЕД ТЕМ КАК ОН ПОГИБ». Эти слова медленно проникали в сознание Рапсодии, словно музыка играющего где-то очень далеко оркестра. ОН ПОГИБ. Изо всех сил девушка старалась ничем не выдать своей реакции на замечание Ллаурона, но внутри у нее все похолодело, и она поняла, что едва держится на ногах. Ужас грозил поглотить ее. Рапсодия взяла карту и направилась к креслу. Опустившись на удобное мягкое сиденье, она положила карту себе на колени и позволила огню приласкать свое неожиданно побледневшее лицо. — Я бы хотела побольше узнать про намерьенов, но сначала расскажите мне, пожалуйста, еще про два района, — попросила она священника, и собственный голос показался ей каким-то неестественным. — Разумеется, — проговорил Ллаурон, устраиваясь в кресле напротив. Она заставила себя разглядывать какие-то земли, отмеченные желтым цветом и расположенные к югу от Гвинвуда и его южного соседа — Авондерра. Главный Жрец улыбнулся: — Это земли лиринов, Великий лес Тириана. Слово пришло из древненамерьенского и означает «Королевство Лирин». Лирины населяли эти земли еще до того, как здесь высадились намерьены, и продолжают там жить. — Но не входят в состав Роланда? — Нет. Во время Намерьенского века лирины были союзниками намерьенов, но Великая война все изменила. — Великая война? Ллаурон сделал глубокий вдох: — Теперь я вижу, что вы не обманули меня, когда сказали, что прибыли к нам издалека. О каком еще районе вы хотели спросить? Рапсодия, уже плохо понимая, что происходит, показала на белое пятно, расположенное к северу от неприсоединившихся государств: — Вот это. — Хинтерволд. В его состав входят все земли к северу и востоку от старого Намерьенского королевства. Если хотите узнать про эти места поподробнее, у меня есть карты. У Рапсодии отчаянно кружилась голова. — Если не возражаете, в другой раз. Расскажите мне, пожалуйста, про намерьенов. Ллаурон бросил взгляд на потемневшее окно: — Это довольно длинная история, так что я расскажу вам лишь ее часть... Очень давно последнему из сереннских королей, которого звали Гвиллиам, стало известно, что народ, живущий на Острове, которым он правит, обречен погибнуть в огне. Древние манускрипты, попавшие ко мне в руки, не объясняют, каким образом он получил это знание. Однако известно, что природа часто наделяла королей Серендаира даром предвидения и они обладали несомненной мудростью. Боль тяжелым молотом стучала в висках Рапсодии — она никогда не слышала о короле по имени Гвиллиам. — За много веков до этого Остров сильно пострадал, когда в море упала звезда с неба, — продолжал Ллаурон. — Возникло страшное наводнение, разделившее Остров и похоронившее на дне океана большую его часть. Представить себе, что подобная катастрофа может произойти снова, было нетрудно. Рапсодия старалась дышать спокойно и ничем себя не выдать. Она знала легенду, которую ей сейчас рассказывал Ллаурон. Однажды мать поведала ей сказку о двух звездах-сестрах. Их звали Мелита и Элендра. Мелита упала с неба прямо в море на краю земли. Она осталась на дне, но не погасла, а продолжала полыхать нерастраченным огнем. На островах к северу от Серендаира, которые в прошлом были вершинами гор, стало жарко, как в тропиках, а в морях между ними бушевали такие страшные штормы, что корабли старались их избегать. Звезда на дне моря получила имя Спящее Дитя. Лирины считали, что наступит день, когда она проснется, снова поднимется на поверхность и погубит остатки Острова. Говорили, что ее сестра, Элендра, погрузилась в отчаяние, но продолжала сиять на небе даже после ее смерти. Рапсодия всегда считала, что это все мифы. Голос Ллаурона доносился до нее, словно сквозь туман: — По образованию и своим природным наклонностям Гвиллиам был архитектором, инженером и кузнецом. Он отказался смириться с приговором своему королевству и решил найти способ сохранить культуру, которую его предки столь старательно сохраняли. Он придумал грандиозный план эвакуации жителей Острова. Некоторые из его подданных, более древние народы, такие, например, как лирингласы, тем не менее решили остаться и отказались покидать Остров, несмотря на грозящую им смертельную опасность. Другие желали отправиться на ближайшие континенты, чтобы не потерять торговые пути, открытые сереннскими моряками много веков назад. Однако Гвиллиама ни то, ни другое решение не устраивало. Он хотел найти такое место, где все народы Острова могли бы жить безбедно и процветать. Убежище, в котором они восстановили бы свою цивилизацию. Он выбрал моряка, которого звали Меритин-Исследователь, представителя древнесереннского народа, и отправил его в плавание, наказав найти земли, где могли бы поселиться все жители Серендаира, желающие покинуть Остров... Кстати, позвольте мне объяснить вам разницу между понятиями «сереннский» и «древнесереннский». Любой гражданин Серендаира тех времен, вне зависимости от того, к какому народу он принадлежал, считался серенном, хотя после того, как они прибыли сюда, их стали называть намерьенами. Древние же серенны — это особенный народ: высокие, златокожие люди, которые поселились на Серендаире задолго до остальных его жителей. Почти все они умерли значительно раньше того времени, о котором я вам повествую. Рапсодия, которая сама была представительницей сереннов, молча кивнула. — В конце концов Меритин прибыл сюда. Тогда здесь было неприступное королевство драконицы по имени Элинсинос. Эта очень длинная история может занять всю ночь, но если вы готовы послушать еще немного, я вам расскажу ее — вкратце. Элинсинос приняла Меритина и проявила сочувствие к жителям Острова, которых должна была постигнуть столь трагическая судьба. Она пригласила сереннов поселиться на ее землях — как вы видели, на карте они помечены зеленым цветом. Меритин вернулся домой с радостным известием, и серенны прибыли сюда тремя флотами. В путь отправилось восемьсот семьдесят шесть кораблей, хотя добраться до цели удалось далеко не всем. Те же, кому посчастливилось сойти на берег, сделали это в разное время и в разных местах. Им пришлось очень нелегко, но они выжили, снова собрались вместе и создали величайшее государство. Но с тех пор, как оно погибло, прошло уже много времени. — Я по-прежнему не понимаю, почему их называли намерьенами. Вы же сами сказали, что они приплыли с Серендаира? — спросила Рапсодия, отчаянно скрывая свое волнение. Главный Жрец поднялся на ноги, потянулся и прошел в другой угол комнаты, где в ящике под стеклом находился диковинный предмет, похожий на камень. Рапсодия последовала за ним, стараясь не поддаваться панике. Ллаурон показал на камень с вырезанными рунами. Рапсодия молча разглядывала сквозь стекло буквы: Cyme we inne frid, fram the grip of deap to lif inne dis smylte land. — Вы можете это прочитать, дорогая? Рапсодия кивнула. Надпись была сделана на смеси древненамерьенского (так назвал его Ллаурон) — иными словами, на языке ее отца и всех жителей Серендаира — и особого наречия моряков и купцов, употребляемого повсюду для заключения торговых сделок. — «Намерения у нас самые мирные, мы вырвались из объятий смерти и мечтаем жить на этой прекрасной земле», — прочла девушка. Ллаурон удовлетворенно улыбнулся: — Очень хорошо, дорогая... Гвиллиам приказал Меритину именно так приветствовать всех, кого он встретит. Король перевел послание на универсальный язык. Так Меритин и обратился к Элинсинос, когда увидел ее впервые. А еще он выгравировал эти слова над ее логовом — с ее позволения, разумеется, — для всех, кто придет после него. Намерьены высадились, как я уже сказал, в разных местах. Отправившись на поиски друг друга, они повсюду оставляли на своем пути специальные знаки. Эти исторические дороги называются Намерьенскими Тропами. Благодаря им и родилось слово «намерьены». Местные жители — например, лирины из Великого леса Тириана — видели надписи на столбах или слышали слова приветствия, когда встречали беженцев. Первое слово обращения звучало очень похоже на «намер», вот они и начали называть их «намерьенами». Итак, это слово стало означать жителей Погибшего Острова и их потомков, вне зависимости от народа или класса, поскольку на кораблях были представители всех народов и классов. — Понятно, — проговорила Рапсодия вежливо, хотя ей казалось, что мир безжалостно вращается вокруг нее и никак не желает останавливаться. — И как давно это произошло? — Ну, корабли покинули Серендаир около четырнадцати веков назад. — Что? — вскричала Рапсодия, не в силах скрыть изумление. — Да, в это трудно поверить, — улыбнувшись, проговорил Ллаурон, — но четырнадцать веков назад здесь появилась цивилизация, подарившая нам многие из величайших изобретений и сделавшая неоценимый вклад в нашу культуру. В некоторых вопросах они были даже более прогрессивны, чем мы сейчас. Все изменила война, которая положила конец Намерьенскому веку и отбросила нас назад сразу на несколько столетий. Вам нехорошо, дорогая? Вы побледнели. — Я... ужасно устала, — едва слышно прошептала Рапсодия. — Конечно же, дорогая. Я проявил самую настоящую безответственность. — Ллаурон подошел к двери и крикнул: — Гвен! Комната для нашей гостьи готова? Через несколько минут Гвен вошла в кабинет: — Все готово, ваша милость. Мы хорошенько перетрясли постель. — Вот и отлично, — сказал Главный Жрец. — Идите за Гвен, моя дорогая. Спите крепко и не вставайте рано. Я не сомневаюсь, что после такого долгого пути вам необходимо хорошенько отдохнуть. Рапсодия кивнула ему так, словно находилась в трансе. Она поклонилась Ллаурону и сказала: — Спокойной ночи и большое вам спасибо. — Не за что. Отдыхайте. В его глазах плясали веселые искорки, когда он наблюдал за тем, как девушка вышла из комнаты вслед за Гвен и, вцепившись в перила, начала подниматься по лестнице. Комната располагалась в конце длинного извивающегося коридора. Гвен не только приготовила одеяла, но и положила под них несколько горячих камней, чтобы согреть простыни. Спальня оказалась простой, но очень опрятной. Маленькое застекленное окно выходило на другую стену дома. Впрочем, в темноте Рапсодия ничего не смогла толком разглядеть. Шерстяные одеяла украшали знаки для защиты от ночных кошмаров. Рапсодия печально подумала, что они вряд ли смогут уберечь ее сон. Помочь ей могло лишь чудо. Когда дверь закрылась, она опустилась на кровать, не в силах сформулировать ни одной разумной мысли. «ОСТРОВ СЕРЕНДАИР, ПЕРЕД ТЕМ КАК ОН ПОГИБ...» Ллаурон сказал, что Гвиллиам предвидел уничтожение Острова, но, возможно, он ошибся. Пророки часто делают предсказания, которые не сбываются, — как, например, гадалки на Воровском рынке в Истоне. Но тут Рапсодия вспомнила кошмар, который посетил ее, когда они путешествовали по Корню, — образ звезды, падающей в море; охваченные пламенем стеньг; воды, поглощающие землю, — и поняла, что все произошло именно так, как она видела во сне. Серендаир погиб. Даже если те, кого она знала или любила, оказались среди беженцев и благополучно высадились на этих землях, их уже давно нет в живых. Сердце девушки сжалось от нестерпимой боли, когда она подумала о своих родителях и братьях. Если верить Ллаурону, ее отец, конечно же, умер много веков назад. А мать? Лирины награждены более долгой жизнью. Рапсодия знала, что некоторым лиринам посчастливилось отпраздновать свое пятисотлетие. Но ведь прошло почти в три раза больше времени!.. Девушка забралась в постель и, свернувшись, точно дитя в материнской утробе, попыталась вспомнить свою жизнь перед страшным путешествием по Корню. Она могла обвинить во всем, что произошло, Акмеда, но прекрасно понимала, что сама стала причиной своих бед. Убежав из дома, она поступила как упрямая и бездушная девчонка. Впрочем, она дорого заплатила за свою глупость. Жизнь на улицах Истона оказалась настоящим кошмаром. Нестерпимее всего было думать о страданиях, которые она причинила своим родным, об их отчаянии — ведь они так и не узнали, что с ней случилось! От невыносимого чувства вины ее спасало лишь одно — уверенность в том, что она обязательно вернется домой. И вот теперь она лишилась и этого. Перед мысленным взором Рапсодии появились лица братьев, улыбающиеся и счастливые. Ей показалось, что она чувствует, как отец прижимает ее к груди, мать ласково гладит по руке. Все исчезло. Она больше никогда не увидит никого из них, никогда не заснет под пение матери. Никогда не почувствует себя по- настоящему в безопасности. Боль была такой невыносимой, что Рапсодия начала задыхаться. О прошлом было страшно думать, но будущее представлялось поистине ужасным. Измученная, обессилевшая от жутких мыслей, Рапсодия провалилась в беспокойный сон. Ее сны этой ночью были ужаснее, чем всегда. Видения громадных волн, поглощающих крошечных детей... высокие, златокожие люди, сожженные пылающей звездой... Сагия, обнимающий ветками лириков, медленно погружающийся на дно моря... В последнем из своих снов она стояла в деревне, которую пожирал черный огонь. По улицам метались солдаты, убивая всех, кто попадался на пути. Где-то далеко, на горизонте, она увидела глаза, кроваво-красные, смеющиеся над ней. А потом к ней подскочил залитый чужой кровью воин, и она оказалась в когтях громадного медного дракона... Рапсодия проснулась, задыхаясь, и потянулась к Грунтору, который всегда утешал и успокаивал ее после ночных кошмаров, но привычно ухмыляющегося лица рядом не оказалось. Кровать и комната выстудились за ночь. Когда Рапсодия окончательно пришла в себя, к ней вернулась боль, и пылающий в ее душе огонь мгновенно согрел воздух. Утро уже почти наступило. Серый свет заливал небо за окном, предвещая наступление нового дня. Почему-то сегодня мир показался Рапсодии иным, хотя ночью ничего особенного не произошло. Перемены случились много веков назад; ее прежний мир безвозвратно исчез, пока она пробиралась под землей по корню Сагии. Время ушло. Рапсодия не понимала только одного: почему оно никак не коснулось ее. Она посмотрела в зеркало и решила, что нисколько не постарела с тех пор, как покинула Истон, — по крайней мере, так ей казалось. Рапсодия подошла к окну и взглянула на просыпающееся небо. Вскоре начнет светать; она должна была пропеть свою утреннюю молитву — так на другом конце света мать учила ее приветствовать восход солнца. Рапсодия боялась остаться наедине с мыслями о смерти Острова, но ни с кем не могла поделиться своей печалью — по крайней мере, ни с кем из живых. Даже если она сможет найти Акмеда и Грунтора, которые, вне всякого сомнения, уже далеко отсюда, ни тот, ни другой не разделят ее тоски. Акмед, за которым ведется охота, узнав о гибели Серендаира, скорее всего, возликует. Рапсодия не вынесет этого. Стараясь не шуметь, чтобы не побеспокоить Главного Жреца и его слуг, девушка спустилась по лестнице, с трудом открыла тяжелую дверь и кивнула охранникам, которые не могли отвести от нее глаз. Впрочем, они молчали, и Рапсодия прошла мимо них, затем миновала засыпанный снегом сад и направилась к Дереву. Рассвет только начинался, когда она оказалась на границе луга. Она миновала высокий клен и громадный вяз, растущие в круге деревьев-стражников, и впервые по-настоящему четко увидела Великое Белое Дерево. Его коры коснулись первые лучи солнца, и она засияла в утреннем тумане. Как только свет приласкал гиганта, его песнь изменила тональность и взвилась к небу — Дерево приветствовало наступление нового дня. Рапсодия закрыла глаза, чувствуя, как пение Дерева наполняет все ее существо. Впервые за бесконечно долгое время она вдруг почувствовала себя маленькой и слабой в присутствии могущества и силы, которую невозможно измерить. Но в песне, звучавшей в ее душе, было и что-то знакомое. Мелодия Великого Белого Дерева почти ничем не отличалась от голоса Сагии, чье присутствие, она знала, поможет ей пережить потерю, даже если рана в сердце никогда не заживет. Она тихонько запела свою утреннюю молитву, а когда закончила, подала обычный сигнал Акмеду, что у нее все в порядке. Затем Рапсодия вышла из круга деревьев и поспешила назад, к дому Главного Жреца. Она покинула круг не там, где вошла в него, ступив на тропинку между разросшимися кустами остролиста и золотянкой, стройным деревом, растущим у нее на родине. С того места, где она стояла, Рапсодия увидела сад, разбитый за домом Ллаурона. Она слышала, что филиды просыпаются. По-прежнему никого не встретив, девушка вошла в огромный сад. Земли Ллаурона тянулись к самому лесу на милю или даже больше. Территорию украшали самые разные деревья, пруды и клумбы и грядки с цветами и травами. Тут и там стояли мраморные скамейки, которые летом деревья окутывали своей прохладной тенью. Сейчас, в самый разгар зимы, сад спал под снежным покрывалом. Рядом с домом рос молодой ясень, высокий и полный жизни, а под ним было разбито несколько грядок с травами, старательно прикрытых от ветра и холода. Ллаурон сидел на земле рядом с деревом, что-то делал с растениями на грядках и пел густым баритоном, от которого у Рапсодии по спине пробежал холодок. Ее потрясла не красота его голоса, а исходящие от него вибрации. Ллаурон использовал музыкальные заклинания, искусство Певца, хотя по тому, как время от времени у него срывался голос и неправильно подбирались слова, становилось ясно, что сам он не Певец. Он пел совсем простую песню, хотя Рапсодия и не узнала слов. Она открыла было рот, собираясь предложить ему внести несколько незначительных изменений, чтобы добиться лучшего эффекта, — ведь звучала мелодия тепла и исцеления, очевидно, для того, чтобы помочь растениям пережить холодную зиму, — но вовремя спохватилась, вспомнив слова Акмеда: «А когда мы все-таки вступим с ними в контакт, давайте постараемся не выдавать им никакой лишней информации. Так будет безопаснее для всех нас». Когда она подошла, жрец перестал петь и на его морщинистом лице расцвела улыбка. — Доброе утро, дорогая. Надеюсь, вы хорошо спали? Рапсодия вспомнила свой кошмар. — Спасибо за то, что позволили мне воспользоваться такой чудесной комнатой, — сказала она. — Не за что. Надеюсь, вы у нас погостите. Он начал подниматься на ноги. Рапсодия быстро подошла к нему, сообразив, что он не хочет сидеть в ее присутствии, и опустилась на скамью под вязом. Камень оказался очень холодным, и она вздрогнула от неожиданности. — Что вы пели? — спросила она. — А, это целительная песнь для растений. Заклинание, которое передается из поколения в поколение. Оно досталось нам от филидов Серендаира. Я прибегаю к его помощи, чтобы помочь целебным травам в моем саду продержаться в холодную погоду. Самые нежные растения я держу, естественно, дома, но на всех места не хватает. Кроме того, Маиб тоже любит музыку. — Он похлопал рукой по стволу вяза. — Маиб? — Слово походило на сереннское, означавшее «сын». — Да, он присматривает за садом, отгоняет людей, животных или духов с дурными намерениями, верно, старина? — Ллаурон оглядел молодое дерево, а потом наклонился к Рапсодии и, хитро улыбаясь, заговорщицким тоном проговорил: — По правде говоря, мне кажется, он не слишком жалует Каддира. Рапсодия едва заметно улыбнулась в ответ. — А теперь, может быть, вы присоедините свой чудесный голос к моему? Вместе мы сумеем лучше защитить мои растения. Надеюсь, моя просьба не покажется вам чересчур нахальной. — Что вы сказали? — удивленно переспросила Рапсодия. — К чему ложная скромность, моя дорогая? Я же вижу, что вы Певица, наделенная могущественным даром! Может быть, даже Дающая Имя, ведь так? Рапсодия прикрыла глаза. Неожиданно налетел порыв холодного ветра, забрался под плащ и заставил ее задрожать. — Когда вы говорите, от одного только звука вашего голоса день становится светлее. Он и вправду прекрасен, дорогая. Представляю, как он звучит, когда вы поете. Надеюсь, вы не будете долго держать меня в неведении. Пожалуйста, подарите моим растениям песню. Рапсодия задумалась. Что же делать дальше? Ллаурон догадался о некоторых очень важных вещах. Если она станет это отрицать, получится, что она лжет и ведет себя невежливо. Вздохнув, она проговорила: — Если вы так хотите, я готова. Но я не знаю той песни, что вы пели. Вы начните, а я присоединюсь к вам, когда немного ее запомню. — Отлично. Ллаурон вернулся к своему занятию, и странная мелодия зазвучала снова. Спустя короткое время Рапсодия разобралась в ее рисунке и осторожно подхватила песню, исправляя ошибки. Жрец заметил изменения и последовал за ней. Услышав, что он поет правильно, она добавила несколько обертонов для создания необходимого ритма. Взглянув на растения, Рапсодия увидела, что они стали здоровее, хотя определить точную природу перемен было непросто. — Великолепно! — вскричал Ллаурон. — Я не ошибся, дорогая. Вы — Дающая Имя. Рапсодия посмотрела вдаль, чтобы не встречаться с его проницательными голубыми глазами. Она знала, что если не будет соблюдать осторожность, он сумеет узнать о ней что-нибудь еще. — Да, вы не ошиблись. — Так я и думал! Большое вам спасибо. Теперь моему саду ничто не угрожает — по крайней мере, до конца оттепели. Идемте в дом. Вы замерзли, а я уже закончил все свои дела. Он поднялся на ноги гораздо легче, чем можно было предположить, учитывая его возраст, и повел Рапсодию в дом через заднюю дверь. Они оказались в просторной кухне с большим очагом и кирпичными печами, которых хватило бы, чтобы накормить целую армию крестьян. На медном крючке над огнем висел чайник, кипела вода. Ллаурон погрел руки над паром, а затем снял чайник, прихватив его чистой толстой тряпкой. — Я подумал, что вы захотите чая, — сказал он, наполняя фарфоровый чайник, стоящий на большом столе. — Вы, наверное, еще не совсем отдохнули после вашего путешествия? — Да, пожалуй. Главный Жрец улыбнулся: — В таком случае, добавим в чай кое-что, чтобы немного поддержать ваши силы. Вы когда-нибудь пробовали кружевницу? — Никогда не слышала о такой траве, — покачав головой, ответила Рапсодия. Ллаурон подошел к большому шкафу и начал вынимать маленькие холщовые мешочки. — И неудивительно, она растет только здесь. А как насчет весеннего шафрана? Неожиданно Рапсодия сообразила, что Ллаурон, спрашивая ее о травах, пытается понять, откуда она родом. — Что бы вы ни положили, все будет хорошо, — поспешно проговорила она. — Ну, тогда, думаю, мы добавим в ваш чай сушеные цветы апельсина, сладкий папоротник и листья малины. — У вас есть листья малины зимой? — Да, в парнике. Хотите взглянуть? — Конечно. Как чудесно пахнет! Рапсодия взяла чашку с горячим чаем, которую поставил перед ней Ллаурон, и последовала за ним в помещение, расположенное рядом с кухней. Три стены были стеклянными, посередине располагался необычный очаг, выложенный раскаленными докрасна камнями. Над очагом висели два чайника с кипящей водой, которые наполняли воздух паром. Рапсодия разглядела железную жаровню, наполненную камнями, тоже раскаленными. С потолка свисала металлическая конусообразная конструкция, с которой на угли медленно капала вода и с шипением превращалась в пар. Жаркий влажный воздух в комнате поддерживал жизнь в растениях, посаженных рядами по всему зимнему саду. Рапсодия ходила между растениями, наслаждаясь ощущением искусственного лета. Потом подняла голову и посмотрела на устройство, разбрасывающее капли воды. — Какая поразительная штука, — сказала она. — Вам нравится, правда? Очень хитроумное изобретение. Я бы гордился, если бы придумал такое. Его построил мой отец в подарок матери. Она очень любила орхидеи и другие цветы, растущие только в парниках. — У вас здесь встречаются очень интересные растения. — Я уже говорил, мы будем рады, если вы у нас погостите и узнаете о филидах побольше. Если вы хотите, конечно. Думаю, вам будет интересно познакомиться с разными аспектами поклонения природе, поскольку вас наверняка занимают подобные вопросы. Я сам с удовольствием преподам вам несколько уроков — заодно и отвлекусь от своей привычной и однообразной работы. — Мне совсем не хочется отрывать вас от ваших обязанностей, ваша милость. — Глупости, дорогая, — улыбнулся Главный Жрец. — В том, что ты занимаешь высокий пост, есть и свои положительные моменты — иногда можно делать то, что тебе хочется. И, пожалуйста, называйте меня Ллаурон. Иначе я начинаю чувствовать себя ужасным стариком. Вы можете у нас погостить? Или вам нужно быть где-то в другом месте? Рапсодия заглянула в искрящиеся улыбкой голубые глаза, которые внимательно изучали гостью, и ее охватило необычное ощущение — будто Ллаурон сумел проникнуть в самые глубины ее существа. Даже учителя в музыкальной академии не могли распознать Дающего Имя только по голосу. То, что этот приятный пожилой человек знает о ней вещи, которые ему знать не следует, заставляло ее почувствовать себя еще более уязвимой. Ну что же, ей остается только продемонстрировать ему свое уважение. — Нет, — ответила она. — Я никуда не тороплюсь. По крайней мере пока. 24 ПОЗАВТРАКАВ тем, что приготовила для них Вера, Рапсодия и Ллаурон прошли через сад и большое поле к конюшням, где Главный Жрец держал своих лошадей. Гвен принесла пару кожаных ботинок и шерстяные брюки для Рапсодии. Они оказались немного великоваты, но зато Рапсодия почувствовала, что ей наконец стало тепло, и принялась благодарить служанку. Судя по всему, несмотря на огромные размеры дома и положение, которое занимал Главный Жрец, у него было только две служанки — если не считать стражников. Рапсодия знала мелких аристократов в Серендаире, которые содержали целый штат прислуги, и ей понравилась скромность Ллаурона. В основном он обслуживал себя сам — уникальная черта для человека, возглавляющего религиозный орден. Конюшни оказались чище многих домов, в которых довелось побывать Рапсодии. Пол был выложен плиткой и застелен толстым слоем соломы и старыми коврами. Рапсодия сразу поняла почему. Ллаурон владел просто великолепными скакунами, Рапсодии редко доводилось видеть таких. Одни являлись боевыми конями, сильными, с гладкой лоснящейся шкурой; остальные же предназначались для верховой езды и работы на полях. Рапсодия шла между ними, тихонько пощелкивала языком — как делал ее отец — и обнаружила, что лошади Ллаурона реагируют на ее знаки так же, как те, что были дома. — Вам нравится какая-нибудь, дорогая? — с довольной улыбкой спросил Ллаурон. — Они мне все нравятся. — Да, но сесть вы сможете только на одну. Если вы хотите познакомиться с Ларк, нам придется немного попутешествовать. Наши огороды находятся по другую сторону лесной поляны, в нескольких милях отсюда... Как насчет этой гнедой? Она очень спокойная. Рапсодия кивнула, и Ллаурон подозвал конюха. — Норма, оседлай, пожалуйста, лошадей. Для меня — Элизиуса; мы собираемся немного покататься. Он взял Рапсодию за локоть и вывел из конюшни на пронизывающий ветер. Пока они ждали лошадей, Ллаурон, словно заботливый отец, надел на голову Рапсодии капюшон. — Пожалуй, так будет лучше, дорогая, сегодня очень холодный ветер. Услышав, что дверь конюшни открылась, он повернулся. Норма вывел гнедую и чалую с блестящей, аккуратно заплетенной гривой. — А вот и мой мальчик. Доброе утро, Элизиус! Конь фыркнул в ответ на приветствие, и из его ноздрей вырвалось густое облако пара. — Ну, Рапсодия, в путь. — Вот здесь мы выращиваем самые разные травы, — сказал Ллаурон, когда впереди, среди деревьев, показался громадный луг. — Поскольку наша религия заключается в поклонении природе, мы очень внимательно относимся к травам и растениям, используя их в медицинских целях и для приготовления пищи. Я терпеть не могу простую пищу без приправ. Рапсодия ехала рядом с Ллауроном. Прогулка по лесу оказалась очень приятной, главным образом благодаря тому, что Ллаурон прекрасно знал местность и выбирал удобные тропинки, за которыми принято было следить, даже в зимнее время. Певице показалось, что они добрались до места невероятно быстро. Главный Жрец остановился перед большим кирпичным домом с соломенной крышей, стоящим на краю луга. Соскочив с коня, он протянул руки, чтобы помочь Рапсодии, но та вежливо покачала головой и спрыгнула на землю самостоятельно. — Здесь живет Ларк. Она у нас занимается растениями и отвечает за порядок в садах и нашем хранилище трав, — пояснил Ллаурон. Он постучал в дверь, но никто не появился, а мгновением спустя они услышали голос из-за высокого деревянного забора: — Ваша милость, мы здесь! Рапсодия повернулась и увидела высокую женщину, одетую в толстые брюки и похожую на тунику рубашку. Женщина махала Ллаурону рукой. Главный Жрец помахал ей в ответ. — Это Илиана, — пояснил он Рапсодии. — Она отвечает за посадки и занимается с учениками. Хотите познакомиться? — Конечно. Они осторожно обогнули засыпанные снегом грядки с травами, которые тянулись на многие мили вокруг полей, и вскоре выбрались на выложенную булыжником тропинку, припорошенную снегом. Когда они приблизились к забору, им навстречу вышли две женщины. Одна из них была Илиана, которую Рапсодия видела несколько минут назад. Другая — худая, в платке, с длинной темной косой. Взглянув на ее лицо, Рапсодия сразу поняла, что та уже немолода и проводит много времени на свежем воздухе. И что она — лиринка. В отличие от лирингласов, славящихся светлыми или серебристыми волосами и белой кожей, Ларк была лириндарка — темноволосая, смуглая, с карими глазами, приспособленными к лесному сумраку. Когда Рапсодия увидела Ларк, у нее перехватило дыхание — как и в тот момент, когда впервые встретилась с Гвен. Здесь есть самые настоящие лирины! Накануне вечером Ллаурон говорил о том, что они живут в Реалмалире, теперь известном под именем Тириан. Значит, Рапсодия не одинока. Ллаурон положил руку на плечо женщине: — Ларк, это Рапсодия. Она согласилась погостить у меня немного. Она неплохо разбирается в травах. Услышав его слова, Рапсодия густо покраснела: — О нет, просто я немного знаю о растениях, но не более того. Ларк кивнула. Ее лицо при этом оставалось равнодушным. Высокая женщина протянула Рапсодии руку: — Рада с вами познакомиться. Меня зовут Илиана. Рапсодия пожала руку и улыбнулась, заметив, что на лице Илианы тут же появилось странное выражение. — Я бы хотел, чтобы Рапсодия у вас немного поучилась, — сказал Ллаурон. — В особенности у тебя, Ларк. Ее интересует садоводство. Кроме того, я и сам собираюсь преподать ей несколько уроков. — Она ученица? — спросила Ларк, лицо которой по-прежнему ничего не выражало. — Нет, она наша гостья. Надеюсь, вы окажете ей гостеприимство. Ларк снова кивнула. — Хорошо. Так, пожалуйста, найдите ей местечко и какую-нибудь рабочую одежду. Вы ведь не боитесь испачкать руки, правда, дорогая? — По-моему, вы меня видели вчера вечером, когда я появилась у вас в доме, не так ли? — Да уж! — рассмеялся Ллаурон. — Если мы договорились, я оставлю вас в надежных руках, а сам вернусь за вами к заходу солнца. — Она живет не в бараках? — спросила Ларк. — Нет. Я же сказал, что Рапсодия — моя гостья. — Голос Ллаурона прозвучал спокойно и даже ласково, но в глазах появилось такое выражение, что Рапсодия поежилась. — Не сомневаюсь, что вы понимаете: я не стал бы посягать на ваше драгоценное время и никогда не привел бы к вам человека, не разделяющего наших убеждений и не являющегося сторонником нашего дела, матушка. Ларк снова кивнула, по-прежнему с каменным выражением лица. — Вашего дела? — смущенно переспросила Рапсодия. Ллаурон и Ларк переглянулись, а потом Главный Жрец повернулся к Рапсодии и улыбнулся: — Сохранение леса и земли, забота о Великом Белом Дереве. Я правильно сказал о вас, дорогая? Вы ведь уважаете природу, правда? — Да, конечно. — Хорошо. В таком случае, все идет так, как и должно. До свидания, матушка! До свидания, Илиана! Надеюсь, вы получите удовольствие от ваших занятий, дорогая. — Ллаурон прошел по тропинке к своей лошади и уехал, помахав на прощание рукой. Три женщины наблюдали за ним, пока он не скрылся из вида в лесу. Затем Илиана обняла Рапсодию за плечи и спросила: — Вы приехали вчера вечером? — Да. Женщины переглянулись. — Значит, переполох поднялся из-за вас, — сказала Илиана, а Ларк молча повернулась и направилась за ограду. — Переполох? — спросила Рапсодия, чувствуя, что внутри у нее все похолодело. — Да, вчера вечером у границы священного леса появилось несколько десятков крестьян. Ллаурону пришлось подняться посреди ночи и поговорить с ними, требуя, чтобы они разошлись по домам. Я никак не могла понять, что все это означает. По- видимому, они искали кого-то, кто, по их мнению, им принадлежит и кого у них отняли. Ледяные пальцы вцепились в сердце Рапсодии. Какой страшный проступок она — по мнению крестьян — совершила, что они так упорно преследуют ее? Она пробыла около их деревни совсем недолго, встретилась с Каддиром, а потом он ее увез. Вряд ли они могут обвинить ее в совершении какого-то преступления... И тут она вспомнила, как ужасно выглядела, когда вышла из леса. Может быть, они решили, что она — злой дух, виновный в чьей-нибудь болезни или смерти или наславший на них какие-нибудь иные беды? Она поплотнее закуталась в плащ. Илиана заметила, что девушка нервничает, и обняла ее еще крепче: — Не волнуйтесь, милая, они ушли. И не вернутся. Ллаурон намерен вас защищать — значит, вам нечего бояться. Идемте, поможете нам с компостной ямой. Больше недели Рапсодия каждый день приезжала учиться у Ларк. Та редко разговаривала с гостьей, да и то лишь, когда речь заходила о растениях. Рапсодии потребовалось немало времени, чтобы понять, что причина — в сковывающей Ларк робости. Однако когда та показывала растения или обсуждала со своей ученицей, как следует за ними ухаживать, она оживлялась, и в ее голосе появлялось возбуждение. Она прекрасно разбиралась в своем деле, и Рапсодия делала подробные записи ее лекций на листах пергамента, которые давала Илиана. Как правило, пока солнце не поднималось высоко на небо или в плохую погоду, они проводили время в доме Ларк, где сушили травы, смешивали их для медицинских или парфюмерных целей. В домике стоял удивительный запах. Рапсодия не возражала против долгих часов нелегкой работы, наслаждаясь возможностью побольше узнать о травах и растениях. Иногда она пела Ларк песни, которым ее научила мать, хотя та не понимала слов. Через десять дней Рапсодия поступила в распоряжение Илианы, которая вместе с ученицей объезжала огромные поля. Несмотря на зиму, там работали филиды — готовили землю к весеннему севу. Последователями религии филидов были, главным образом, крестьяне, жившие в больших сельских поселениях, и Илиана рассказала Рапсодии, что в западной части континента их насчитывается около полумиллиона — число, поразившее Рапсодию. Но больше всего Певицу заинтересовали ритуалы, касающиеся сева и сбора урожая, обряды, благословляющие землю, возрожденную после зимнего сна, и плоды крестьянского труда. Церемонии, которые изучали ученики-филиды, проводились на языке Серендаира — том самом, на котором она разговаривала в детстве. Его нынешнее название — «древненамерьенский» — вызывало у Рапсодии печальные мысли. Значит, получается, что она, Акмед и Грунтор — древние намерьены? Впрочем, эта мысль родила другую, еще более неприятную. На самом деле они вовсе не древние намерьены, они — ПРЕДКИ древних намерьенов. Учитывая, как давно, по представлениям историков, был Намерьенский век, ей казалось, будто само Время забыло о ней и ее друзьях. Но оно обязательно о них вспомнит и еще явится, чтобы потребовать свое. В конце первого месяца Рапсодию снова передали Каддиру. Он был искусным целителем, о чем постоянно всем напоминал. Впрочем, несмотря на его напыщенность, Рапсодия быстро поняла, что он — опытный учитель, который умеет передать свои знания так, что ученики быстро понимают его и могут сразу же применить свое умение на практике. Проработав две недели в больнице Каддира, девушка отправилась на занятия к брату Альдо, который тоже был целителем, но занимался животными. Рапсодия получала настоящее удовольствие, обучаясь у этого мягкого, спокойного человека, который обладал удивительными манерами, способными утихомирить даже диких зверей. А потом ее направили к Гэвину, мрачному, вечно молчаливому главе лесничих и разведчиков — тех самых вооруженных людей, которых Рапсодия уже видела, когда Каддир впервые привез ее сюда. Воины много путешествовали, иногда служили проводниками на Намерьенских Тропах, помеченных специальными знаками, поставленными в память о странствиях Первого и Второго намерьенских флотов. Складывалось такое впечатление, что сейчас мало кто путешествует по Тропам; лишь пилигримы приходили сюда, чтобы поклониться Дереву. Рапсодия заметила, однако, что большинство разведчиков и лесничих вовсе не сопровождали паломников. Они прочесывали священный лес, время от времени вступая в схватки с нарушителями границ. Многие из разведчиков становились пациентами больницы Каддира. Они приходили сюда измученные, нередко раненые. Судя по всему, такое случалось достаточно часто. Ни Каддир, ни его ученики этому не удивлялись, а лишь молча исполняли свой долг. Поздно вечером Рапсодия возвращалась в дом Главного Жреца. Ллаурон к этому времени заканчивал свою работу. Его положение главы ордена филидов накладывало на него довольно серьезные обязательства — судя по тому, что видела Рапсодия. В каждом городе имелся священник-филид, который помогал жителям вырастить хороший урожай и откормить домашнюю скотину, а также поддерживал равновесие между природой и сельским хозяйством. Кроме того, в обязанности Ллаурона входило следить за состоянием придорожных гостиниц. Как-то раз он пожаловался Рапсодии, что скучает по дням своей юности, когда путешествовал по бурным морям и бродил в лесах, не имея ни малейшего представления о том, что такое административные обязанности. Во время долгих прогулок с Рапсодией старик мысленно возвращался в те далекие дни. Он много рассказывал гостье о равновесии между разными гранями окружающего их мира. Он знал здесь каждое животное, растение и дерево и щедро делился с Рапсодией своим опытом и мудростью. Его приятный голос звучал, точно песня. Девушка медленно шла рядом со старым жрецом, восторженно слушая о том, что дубы, например, обладают могучей силой, но пугливы; что вязы очень близки к миру духов и потому их ветки часто используют для изготовления волшебных палочек и исполнения самых разных магических обрядов. Ллаурон говорил, что ивы — жадные, клены часто играют роль вожаков, а вечнозеленые растения обожают приключения. Он поведал ей об омеле и остролисте, которые содержат в себе духовную суть жизни, о папоротниках и разных видах мяты и еще о многом другом. Иногда во время прогулок он пел для девушки морские песенки. Походка Ллаурона отличалась юношеской уверенностью и легкостью; Рапсодия знала мужчин в два раза его моложе, которые едва передвигали ноги. Всякий раз, выходя из дома, Ллаурон брал с собой посох, конец которого украшал золотой лист дуба, но пользовался посохом скорее для того, чтобы на что-то показывать, а не затем, чтобы на него опираться. Посох был вырезан из ветки Великого Белого Дерева, упавшей много веков назад во время бури. Он принадлежал Альбрену-младшему, тогдашнему Главному Жрецу, который прибыл с Серендаира и привез с собой религиозные реликвии филидов. Посох считался символом власти главы ордена, но Ллаурон обращался с ним так, будто это самая обычная палка, — показывал им на птиц, колотил по стволам, чтобы проверить, в каком они состоянии. Прогулки неизменно заканчивались во время захода солнца под раскидистыми ветвями Белого Дерева, чтобы Рапсодия могла пропеть свою вечернюю молитву. Она поняла, что Ллаурон знал обычаи лирингласов еще до того, как она появилась у него в доме, и не сомневался в том, что она будет приветствовать встающее солнце и звезды. Она решила, что не имеет никакого смысла таить от него этот ритуал, хотя голос Акмеда, предупреждающего о том, что они должны скрывать свое происхождение, то и дело начинал звучать у нее в голове. Когда девушка пела, Главный Жрец стоял рядом с нею под Деревом, улыбаясь мыслям, о которых никогда не рассказывал Рапсодии. Затем они вместе ужинали, а потом засиживались допоздна, беседуя о лесе и его обитателях, о Намерьенском веке и его чудесах. Очень часто они говорили о Намерьенском Совете — ежегодной встрече всех беженцев с Серендаира, которая называлась еще Великим Собранием. Целью Совета было поддержание мира и объединение разных народов, покинувших обреченный Остров. Благородная цель, которая умерла на полях сражений в Намерьенской войне... Ллаурон считал, что народы, прежде входившие в состав Намерьенской империи, а теперь населявшие Роланд и Сорболд, а также земли, в настоящий момент занятые фирболгами, могут жить в мире только в том случае, если объединятся в единое государство. Рапсодия не могла не заметить, что один народ в его рассуждениях не упоминается. — А как насчет лиринов? — спросила она однажды, подняв голову от чашки с чаем, куда Ллаурон добавил сладкий папоротник. — Лирины никогда не входили в состав Намерьенской империи. Прежде всего, они уже были здесь, когда прибыли беженцы с Острова, и категорически отказались становиться ее частью. Однако они выступали в роли союзников и друзей Первого поколения — иными словами, тех, кто сошел на эти берега с кораблей, покинувших Серендаир. К сожалению, они оказались втянутыми в войну, которая уничтожила большую часть Тириана. Сейчас лирины даже враждуют между собой. Какой позор! — И Ллаурон замолчал. — Скоро мне придется вас покинуть, — проговорила Рапсодия, глядя в огонь. Главный Жрец мгновенно повернулся к ней, но она не увидела в его глазах и намека на раздражение или неудовольствие. — О, дорогая, какая жалость!.. Я знал, что рано или поздно этот день наступит, но, должен признаться, боялся его приближения. Мы все вас полюбили. Гвен, и Вера, и я. Не сомневаюсь, и ваши учителя огорчатся, узнав, что вы нас покидаете. — Мне тоже очень не хочется расставаться со всеми вами, — искренне признала Рапсодия. — Я столько узнала от вас! — Неожиданно при упоминании об учителях- филидах ей в голову пришла новая мысль. — Могу я задать вам вопрос про учителей? — Разумеется. — Ваша религия не требует от священнослужителей безбрачия, правильно? — Да, не требует. Мы предоставляем это неестественное положение вещей Патриархальному культу Сепульварты, Патриарху и Благословенным — так называются их верховные священники. Благословенные часто известны под именем Первосвященников. Например, Первосвященник Авондерра. А почему вы спросили? — Ну, меня удивило, что никто из верховных священников Гвинвуда не имеет семьи. Ллаурон откинулся на спинку кресла и сложил руки перед собой. — Действительно, не имеют, — задумчиво проговорил он. — Илиана была замужем, но ее муж погиб во время пограничной стычки около десяти лет назад. Ларк никогда не выходила замуж, но вы же знаете, она очень робкая. Как и брат Альдо. Он предпочитает проводить время в компании животных, а не женщин, хотя я мог бы познакомить его с несколькими представительницами прекрасного пола. Гэвин бывает здесь так редко и остается так ненадолго, что ему просто некогда жениться; его зовут лесные тропы. А Каддир... ну, он не может жениться и иметь потомство, поскольку является моим Наследником. — Кем он является? — удивленно переспросила Рапсодия. — Сейчас, когда встает вопрос о том, кто заменит Главного Жреца, у филидов действует закон выборности Наследника. В прошлом проводились возмутительные ритуалы, которые требовали поединка до смерти одного из претендентов. — Да, Каддир мне что-то такое рассказывал, но он говорил, будто эти ритуалы уже давно отошли в прошлое и вы получили свой пост по-другому. — Совершенно верно, — сказал Ллаурон. — Закон выборности Наследника требует, чтобы религиозный орден назвал будущего Главного Жреца, который должен быть здоровым, энергичным и способным пережить того, кто занимает этот пост в настоящий момент. — Он наклонился вперед и заговорщическим голосом прошептал: — По правде говоря, мне кажется, что я гораздо моложе и здоровее бедняги Каддира. Сомневаюсь, что он меня переживет. Рапсодия рассмеялась, немного смущенно: — Я с вами совершенно согласна. — Я думаю, когда Круг соберется снова, они, возможно, лишат Каддира звания Наследника и передадут его Гэвину. У того больше шансов меня пережить. К тому же он очень мудрый человек. Каддир, конечно, тоже. Кроме того, добрее его я еще никого не встречал. Думаю, именно это качество делает его таким замечательным целителем. Рапсодия кивнула в знак согласия. — Наследник дает обет безбрачия, чтобы избежать проблем родственного наследования. Если у Наследника будут дети до того, как он или она станет Главным Жрецом, могут возникнуть ненужные осложнения. На самом деле это ужасно: Главный Жрец имеет право создать семью, если пожелает, но, как правило, к тому моменту, когда он получает свой пост, он уже становится беспомощным слабым стариком — как я, который большую часть своей жизни ждал смерти своего предшественника. Глупо, верно? Неожиданно Рапсодия поняла, что ужасно устала. — Наверное... Извините меня, Ллаурон, пожалуй, мне пора отправляться спать. Ллаурон встал и проводил ее до двери своего кабинета. — Да, дорогая, поспите. Завтра вам предстоит трудный день. — Он чуть прикоснулся к ее руке. — И я буду рад, если оба ваших друга согласятся меня посетить. Я уверен, что с удовольствием познакомлюсь с ними. Рапсодия вздрогнула. Она ничего не говорила ему о двух фирболгах. Заглянув в голубые глаза старика, Рапсодия увидела в них искорки смеха. — Что вы сказали? — прошептала она. — Да ладно вам, дорогая! Это же мои земли. Неужели вы полагали, что я не замечу на них чужаков? Сначала я подумал, что фирболги решили на нас напасть, но довольно скоро понял, что это маловероятно. Их земли далеко отсюда, и мои разведчики обязательно натолкнулись бы на двух фирболгов, странствующих за пределами Канрифа. Я догадался, что они ждут вас, поскольку они внимательно наблюдают за моим домом. Мне страшно интересно узнать о том, как вы оказались в их компании. Впрочем, это может подождать. Передайте им мое приглашение — я с радостью приму их в моем доме. Рапсодию всю затрясло. — Я... не думаю... не слишком хорошая идея, — пролепетала она, полностью выдав себя. — Они немного... не общительны. Ллаурон кивнул: — И я их нисколько в этом не виню. Фирболгов часто за людей не считают. А как насчет компромиссного решения? Я сам к ним приду. Спросите у них, не возражают ли они против того, чтобы со мной встретиться? У них в лагере. Я буду один. Невероятно интересно! Я еще ни разу не видел фирболгов. — Хорошо, — проговорила наконец Рапсодия, у которой закружилась голова. — Я у них спрошу. Главный Жрец радостно заулыбался: — Вот и отлично. Я буду с нетерпением ждать встречи с ними. Спокойной ночи, дорогая! — Спокойной ночи! Рапсодия поспешно покинула кабинет и, словно в тумане, начала подниматься по лестнице в свою комнату. Она быстро разделась и забралась под одеяло, пытаясь решить, как будет объясняться с Акмедом, учитывая его нелюбовь к незнакомым людям и в особенности к священникам. Она так и не смогла ничего придумать, а потому закрыла глаза и забылась беспокойным сном. Ей снилось, как гибнет Остров, а потом она увидела глаза друзей, узнавших, какое количество их секретов перестало быть секретами. 25 ПОЛНАЯ ЛУНА отбрасывала диковинные белые тени на тающий снег. Рапсодия медленно ехала на гнедой лошади по темной лесной тропинке, и сильный ветер пытался сорвать с нее плащ. Приблизившись к деревушке Трэф-и-Гвартег, где она распрощалась с фирболгами, девушка привязала лошадь к голому сикомору и оставила ей мешок с овсом, а сама начала пробираться по подтаявшему снегу в глубину леса, к условленному месту встречи. Найти это место оказалось просто. Во-первых, девушка прошла обучение у Гэвина и бывала с ним здесь, не забывая всякий раз обращать внимание на ориентиры, указанные Акмедом. А во-вторых, она прекрасно видела, что ее поджидают там две тени — огромная и поменьше. Только увидев своих друзей на лесной полянке, Рапсодия поняла, как сильно по ним соскучилась. Ничего удивительного, что ей не хватало Грунтора, но она вдруг с изумлением обнаружила, что испытывает те же чувства и по отношению к Акмеду. Путешествуя по Корню, она довольно долго ненавидела дракианина, винила в том, что он втянул ее в этот нескончаемый кошмар. Но сейчас, разглядев его тень в лунном свете, заливающем ночной лес, она поняла, что Акмед стал ей гораздо дороже, чем она могла бы предположить. Может быть, дело в том, что прошло время и она к нему попросту привыкла? Или же в том, что он — один из двоих в этом мире, кто знает о ее прошлой жизни? Она бросилась на грудь Грунтору, который подхватил ее на руки. В отличие от нее, фирболгам так и не удалось помыться за прошедшие два месяца; удивительно, что их никто не обнаружил: Рапсодия почувствовала их издалека. — Ой беспокоился, герцогиня, а ты такая красавица, просто глазам приятно, — сказал сержант дрогнувшим голосом. — Вы даже не представляете, как я рада вас видеть! — прошептала она, прижимаясь к великану. Когда Грунтор опустил ее на землю, она повернулась к Акмеду и протянула к нему руки. Ей показалось, что у него на лице промелькнула тень улыбки. Он быстро обнял ее и повел за собой к укрытию среди деревьев, где они могли спрятаться от свирепого ветра и поговорить. Добравшись до скрытой от посторонних глаз полянки, они уселись на замерзшее бревно, напротив друг друга. — С тобой хорошо обращались? — спросил Акмед, сложив на коленях руки в перчатках. — Не обижали? — Нисколько не обижали. Вам удалось найти что-нибудь интересное? — Кое-что. А еще мы изучили район к югу отсюда, который называется Авондерр, и нашли основной торговый путь в морской порт. Мы сможем без проблем доставить тебя туда так, что нас никто не заметит. Оттуда ты отправишься домой. У Рапсодии пересохло во рту, и она едва не разрыдалась, с трудом сдержав слезы и вспомнив, что дракианин запретил ей плакать. — Это уже не нужно. — Ее голос задрожал. В глазах Акмеда появилось изумление: — Почему? — Потому что Остров погиб четырнадцать веков назад. После того как Рапсодия немного успокоилась, фирболги принялись расспрашивать о том, что ей удалось узнать. В особенности их интересовало все, что имело непосредственное отношение к Серендаиру. Она сообщила им все, что знала, кое-какие подробности повторила несколько раз и поведала историю Гвиллиама — последнего сереннского короля. Рассказала о прибытии намерьенов, о том, как они поселились на этих землях, о великом Намерьенском веке и о том, как само королевство и плоды, подаренные им местным жителям, погибли во время войны, бушевавшей многие века назад. Акмед задавал много вопросов, на которые Рапсодия не могла ответить. Например — как именно погиб Остров? Сколько прошло времени между тем моментом, когда трое путешественников спустились под землю, и временем, когда отправились в путь намерьенские корабли? Девушку это раздражало. — Послушай, мне показалось, что спрашивать о таких вещах не слишком разумно, — сказала она резко. — Я, конечно, могла бы полюбопытствовать: «Эй, Ллаурон, я никогда не слышала о короле по имени Гвиллиам. Он, наверное, правил после Триниана, который был кронпринцем, когда я жила на Острове. Сколько лет или королей разделяет его и Гвиллиама?» Но вряд ли это было бы умно. Акмед едва заметно улыбнулся из-под капюшона: — Пожалуй, ты права. Я только хотел узнать, что там произошло. Исполнились ли планы, которые строили наши враги перед тем, как мы отправились в путь? — Понятия не имею! Я даже не знаю, был ли Гвиллиам потомком Триниана — и вообще взошел ли Триниан на трон. Мне кажется, что Гвиллиам — или один из его предков — захватил трон у наследников, имевших на него все права. — Ты и представить себе не можешь, насколько такое возможно! — И не хочу представлять! — выкрикнула Рапсодия, и Грунтор быстро приложил руку к ее губам, умудрившись прикрыть гигантской ладонью все лицо девушки. Певица заговорила тише, но гнев ее так и не прошел: — Неужели вы не понимаете? Теперь это не имеет никакого значения! Все, кого я любила, все, что знала, ПОГИБЛО МНОГО ВЕКОВ НАЗАД! Чего ради меня должно беспокоить, к какому роду принадлежал король? Разве важно, сколько лет еще прожили те, кто за вами охотился, — год, десять или сто? Они тоже мертвы. Так радуйтесь — у вас больше нет врагов! Но не рассчитывайте, что я буду ликовать вместе с вами. Акмед и Грунтор переглянулись. — Ой надеется, что ты не ошибаешься, мисси, — сказал наконец Грунтор. — Конечно, не ошибаюсь. Ты что, не слышал меня? ЧЕТЫРНАДЦАТЬ ВЕКОВ! — Это еще ничего не значит, Рапсодия, — проговорил Акмед. — Для некоторых сил зла времени не существует. — Знаешь, Акмед, ты можешь спросить у Ллаурона сам. Он хочет с вами познакомиться. Акмед отшатнулся от нее, словно его неожиданно ударили: — Что?! Рапсодия съежилась под его взглядом. — Ллаурону известно, что вы здесь; он сказал мне вчера вечером. Клянусь, я вас не выдавала! Он возглавляет религиозный орден филидов. Каждый из них знает лес как свои пять пальцев, а мы находимся на их землях. Он почувствовал ваше присутствие. Ллаурон говорит, что будет рад с вами познакомиться, что сам придет к вам, если вы не захотите войти в его дом. На лице у Грунтора появилось отвращение, а Акмед прикрыл голову руками. — Боги! — пробормотал он. — Ну, полагаю, этого и следовало ожидать. Мы попали в очень необычное место, Рапсодия. Видели много странных и совершенно непонятных вещей. — В каком смысле? — Мы стали свидетелями необычных пограничных конфликтов. Налетов на беззащитные деревни, которые явно не ждали никаких неприятностей, хотя мне представляется очевидным, что местные жители должны были подготовиться к подобным сюрпризам. Сначала мы думали, что земли лиринов, расположенные к югу, и здешние находятся в состоянии войны. Но довольно скоро убедились в том, что это вовсе не так. Мы видели бессмысленные убийства, разрушения, грабеж. Всякий раз оказывалось, что нападавшие явились из какого-то другого места, причем исключительно чтобы сеять смерть и ужас. В одном городке вооруженные солдаты собрали огромное количество ценных вещей, потом сложили их на площади и сожгли — вместо того чтобы взять с собой и продать. А как-то раз мы проследили за отрядом, который напал на город в Авондерре, а затем вернулся в бараки этого самого города! Можно было бы рассматривать их поведение как предательство, но через несколько дней город опять стал жертвой вооруженных людей, и на сей раз те же самые стражники защищали его, не жалея жизни. Здесь действуют силы зла, демонические и страшные. Результатом подобных событий всегда бывает война, в особенности когда главной причиной является расовая ненависть. Пройдет совсем немного времени, и земли лиринов вступят в жестокую схватку с центральными районами Роланда. — Чудесно! — вздохнула Рапсодия. — А мы не можем вернуться назад и поселиться на Корне? — Извини, твоя милость, — фыркнул Грунтор, — но таверна закрылась. — Может быть, встретившись с твоим священником, мы сумеем получить ответы на наши вопросы, — задумчиво проговорил Акмед и поморщился. — Ненавижу священников, но думаю, что смогу продержаться пару часов и не умереть от его вони. — Не обижайся, братец, — рассмеялась Рапсодия, — но, думаю, не только тебе придется столкнуться с вонью. Несмотря на то что Грунтор остановился довольно далеко, Рапсодия почувствовала, что ее лошадь нервничает. — Я вернусь утром, — пообещала она, погладив лошадь, чтобы немного ее успокоить. — Я передам Ллаурону, что вы согласны с ним встретиться, отыщу вас и останусь с вами до тех пор, пока он не придет. Она взяла поводья в руки. — Подожди, — сказал Акмед и, засунув руку в карман, вытащил кусок ткани с надписью, которую он скопировал в храме. — Ты можешь это прочитать? Рапсодия поднесла кусок ткани к лицу, стараясь рассмотреть надпись в лунном свете. Загорелось крошечное пламя — Акмед зажег маленький фитилек. — Что это такое? — нахмурившись, спросила Рапсодия. — Так выглядит надпись на дощечке, которую видели в том храме, что похож на корабль. — Не вполне понятно. Значки наверху означают Кирсдирк... нет, Кирсдарк. Дальше большие куски смазаны или вовсе стерлись, понять текст невозможно. Что-то про Кирсдарк, который предан морю и в руки Единого Бога... или Создателя. Аббат... Отец... слово начинается с буквы «М»... не знаю. А здесь говорится об алтарном камне в храме Единого Бога. — Дощечка прикреплена к большой обсидиановой плите. — Может быть, это алтарный камень. Мне кажется, здесь упоминается Серендаир, по крайней мере буквы расположены так, что похоже на слово «Серендаир». Но вполне может быть и что-нибудь другое. А еще тут говорится о том, что Кирсдарк доставлен кем-то по имени Ма... гинт, кажется, Монодьер. — Маквит? Маквит Монодьер? Рапсодия кивнула: — Вполне возможно. Не могу сказать наверняка. Речь идет о ТОМ САМОМ Маквите? Нашем герое? — Да. Мы думали, тот храм находится в Монодьере, но мы слишком далеко от Серендаира, чтобы это было так. — Ты прав, — согласилась Рапсодия. — Монодьер располагался на континенте и славился своими картографами, Серендаир с ним торговал. Здешние места не значились ни на каких картах и считались необитаемыми, когда мы... — Голос у нее дрогнул.