О. Р. Демидова Улыбка Сфинкса, или о (не)возможности прочтения текстов культуры icon

О. Р. Демидова Улыбка Сфинкса, или о (не)возможности прочтения текстов культуры



НазваниеО. Р. Демидова Улыбка Сфинкса, или о (не)возможности прочтения текстов культуры
Дата конвертации02.07.2012
Размер104.6 Kb.
ТипДокументы

О.Р.Демидова

Улыбка Сфинкса, или о (не)возможности прочтения текстов культуры

Любой культурный текст (само)создается и функционирует, т.е., последовательно разворачивается во времени и пространстве, как некий культурный палимпсест, что делает вопрос о возможности/невозможности его понимания в иных темпорально-культурных рамках едва ли не первостепенным по значимости как для выстраивания некоей историко-культурной парадигмы, так и для учета каждого единичного отрезка этого текста в едином антропологическом пространственно-временном континууме. Понимание в данном случае следует рассматривать как триединство «восприятие-понимание (толкование)-перевод», осуществляющееся в определенном образно-понятийном пространстве, с одной стороны, ограниченном индивидуальным эстетическим переживанием, с другой – развернутом вглубь и вширь по синхронической и диахронической шкалам в соответствии с антропо-онтологическими сущностными характеристиками. Каждое «разовое» индивидуальное переживание уникально по определению, однако в совокупности их стремящееся к бесконечности многообразие способствует непрерывному формированию некоего единого для индивида комплекса смыслов, динамического по своей природе и в силу этого способного к самовоспроизведению на количественно и качественно новом уровне. В соответствии с этим, любое понимание по определению становится толкованием, осуществляемым в замкнуто-разомкнутом пространстве смыслов; каждый отдельный акт понимания (толкования) словно размыкает указанное пространство в собственной «точке», в то же время замыкая его «на себе», чтобы вновь разомкнуть в единое непрерывно обновляющееся смысловое пространство.

Иными словами, основным механизмом формирования и функционирования культурного текста является двуединый механизм порождения-толкования смыслов; на индивидуальном уровне толкование прежних (закодированных в тексте) смыслов воплощается в порождении новых в дополнение к уже имеющимся, что позволяет говорить о стратегии приращения смыслов как ведущей стратегии прочтения культурных текстов.

В результате перевод становится едва ли не основным членом указанного триединства, поскольку любое толкование есть перевод, который, в свою очередь, есть новое толкование – и так до бесконечности. Если принять допущение о том, что «присутствие человека в бытии» есть некий процесс, следует признать его процессом «понимающего присутствия», по самой сути своей основанным на ни на мгновение не прерывающемся процессе пере-вода (пере-носа) смыслов из одного культурного пространства в другое. Самая непрерывность процесса есть гарантия и условие не только возможности (вос)создания целостного образа мира («общего чертежа Мироздания»), но и поступательного осмысленного существования человека в нем.
Каждый смысловой разрыв, останавливающий движение по антропо-культурной шкале «от прошлого к настоящему и будущему»1, приводит к дискурсивному сбою или зазору, результаты которого вполне предсказуемы при всей своей катастрофической непредсказуемости.

На уровне обыденного сознания и бытовой повседневности подобный перевод осуществляется, как правило, без эксплицированной рефлексии, нередко «вслепую», что неизбежно приводит к разного рода конфликтам. Любой конфликт – поколенческий, этнический, конфессиональный, профессиональный, гендерный и пр. – есть прежде всего и преимущественно конфликт понимания/толкования, результат невозможности перевода и/или неверного перевода, когда исходный текст, перенесенный в другое культурное пространство2, начинает говорить чужим, т.е., не свойственным ему, голосом и тем самым выражать чужие, т.е., не заложенные в нем изначально, а иногда прямо противоречащие им смыслы. «Голос» в данном случае не следует понимать буквально, поскольку в бытовой практике прежде всего оказываются задействованы языки жестов, знаков, символов, несущие в разных культурах различную смысловую нагрузку, в свою очередь, далеко не одинаковым способом эксплицируемую на уровнях индивидуальных и уровне сообщества3.

Очевидно, что одним из условий верного перевода культурного текста является наличие определенного корпуса знаний о той культуре, перевод с языка которой должен быть осуществлен, и представлений о правилах перевода с него на язык второй из задействованных в акте перевода культур. Не менее очевидна роль культурного контекста, поскольку любое явление выявляет себя, т.е., говорит своим голосом и выражает аутентичные смыслы, лишь на его фоне; изъятое из него, оно утрачивает собственный смысл, становится пустым и/или немым и в силу этого делается объектом для разного рода спекуляций, имеющих результатом культурную несостыковку и дискурсивный сбой. На бытовом уровне это приводит, как минимум, к недопониманию и ситуативной неловкости; на уровне того, что возможно назвать практиками потребления культуры4, – к искаженному пониманию и, соответственно, неверному представлению о явлении, впоследствии становящемуся объектом тиражирования и постепенно укореняющемуся в индивидуальном и общественном сознании; на уровне сугубо академическом способствует формированию негативного знания (минус-знания) и в пределе – углублению феноменологического и понятийного разрыва, с неизбежностью ведущего к разрыву понимания5. При всем различии перечисленных вариантов все они представляют собой результат того типа культурного перевода, который можно метафорически определить как перевод с никакого языка на никакой или, в более общих терминах, перевод с «нечто» на «ничто».

Опасность, имплицитно заложенная в подобном подходе, не только устойчиво эксплицируется в повседневной практике культурного потребления и межкультурного общения, но и отчетливо осознается в академической среде, особенно – в гуманитарной ее составляющей, справедливо усматривающей суть проблемы в области сугубо методологической. Все попытки характеризовать современное состояние этой области отличает выраженная апокалиптичность: речь неизменно идет о кризисности как определяющей характеристике, будь то «кризис метода», «кризис сознания», «кризис науки» и его предельный вариант – «конец науки»6. Вошел в обиход термин «антропологический кризис», предполагающий некий гуманитарный тупик как результат утраты свойственной гуманитаристике способности к саморефлексии, к осмыслению и описанию того «тоннеля реальности», продвигаясь внутри которого во времени, человечество на протяжении своей истории собирало себя вокруг культуры, сплетая из локальных культурных мини-текстов Большой Культурный Текст, антропоцентричный по своей природе.

С одной стороны, подобные настроения не только небезосновательны, но и вполне закономерны и более того – типичны для периода рубежа веков: конец века традиционно переживался человечеством весьма драматически; ср.: «Конец века – конец света». С другой, кризисность не есть безвыходность, если понимать кризис не как новый Апокалипсис, а как некий рубеж, как известную экзистенциальную границу, требующую (пере)осмысления пройденного пути и выработки новых методологических стратегий и практик для нового витка по спирали собирания себя вокруг Смысла. Задача, едва ли разрешимая без обращения к тому самому культурному тексту, который представляет собою единое во всем своем многообразии собственно человеческое наследие, освещающее «тоннель» бытия антропо-онтологическим Смыслом человеческого присутствия в нем.

Однако текст не обретет голоса, если прошлое не реконструируется как непрерывный поток жизни, а культурная традиция редуцируется до некоего набора не связанных между собой явлений и рассматривается как нечто дискретное, подлежащее осмыслению в режиме паралогий «за пределами норм и границ общепринятых культурных логик»7. Текст раскроет заключенные в нем смыслы единственно при условии, что традиция понимается как непрерывный, длящийся во времени, преемственный диалог прошлого, настоящего и будущего, в процессе которого складывалась антропологическая составляющая мироздания. В других терминах, понимание-толкование-перевод культурного текста не могут быть помыслены вне рамок системного интертекстуального подхода и не могут быть осуществлены иначе как посредством герменевтически ориентированного диалога с обязательной семиотической составляющей. При соблюдении этих условий в конце туннеля непременно покажется свет, а Сфинкс обратит к взыскующему ответа свое улыбающееся лицо, которое, как известно, открывается вовне весьма нечасто и лишь при определенном освещении.



1 Ср. предложенную немецкими романтиками трактовку прошлого как «шифр» современности и прообраз будущего.

2 Культурное пространство в данном случае понимается не только в общепринятом, т.е., предельно широком и обобщенном смысле, но и в приложении к каждому отдельному индивиду, являющемуся носителем своей культуры на различных уровнях (этническая и конфессиональная принадлежность, система ценностей, профессиональные и корпоративные установки, возраст, гендерная ориентация и пр.). При указанном понимании любой контакт на индивидуальном уровне является «встречей» или «невстречей» двух культурных пространств.

3 К наиболее широко известным и сделавшимся классическими примерам культурной несостыковки подобного рода относятся способы выражения согласия и несогласия в русской и болгарской культурах; жестового отказа от предложения, принятого в русской культуре и воспринимаемого египтянами, например, как оскорбление; устройство и функционирование светофоров; дорожные знаки в странах с право- и левосторонним движением и мн. др.

4 Функциональное поле такого рода практик включает практически все виды человеческой деятельности, в том или ином виде соприкасающиеся с освоением и/или присвоением того или иного явления культуры: туризм, чтение, посещение выставок, театров, концертов и пр.

5 Так, приложение постмодернистских стратегий анализа к различным типам русских культурных текстов, широко практикуемое западными (и не только) исследователями, приводит к «навязыванию» анализируемым текстам смыслов, по определению невозможных в аутентичных рамках: в результате подобного привнесения в текст «чужих» смыслов толстовские герои вступают в гомосексуальные отношения со своими слугами («Смерть Ивана Ильича»), а рукоделие, бывшее непременным атрибутом повседневной жизни провинциальных героинь, превращается в символ рукоблудия. С другой стороны, незнание реалий как неотъемлемой составляющей английской жизни, например, приводит к тому, что английские торговцы приобретают облик и манеры замоскворецких купцов, а слуги и хозяева обращаются друг к другу на «ты»; ср. по этому поводу замечание П.Гнедича, сделанное без малого сто лет и несколько культурных эпох тому назад по поводу положения дел в Малом театре последней трети 19 в. и свидетельствующее о вне- и всевременности проблемы: «На сцене царил Островский. Его типы московского купечества наблюдались непосредственно под боком у театра /…/ А зрители были те же купцы, чиновники, приказчики и студенты. Интересы вне этой среды были чужды тогдашнему московскому театру. /…/ Артисты, режиссеры, управляющие театром не имели чувствительного культурного восприемника, не имели того органа, который бы помог им осязать Шекспира, Шиллера, даже понять Тургенева. Тургенев был им непонятен и казался «несценичным», потому что не удовлетворял шаблону Льва Гурыча Синичкина. Артисты того времени не могли создать тип Натальи Петровны в «Месяце в деревне», так далеки были их взгляды, манеры, поступки, тембр голоса от кисейных барынь-помещиц сороковых годов, так далеки были актеры от «маркизов на красных каблуках», какими были помещики quasi-философы той же среды. /…/ Расплюева, этого Ноздрева 50-х годов, актер мог почувствовать, но не в том масштабе: не помещиком былых дней, каким его хотел изобразить автор, а спившимся, прогоревшим купчиком, полупролетарием. И вот Садовский явился типом проходимца, которого побили в игорном притоне, но – увы! – не английским боксом. Как наши Репетиловы со сцены почти всегда кажутся пьяными водкой, а не шампанским, что отнимает весь эффект роли члена Английского клуба, так и Расплюевы теряют первым делом оттого, что они избиты не боксом, не по установленным приемам «просвещенных мореплавателей», а прямо им подставлены фонари в рукопашной схватке мелкого притона» // Гнедич П.П. Книга жизни. Воспоминания. 1855 – 1918. М., 2000. С. 156, 157. Весьма показательно то обстоятельство, что речь идет о постановках пьес русских драматургов, русские герои которых не соответствовали представлениям воплощавших их образы актеров не только в силу социального и культурного зазора, но и несовпадения во времени; ср. реакцию А.В.Сухово-Кобылина, переданную мемуаристом: «Вы только подумайте, /…/ Кречинский отправляет Расплюева с букетом к своей невесте, к богатой невесте! Расплюев носит перчатки и ходит к парикмахеру. Ему доверяют дорогой солитер. Разве тому Расплюеву, который изображается у нас на сценах, можно доверить даже простую бирюзовую булавку?» // Там же. С. 157. Ср. также замечания того же мемуариста, касающиеся постановки «Короля Лира» в Суворинском театре («Лира Далматов играл в гофрированном парике и такой же длиннейшей бороде /…/ вышел на сцену старым испанским пуделем. Яворская изображала Корделию. Это была самая несуразная Корделия, какую я только видел. Высокая, костлявая, с хриплым голосом и вываливающимися из корсета грудями» // Там же. С. 213) и его работы над постановками «Графа Ризоора» Сарду и «Нового мира» Баррета («’Ризоора’ я поставил по парижским рисункам. /…/ В «Новом мире» /…/ надо было показать Рим эпохи цезаризма. Только что я был в Риме и довольно тщательно изучил античный быт. По моим рисункам были сделаны тачки, фонтаны, кувшины, светильники, чашки, венцы, головные уборы, опахала, товары в уличных лавках, цветы и пр.» // Там же. С. 208-209). Возможно, одна из наиболее выразительных иллюстраций сложности понимания и перекодировки культурных реалий при радикальном несовпадении культурных контекстов на собственно вербальном уровне представлена в известном эпизоде с переводом «облизьяны» Достоевского на датский язык в «Осеннем марафоне» Г.Данелия; подробнее о (не)возможности сохранения и передачи средствами другого языка (и другой культуры!) смысла при переводе см., напр.: Калашникова Е. По-русски с любовью: Беседы с переводчиками. М., 2008.

6 См., напр., варианты описания сложившейся ситуации, предлагаемые современными отечественными и западными (французскими) исследователями: «непредсказуемость общества», «утрата ориентиров», «кризис наук о человеке», «распад гуманитарного сообщества»; подробнее см. в: Хапаева Д. Герцоги республики в эпоху переводов. М., 2005; см. также: Щербенок А. Деконструкция и классическая русская литература. М., 2005; Копосов Н. Хватит убивать кошек! Критика социальных наук. М., 2005 (в аннотации к изданию указано, что «в центре внимания автора – формирование и распад современной системы основных исторических понятий», курсив мой – О.Д.); Аствацатуров А. Феноменология текста. М., 2007; Липовецкий М. Паралогии: Трансформации (пост)модернистского дискурса в русской культуре в 1920-х – 2000-х годах. М., 2008 и мн. др.

7 С необходимой долей допущения приходится признать, что возникшая как вызов позитивизму второй половины 19 в. философия модерна и – особенно – постмодерна попала в кроющуюся в нигилистическом подходе «отрицания прошлого» методологическую ловушку. В обоих случаях мир предстает не как нечто цельное, объединенное определенными метафизическими основаниями, но распадается на множество отдельных и нередко не связанных между собою фактов и стремится к энтропии. Различие между двумя методологиями, как представляется, лишь в отношении к факту. В философии позитивизма факт как таковой наделяется сверх-смыслом, становится самоценным, превращаясь в Факт (ср. художественную квинтэссенцию этого явления в «Тяжелых временах» Ч.Диккенса – первая глава романа с говорящим названием «Единое на потребу» начинается следующим пассажем: «Итак, я требую фактов. Учите этих мальчиков и девочек только фактам. В жизни требуются одни факты. Не насаждайте ничего иного и все иное вырывайте с корнем. Ум мыслящего животного можно образовать только при помощи фактов, ничто иное не приносит ему пользы. Вот теория, по которой я воспитываю своих детей. Вот теория, по которой я воспитываю и этих детей. Держитесь фактов, сэр!» // Диккенс Ч. Собр. соч.: В 30 т. Т. 19. М., 1960. С. 7; курсив мой – О.Д.). (Пост)модерн, в свою очередь, трактует факт сугубо инструментальным образом, рассматривая его как исходный материал для построения определенных конструкций в соответствии с принятой методологической установкой и без какого бы то ни было учета исходного смыслового контекста, произвольно вписывая факт в несвойственную ему, чуждую смысловую парадигму. В результате в обоих случаях оказывается утраченным Смысл бытия, без которого невозможно воссоздание целостного образа мира и человека в нем.




Похожие:

О. Р. Демидова Улыбка Сфинкса, или о (не)возможности прочтения текстов культуры iconПропорции Большого Сфинкса Предложено возможное объяснение пропорций тела Большого Сфинкса
Замечено, что пропорции Большого Сфинкса, считающегося телом льва, имеют явную несоразмерность размеров головы. Которая выглядит...
О. Р. Демидова Улыбка Сфинкса, или о (не)возможности прочтения текстов культуры iconТеория и история культуры”
Владимир Набоков: современные прочтения: Сб науч тр. / Ран. Инион. Центр гуманит науч информ исслед. Отд культурологии; Отв ред....
О. Р. Демидова Улыбка Сфинкса, или о (не)возможности прочтения текстов культуры iconДанный документ является обязательным для прочтения совместно с Положением о конкурсе, который Вы выбрали для участия
Вы решились отправить свою работу (если Вы ученик или студент) либо работы своих подопечных (если Вы научный руководитель или ответственный...
О. Р. Демидова Улыбка Сфинкса, или о (не)возможности прочтения текстов культуры iconНаука. Образование. Мысли мудрых
«Человек становится вполне человеком только в процессе культуры, и лишь в ней, на ее вершинах, находят свое выражение его самые высокие...
О. Р. Демидова Улыбка Сфинкса, или о (не)возможности прочтения текстов культуры iconИ это все о нем… Улыбка учителя
Улыбка – это волшебный дар. Она согревает всех вокруг, поднимает настроение, настраивая на добрую волну
О. Р. Демидова Улыбка Сфинкса, или о (не)возможности прочтения текстов культуры icon«Утверждаю» Директор умц /Князева Н. П./ План работы рмо учителей английского языка на 2011– 2012 учебный год Руководитель рмо: Демидова И. Ю. учитель английского языка сош№21. Методист: Пустынникова И. М
Семинар «Особенности обучения чтению публицистических текстов в старших классах при под готовке к сдаче егэ»
О. Р. Демидова Улыбка Сфинкса, или о (не)возможности прочтения текстов культуры iconУлыбка Джоконды
Поэтому моя трактовка столь же субъективна, как и любая другая, и потому вполне можно было бы назвать статью «улыбка Матигора»; так...
О. Р. Демидова Улыбка Сфинкса, или о (не)возможности прочтения текстов культуры iconДисциплины «Перевод общественно-политических текстов (английский язык)» для отделения «Перевод и переводоведение»
Целью курса является научить студентов адекватно передавать содержание и стилистические особенности переводимых текстов
О. Р. Демидова Улыбка Сфинкса, или о (не)возможности прочтения текстов культуры iconEverybody dance или колбасимся по-кладбищенски by Ваша покорная раба Миита
Предупреждения: ой, лучше не знакомьтесь с сиим шедевром на ночь. И перед едой. И после еды. Идеальное время для прочтения этого...
О. Р. Демидова Улыбка Сфинкса, или о (не)возможности прочтения текстов культуры iconДокументы
1. /Info.txt
2. /Инструментарий COREL DRAW....

Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов