О. Р. Демидова петербургский текст в русской эмиграции первой волны icon

О. Р. Демидова петербургский текст в русской эмиграции первой волны



НазваниеО. Р. Демидова петербургский текст в русской эмиграции первой волны
Дата конвертации02.07.2012
Размер125.31 Kb.
ТипИсследование

Исследование выполнено при финансовой поддержке РГНФ в

рамках научно-исследовательского проекта РГНФ «Образ России: национальное самосознание и современность», проект № 07-03-02035 а


О.Р.Демидова


ПЕТЕРБУРГСКИЙ ТЕКСТ В РУССКОЙ ЭМИГРАЦИИ

ПЕРВОЙ ВОЛНЫ


В 1950 году, когда позади остались два десятилетия истории русского рассеяния, когда ушли в прошлое межвоенные русский Берлин, русская Прага, “блистательный русский Париж” и эмиграция приступила к осмыслению собственной истории, Николай Оцуп писал: “Конкорд и Елисейские поля,/А в памяти Садовая и Невский,/Над Блоком петербургская земля./Над всеми странами Толстой и Достоевский”. Эти строки очень точно выразили специфику эмигрантского сознания, суть мироощущения и ощущения себя в мире.

Жизнь в условиях эмиграции есть жизнь в условиях взаимоналожения двух культур: страны исхода и страны проживания. Это, в свою очередь, имеет результатом сосуществование в сознании эмигранта двух типов значимых локусов: связанных с бытием до- и собственно эмигрантским. Локус в данном случае понимается как статичное, организованное и осознанное пространство-носитель смыслов, переживаемое как хорошо знакомое. Смыслы, носителем которого является локус, организованы строго иерархически, в зависимости от степени укорененности их в коллективном сознании сообщества и в индивидуальном сознании его членов. Первичными являются смыслы, освященные культурной традицией и воспринимаемые как “сросшиеся” с локусом. Следующую ступень иерархии образуют смыслы, привносимые в пределах наличного бытия в соответствии с индивидуальным или групповым восприятием традиции. В результате складывается третий уровень смыслов, порождаемых потребностью индивида или сообщества в целом творить новые смысловые комплексы и сочетающих в себе параметры традиции и наличного бытия “здесь и сейчас” с параметрами переживания того и другого.

Любой эмигрант в силу обстоятельств и собственного сознательного выбора вынужден существовать в чужом культурном пространстве, подчиняясь законам чужого дискурса или по возможности приспосабливаясь к ним. С другой стороны, эмигрант продолжает по инерции существовать “там и тогда” т.е. осознавать себя в рамках прежнего, доэмигрантского бытия, перенося в новые условия укоренившиеся в сознании культурные стереотипы, систему запретов и разрешений и весь жизненный “багаж” в целом. В результате эмигрант существует в условиях наложения двух бытийных пластов: объективно-реального (текущего собственно эмигрантского) и субъективно-реального (прежнего, ушедшего в историческое прошлое, но сохраненного в индивидуальной памяти и в памяти сообщества). Весьма существенно, что, в зависимости от телео- и аксиологической установки эмигрантского сообщества, статус истинной реальности далеко не всегда приписывается первому пласту; кроме того, он нередко расценивается как внешний, преходящий.
Иными словами, локус бытийный не всегда соответствует локусу духовному.

Для эмиграции первой волны бытийным локусом являлась страна проживания или ее часть, локусом духовным – Россия. В восприятии старшего и среднего поколений это была та Россия, которую они знали в прошлом и которая более не существовала; в восприятии молодых – Россия, которой они почти не знали в действительности и представление о которой складывалось на основе рассказов старших и/или литературных текстов. В обоих случаях Россия существовала как образ, как идея, в индивидуальном переживании приобретавшая различные формы: скромной русской провинции, широкой хлебосольной Москвы или блистательного Санкт-Петербурга.

Образ Петербурга, живший в эмигрантском сознании, эксплицировался на нескольких уровнях. Прежде всего, на уровне самоидентификации и самоназвания. Подчеркнутая ориентация на дореволюционную культурную традицию – петербургскую традицию русской литературы – обусловливала эмигрантское восприятие прежних явлений общекультурного и литературного быта как архетипических, что постулировалось в програмных заявлениях эмигрантских объединений и изданий, а нередко – и в их названиях. Парижские “Зеленая лампа” и “Арзамас”, варшавский “Домик в Коломне”, харбинский литературный кружок “Акмэ”, константинопольский “Цареградский цех поэтов”, берлинский, парижский, таллинский и юрьевский “Цехи поэтов”1 ассоциировались с пушкинским Петербургом, с русским Серебряным веком и с гумилевским Цехом; берлинский “Дом искусств” и издававшийся им “Бюллетень Дома искусств”2 осознавались как продолжение в изгнании петроградского ДИСКа, сделавшегося в эмигрантском сознании последним оплотом русской дореволюционной культуры. Единым кодификатором двух самых значимых журналов эмиграции – “Современных записок” и “Чисел”3 являлась петербургская традиция русской журналистики; в первом случае связь с традицией постулировалась в названии журнала, отсылавшем к пушкинскому “Современнику” и некрасовским “Отечественным запискам”. Воскресенья у Мережковских воспринимались как продолжение петербургских Религиозно-философских собраний начала ХХ века. “Круг”4 Фондаминского представлял собой контаминацию тех же собраний и заседаний Боевой организации партии эсеров5. Нередко эмигрантские авторы “примеряли” на себя широко известные литературные коллизии прошлого, связанные с Петербургом6.

Следующий уровень складывался из мемуарной литературы, посвященной петербургскому прошлому, как до-, так и пореволюционному7. К мемуарному жанру обращались общественные и политические деятели, литераторы, художники и многочисленные “просто петербуржцы”, стремясь осмыслить происшедшее, сохранить память о прошлом и увековечить образ Петербурга. В каждом из текстов выстраивался образ “своего” Петербурга, однако в целом все многообразие сводимо к трем основным вариантам, актуализирующим основные характеристики города: дореволюционный Петербург представал в мемуарах как блестящая столица империи и/или как воспетый русской литературой мистический, “умышленный” город туманов8, пореволюционный – как гибнущий город, обретающий в гибели недоступные другим городам “пронзительную” красоту и благородство. Неизменным и безошибочно узнаваемым признаком Петербуга был витавший над ним “божественный свет”, ни с чем не сравнимое “легкое пламя, которому имени нет”9. Отблеск этого света лежит на всех воспоминаниях петербуржцев о своем городе.

Большой популярностью пользовались “петербургские” рассказы, повести и романы, действие которых происходило в до- и пореволюционном Петербурге. При этом многократно обыгрывались петербургская топонимика, специфические приметы быта, мифология, символика и наиболее узнаваемые реалии города (памятники Петру и Екатерине, известные театры и увеселительные заведения, площади, дворцы, мосты и набережные). “В стеклянном тумане, над широкой рекой – висят мосты, над гранитной набережной висят дворцы, и две тонких золотых иглы слабо блестят”10.

Не менее широко использовался прием наложения хронологических пластов – произведение строилось по принципу “текст в тексте”: внешнее действие, происходящее в эмиграции, образовывало рамку для действия внутреннего, которое значительно ранее разворачивалось в Петербурге и о котором ностальгически вспоминали герои-эмигранты11. “Есть воспоминания, как сны. Есть сны – как воспоминания. И когда думаешь о бывшем “так недавно и так бесконечно давно”, иногда не знаешь – где воспоминания, где сны. /…/ Какие-то лица, встречи, разговоры, - на мгновение встают в памяти без связи, без счета. То совсем смутно, то с фотографической четкостью… И опять – стеклянная мгла, сквозь мглу – Нева и дворцы; проходят люди, падает снег. И куранты играют “Коль славен…”. Нет, куранты играют “Интернационал””12. Дореволюционное прошлое приобретало черты прекрасного сна, переплетенного с кошмаром пореволюционной действительности; оба эти пласта, сохраненные эмигрантской памятью, накладываясь друг на друга, обусловливали не только восприятие текущей собственно эмигрантской действительности, но и характер воспоминаний об утраченном Петербурге.

Петербургская символика и реалии использовались для создания лирического образа города: так, воплощенные в камне звери в стихах Георгия Иванова жестко “привязаны” к петербургскому топосу и выступают как символ времени (“застывшее время”), эпохи и культуры. “Каменные звери” становятся тотемом места, сделавшегося для автора недоступным, закрытым навсегда, табуированным. Эту же функцию выполняют “Летний сад, Фонтанка и Нева” у Раисы Блох, петербургский “свет” у Адамовича, “снег, и ночь, и ветер над Невой” у Одоевцевой. Одним из ведущих мотивов эмигрантской “петербургской” поэзии становится мотив невозвратимости и неповторимости Петербурга, ср., например, широко известное стихотворение Г.Адамовича (1928):

Что там было? Ширь закатов блеклых,

Золоченных шпилей легкий взлет,

Ледяные розаны на стеклах,

Лед на улицах и в сердце лед.


Разговоры будто бы в могилах,

Тишина, которой не смутить…

Десять лет прошло, и мы не в силах

Этого ни вспомнить, ни забыть.


Тысяча пройдет, не повторится

Не вернется это никогда.

На земле была одна столица,

Все другое – просто города.

Для эмигрантов всех поколений Петербург как часть России представлял собой мифопоэтическое пространство, утраченный Дом; в соответствии с этим предпринимались попытки либо искусственно воссоздать прежнее пространство в границах чужого локуса без учета связанных с последними смыслов, либо создать новое, основываясь на собственной памяти о прежнем и учитывая культурные смыслы, присущие локусу “здесь и сейчас”. Именно в рамках данной модели родился русский Монпарнас межвоенных десятилетий.

Русский Монпарнас складывался как синтез двух мифопоэтических пространств: Петербурга и Парижа-Монпарнаса с присущим каждому из них смысловым комплексом. Монпарнасские поэты “с жадностью внимали каждому слову “петербургских” поэтов: они застали еще то время, когда возвращались на землю последние из “отважных аргонавтов”, слышали их рассказы. <…> Когда Георгий Иванов в котелке и в английском пальто входил в “Селект”, с ним входила, казалось, вся слава блоковского Петербурга: он вынес ее за границу, как когда-то Эней вынес из горящей Трои своего отца”13. Нередко монпарнасцы выстраивали собственный образ “под петербургских поэтов”: так, Алла Головина выстраивала себя “немного под Ахматову”, копируя один из наиболее известных и запомнившихся внешних признаков14; Николай Оцуп избрал роль наставника молодежи – продолжателя дела Гумилева и т.п. При этом актуализировалась магия освященного культурной традицией имени, воспринимаемого потомками как знак самого себя и как знак стоящего за ним определенного набора смыслов, осознававшихся преимущественно как трагические. Ахматова – один из символов Серебряного века, трагически прерванной прекрасной эпохи; Гумилев – не просто поэт и наставник литературной молодежи, он – трагический герой, чья гибель есть “приведение к самой себе” той системы ценностей, которые он утверждал всей своей жизнью. В этом смысле Гумилев есть один из последних рыцарей духа – и именно в этом ключе выстраивал свой образ “под Гумилева” Оцуп, стремившийся “установить преемственность между культурой петербургского периода и новым поколением”15.

В свою очередь, Монпарнас сам становился мифопоэтическим локусом в непосредственном восприятии эмигрантской “провинции”16 и в созданных по прошествии длительного времени воспоминаниях парижан. “Монпарнас нам мнился мифологическим священным “пупом земли”, где сходились ад, небо и земля”, - писал Варшавский17. Монпарнас как феномен стал духовным домом молодых эмигрантских писателей, собиравших пространство “через смыслы”, а себя – через насыщенное смыслами пространство. Культура русского Монпарнаса представляла собой результат взаимоналожения двух культур: русской, преимущественно петербургского периода, и французской и формировалась в процессе свободного творческого взаимодействия, не ограниченного возрастом, национальной и конфессиональной принадлежностью18 или эстетическими установками. Роль мэтра на Монпарнасе трансформировалась в роль старшего собеседника, воплощающего традицию “сквозь время”; эту роль “стихийно” взял на себя Адамович, бывший петербуржец, бывший “гумилевский мальчик”. В роли старшего собеседника Адамовичу удалось сделать то, что не удалось Ходасевичу, Бему и другим в роли мэтров: к последним Монпарнас прислушивался, за Адамовичем он шел. Не случайно “парижская нота”, отцом которой считается Адамович, впоследствии определялась современниками как та “лирическая атмосфера”, “литературная атмосфера”, которую Адамович сумел создать для зарубежной поэзии19.


1 Подробнее о них см.: Демидова О.Р. Метаморфозы в изгнании: Литературный быт русского зарубежья. СПб.: Гиперион, 2003. С. 21-22.

2 Подробнее о них см.: Демидова О.Р. Указ. соч. С. 22; Литературная энциклопедия русского зарубежья. 1918 - 1940. Т. 2. Периодика и литературные центры. М.: РОССПЭН, 2000. С. 167-174; 122-123; 491-493; 123-128.

3 О “Современных записках” см.: Вишняк М.В. ‘Современные записки’: Воспоминания редактора. СПб.; Дюссельдорф: Логос; Голубой всадник, 1993; Литературная энциклопедия русского зарубежья. Указ. изд. С. 442-451; о “Числах” см.: Там же. С. 496-502; об обоих журналах как продолжателях петербургской традиции см.: Демидова О.Р. Указ. соч. С. 22-24.

4 О “Круге” см.: ^ Литературная энциклопедия русского зарубежья. Указ. изд. С. 210-212.

5 Эта преемственность, осознававшаяся младшим поколением далеко не всегда, для страших участников “Круга” была вполне очевилной, причем в восприятии каждого из них актуализировалась лишь одна сторона. Для Г.Федотова, например, “Круг” был религиозно-философским объединением, тогда как его жена воспринимала “Круг” как продолжение эсеровской боевой традиции, о чем свидетельствует ее вопрос на первом организационном заседании внутреннего “Круга”: “Меня, главным образом, интересует, бедам ли мы и здесь только болтать или, может быть, начнем бросать бомбы?” // Яновский В. Поля Елисейские: Книга памяти. Нью-Йорк: Серебряный век, 1983. С. 57.

6 Ср., например, известный сюжет в воспоминаниях В.Яновского: молодой автор воспринял телефонный звонок В.Ходасевича после публикации рассказа Яновского “Двойной Нельсон” как типологически соотносимый с визитом Белинского и Некрасова к молодому Достоевскому после прочтения “Бедных людей” // Яновский В. Указ. соч. С. 120.

7 См., например, Воспоминания о Блоке А.Белого (Эпопея. 1922. № 2-3; 1923. № 4), Мои воспоминания С.М.Волконского (Берлин, 1923-1924), Живые лица и Петербургский дневник З.Гиппиус (Прага, 1925; Белград, 1929), Карточные домики советского строительства А.Даманской (Берлин, 1921), Петербургские зимы Г.Иванова (Париж, 1928), Из моего прошлого В.Коковцова (Париж, 1933), Некрополь В.Ходасевича (Брюссель, 1939) и мн. др. На протяжении всего периода эмиграции мемуары о России входили в число наиболее востребованных публикой изданий; подробнее см.: Демидова О.Р. “Книга в культуре русского зарубежья”, Книга. Культура. Общество. Сб. науч. трудов по матеоиалам 12-х Смирдинских чтений. Т. 154. СПб., 2002. С. 214-220.

8 Ср., например, Петербургские зимы Г.Иванова: “Классическое описание Петербурга почти всегда начинается с тумана. Туман бывает в разных городах, но петербургский туман – особенный. /…/ Там, в этом желтом сумраке, с Акакия Акакиевича снимают шинель, Раскольников идет убивать старуху, Иннокентий Анненский, в бобрах и накрахмаленном пластроне, падает с тупой болью в сердце на грязные ступени Царскосельского вокзала” // Иванов Г. Собр. соч.: В 3 т. Т. 3. М.: Согласие, 1994. С. 31.

9 Адамович Г. Без отдыха дни и недели … (1922).

10 Иванов Г. Петербургские зимы // Иванов Г. Собр. соч.: В 3 т. Т. 3. Мемуары. Литературная критика. М.: Согласие, 1994. С. 118.

11 Так построены многие повести и рассказы Гиппиус, Даманской, Лаппо-Данилевской, Одоевцевой и др.; см.: Гиппиус З.Н. Неизвестная проза: В 3 т. Т.1-2. СПб., 2002; Мы: Женская проза русской эмиграции / Сост., вступит. статья, коммент. О.Р.Демидовой (в печати).

12 Иванов Г. Указ. соч. С. 118.

13 Варшавский В. “Монпарнасские разговоры”, Русская мысль (Париж). 1977. 21 апреля. С. 13. Упоминание об “отважных аргонавтах” – отсылка к статье Г.Адамовича “Несостоявшаяся прогулка”, которую автор мемуарного текста считает манифестом русского Монпарнаса, ср.: “Подлинные встречи редки и трагичны: они наперечет. Но заражен воздух, отзвук чужих, огромных катастроф докатился до всех, и мелкая разменная монета этого рода – в кармане каждого здешнего романиста или поэта. Похоже на то, будто какие-то отважные и гениальные аргонавты оторвались от земли и, постранствовав в “мирах иных”, вернулись сюда, - правда, только для того, чтобы умереть… Но перед смертью они успели кое-что рассказать” // Современные записки (Париж). 1935. № 59. С. 307-308.

14 Ср.: “Она немного играла под Анну Ахматову, куталась всегда в какие-то ковровые платки” // Андреев Н.Е. То, что вспоминается: Из семейных воспоминаний Николая Ефремовича Андреева (1908 – 1982): В 2 т. Таллинн: Авенариус, 1996. Т. 2. С. 52.

15 Злобин В. “Литературный дневник: Памяти Н.А.Оцупа”, Возрождение (Париж). 1959. № 86. С. 139.

16 Известное эмигрантское противостояние “столицы” и “провинции” можно рассматривать как типологически сходное с российским противостоянием Петербурга и Москвы; “комплекс провинциала”, лежащий в основе первого, эксплицировался в ряде литературно-бытовых мистификаций. Об одной из таких мистификаций рассказывает в своих воспоминаниях пражанин Андреев. Инициатором ее был член пражского “Скита” Герман Хохлов, который “вступил в переписку с Сириным-Набоковым, прикинувшись женщиной, и писал ему письма, где обсуждал творчество Сирина и, по-видимому, так его поразил, что Сирин отвечал ему совсем всерьез. Я читал эти письма, и мы очень смеялись: Сирин-Набоков, такой сноб, недотрога, никому не отвечает на письма, не кланяется ни с кем за исключением Ходасевича, и вдруг попался на письма вымышленной особы” // Андреев Н.Е. Указ. соч. Т. 2. С. 53. Совершенно очевидны литературно-бытовые корни данной мистификации, восходящей к петербургской истории Черубины де Габриак: культурная форма Серебряного века сыграла роль прототипа для собственно эмигрантской игровой формы, “провинциальный” литератор удачно мистифицировал “столичного” автора, используя для этого петербургский текст.

17 Варшавский В. Указ. соч. С. 57.

18 Ср. известное замечание Тэффи о “пожилых евреях”, оказавшихся членами союза молодых русских поэтов и писателей.

19 См., напр.: Иваск Ю. “О послевоенной эмигрантской поэзии”, Новый журнал (Нью-Йорк). 1950. № 23. С. 196; Яновский В. Поля Елисейские: Книга памяти. Нью-Йорк, 1983. С. 54; подробнее о “парижской ноте” см. ст. О.А.Коростелева: Литературная энциклопедия русского зарубежья. 1918 – 1940. Т. 2. Периодика и литературные центры. М.: РОССПЭН, 2000. С. 300-303.







Похожие:

О. Р. Демидова петербургский текст в русской эмиграции первой волны iconСоциально-экономическое и общественно-политическое развитие Советской России в 1920-е гг.: восприятие и реакция русской эмиграции
Работа выполнена на кафедре новейшей отечественной истории Ярославского государственного университета им. П. Г. Демидова
О. Р. Демидова петербургский текст в русской эмиграции первой волны iconСоциально-экономическое и общественно-политическое развитие Советской России в 1920-е гг.: восприятие и реакция русской эмиграции
Работа выполнена на кафедре новейшей отечественной истории Ярославского государственного университета им. П. Г. Демидова
О. Р. Демидова петербургский текст в русской эмиграции первой волны iconНачало русской эмиграции 1918-1919 годы (первая волна). Проблема эмиграции: можно ли покинуть Россию?
Утешный голос Анны Ахматовой – кому он принадлежал. Принципиальная возможность эмиграции
О. Р. Демидова петербургский текст в русской эмиграции первой волны iconИстория русской философии Лекция 14 Философия русской эмиграции
...
О. Р. Демидова петербургский текст в русской эмиграции первой волны iconБогословская конференция Русской Православной Церкви
Православной Церкви. 1 Труды православных авторов по литургическому богословию стали появляться в первой половине XX в. Зачинателями...
О. Р. Демидова петербургский текст в русской эмиграции первой волны iconЛекции по истории Русской Православной Церкви
Поражение и бегство белой армии. Начало русской эмиграции и русского рассеяния (диаспоры). Церковная жизнь в условиях диаспоры
О. Р. Демидова петербургский текст в русской эмиграции первой волны iconЛекции по истории Русской Православной Церкви
Поражение и бегство белой армии. Начало русской эмиграции и русского рассеяния (диаспоры). Церковная жизнь в условиях диаспоры
О. Р. Демидова петербургский текст в русской эмиграции первой волны icon2 знает ответы на следующие вопросы: каковы основные тенденции эволюции русской метрики в первой половине XX века?
Идеальным результатом изучения эволюции русской метрики в первой половине XX в считается такой, что студент
О. Р. Демидова петербургский текст в русской эмиграции первой волны icon«Северный текст русской литературы»
Вас принять участие в Международной научной конференции «Северный текст русской литературы», посвященной исследованию образа Русского...
О. Р. Демидова петербургский текст в русской эмиграции первой волны iconНовое слово в русской эмиграции. Архиепископ Иоанн Сан-Францисский (Шаховской)
До революции и немного после – свидетельство Иоанна Шаховского. Особенности автобиографической прозы Иоанна Шаховского. “Восстановление...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов