Исследование выполнено при финансовой поддержке ргнф в рамках научно-исследовательского проекта ргнф «Образ России: национальное самосознание и современность», проект №07-03-02035 а icon

Исследование выполнено при финансовой поддержке ргнф в рамках научно-исследовательского проекта ргнф «Образ России: национальное самосознание и современность», проект №07-03-02035 а



НазваниеИсследование выполнено при финансовой поддержке ргнф в рамках научно-исследовательского проекта ргнф «Образ России: национальное самосознание и современность», проект №07-03-02035 а
Дата конвертации02.07.2012
Размер187.55 Kb.
ТипИсследование

Исследование выполнено при финансовой поддержке РГНФ в

рамках научно-исследовательского проекта РГНФ «Образ России: национальное самосознание и современность», проект № 07-03-02035 а

Дмитрий Ольшанский




Воображая Россию

Вторая Парижская тетрадь



Всякая сингулярность представляет собой историю вшитых идентификаций, становлений, потоков ценностей, векторов сил, апплицированных друг поверх друга; сингулярность – это шов, неоднородная взвесь чужих представлений, частей тела и речи, требований, влечений, давлений, пересечений и углов зрения, – всякая его целостность сомнительна, является результатом оптического усилия и возникает лишь в окуляре собственного воображения. Многоголосие частичных идентификаций, коллаж образов и перспектив, «множественное воплощение психических личностей», как определял её Фройд, – сингулярность представляет собой картографию взгляда другого.

Образ России собирается из парциальных объектов, осколков истории, случайно найденных как «Проблемы поэтики Достоевского» 1929 года в лавке старьёвщика на набережной Сены, следов восприятия: rue de Moscow, станции Stalingrad и Malakoff, на которой чилийские эмигранты по-испански поют «Дорогой длинною», романс о несчастном тореадоре – тех оттисков, которые вовсе не повторяют поверхность оригинала, но демонстрируют некоторые неожиданные его плоскости и рельефы. Передо мной стоит сложная задача собрать коллекцию этих гравюр, следов воспоминаний, не имея ни малейшего представления об их ценности и не владея никаким критерием отбора, я абсолютно безграмотен относительно моего бессознательного; и всё же я хочу ловить и описывать все впечатления без остатка, как экзотических стрекоз, которые попадаются мне на пути, в надежде на то, что по окончании работы их бесконечная череда сложится в некую серию, перечень, последовательность или намекнёт об уже утраченной системе, несостоявшейся истории, фикции моего собственного желания, или хотя бы оставит после себя карту того пути, который проделало моё воображение.

Me trou



В Париже лазы метро встречаются в нескольких сотнях метров друг от друга, всюду простирается грибница его норок. Делаешь пару шагов – и снова маленькие ступеньки метрополитена спускают тебя под землю. Обаятельно и удобно. Моментально чувствуешь отличие от Московского метрополитена, который изначально создавался как памятник социалистической архитектуры, как монументальный символ эпохи и как произведение искусства, которое, если верить эстетикам, изначально исключает всякую утилитарность и бытовую полезность, тем более, буржуазное обаяние парижских подземных ячеек.
Парижское метро строил ремесленник оттого оно метро росло спонтанно как грибница шампиньонов, вылезая наружу то тут то там – оттого оно и напоминает бессознательное, где нет ни одной прямой линии и всё пересекается со всем, – то в Москве несгибаемость линий цитировала прямоту и непоколебимость советской логики, а кольцевая – силу диалектического разума, способного обнять и синтезировать все противоположности, снять противоречия и бинарность буржуазной рациональности и растворить её во всеобщем, всеохватном и бесконечном благе. Не даром Лакан называл СССР страной академического дисурса, тогда как изнутри казалось, что он практиковал совсем иной дискурс.

Внутренности московской подземки полны безграничным счастьем, словно погружены в бездну наслаждения, триумфа, мощи и величия, Силы и Славы. В отличие от метро в Париже, здесь нет ничего случайного, капризного, недостаточного или восполненного, здесь сразу видна рука большого мастера, зодчего великой идеи, которой нет дела до ширпотреба, вкусовщины и мелкобуржуазного комфорта. Здесь для постройки очередной станции метрополитена сносились дома, церкви и парки, которые не соответствовали идее и не вписывались в новую городскую топологию, закатывались в асфальт особняки, больницы и жилые кварталы. А жителей – просто расстреливали. Московский метрополитен – это радикальный эстетический акт, практически доказывающий романтическую максиму о том, что искусство важнее, чем жизнь. Оно вообще не может измеряться людскими жизнями.

Архитектура соцреализма являет наивысший пример духовности в искусстве ХХ века, искусстве, которое казалось вовсе забыло о духе. Ведь социалистический реализм полностью исключает из своего горизонта материальность человеческого бытия, с его бытовыми страстями, обыденностью, добренькими чувствами, обрюзгшими телами, досужими мыслями, напротив, он отражает реальность, подчинённую идее, а не материи, реальность, увиденную большим Другим, а значит узаконенную, закреплённую и обездвиженную, зависшую. Реальность духа (который не знает движения), а не материи. Не удивительно, поэтому, что венцом этой кататаптической архитектуры стало надгробие Ильича, склеп для его потерянного тела, зависшего между смертью и погребением, отбросившего как логику жизни, так и логику смерти, тела ставшего ценностью в чистом виде, коль скоро ценность лежат в регистре, противоположном смыслу.

В равной мере и метрополитен исполнен радикальной эстетики, предельной духовности, лежащей по ту сторону всего человеческого, вне реальности. Шедевр должен захватывать, поражать, подчинять себе человека, а не тешить его прихоти, потому что его мерой является идея всеобщего блага. Если парижское метро воплощает замысел мобильности, как делёзовская ризома, оно разрастается, руководствуясь своей собственной логикой, играет и перетасовывает центр и окраины, постоянно меняя правила этой игры и перераспределяя нагрузку с одних инстанций на другие, метрополитен в Москве, как ни парадоксально, подчинён идее неподвижности, он воплощает собой историю, уже закончившуюся всеобщим благом, наслаждением и эйфорией. Карнавалом мертвящего триумфа.

^

Забастовка по-…



У каждого народа – свои вкусы и желания. Одни любят работать, другие – смотреть, третьи – видеть. У каждого свои способы принимать внутрь себя и исторгать наружу. И каждый субъективирует своё желание, настаивает на нём и действует согласно своей культуре.

Например, итальянская забастовка представляет собой спектакль перверсии. Все начинают дотошно следовать правилам и инструкциям, которые в ординарном графике работы итальянские пофигисты легко игнорируют. Бастовать для итальянцев значит вдруг начать работать по инструкции: досмотр одного чемодана с багажом в аэропорту превратится в тщательное перебирание всех вещей, скрупулёзное исследование химического состава парфюмерии, прочтение всех этикеток на винных бутылках и изучение кассовых чеков на предмет установления, не является ли репродукция Корреджо художественной ценностью, нелегально вывозимой из страны. И не важно, что вся процедура длится 25-30 минут на одного человека, зато по инструкции. В результате, такая бюрократическая забастовка транспортников оборачивается колоссальными заторами, задержкой рейсов, государственными убытками и пинком под зад правительству, в котором формально никого нельзя обвинить, поскольку вся работа осуществляется предельно корректно и в буквальном соответствии с нормой. Поэтому юридических оснований, чтобы уволить кого-либо за неисполнения своих обязанностей не существует.

Французы бастуют иначе. Как и в Италии, все службы продолжаю свои работу, но не выполняют её в полном объёме: Зелёный дом закрывается на час раньше, в Музее Орсэ не работает отдел Родена, из 14 веток метро продолжаю функционировать только 5, поезда трассируют не каждые 2 минуты, а приходят с интервалом в 10-15 минут. В России такое, впрочем, тоже бывает, однако, без всяких забастовок.

В эти дни французам приходится сталкиваться с необычным для себя явлением: давкой в общественном транспорте. А поскольку, нация это изнеженная, с детства локтями пихаться не обученная, и нет у них никакого инстинкта правильного вдавливания своего тела в вагон, упираясь руками в верхнюю панель, а ногой – в порог двери, ну, не понимают они, что впилиться внутрь можно только, если сперва выпустить всех выходящих, а не ломиться им супротив, а призыв пройти в середину салона воспринимают как личный наезд, то и приходится им во время забастовки весьма тяжко.

Французы краснеют и бранятся. Японцы улыбаются и фотографируют французов. Русские раскидывают локтями и первых и вторых. Роб-Гриье ёрничает в прямом эфире. Пийон оправдывается. Саркози краснеет.

В России, конечно, такого нет, у нас совсем другая культура. У нас удвоение ВВП. А ещё стабилизационный фонд. А ещё нанотехнологии. А ещё национальные программы. А ещё инвестиции в человека. Головушка у Путина так и сияет, так и маслянится под вспышками фотоаппаратов. Наша надежда. Наша опора, Владимир Владимирович. Слава ему.


На станции Тюильри одна дама спрашивает:

– А вы, мисьё, видно, из России? Как вам этот затык?

– Да, – говорю я, – нас всем этим не удивишь. В России я домой каждый день в такой давке ездил, что вашему брату и не снилось.

– Неужели в России так много забастовок? – удивляется она.

– Зачем забастовки? Там их вообще нет. Русские, кажется, вполне довольны своей жизнью, – иронизирую я, – нефть дорожает, ВВП удваивается: план Путина – победа России. Только люди как жили в нищете, так и дохнут.

– Так почему же они не выходят на улицы и не протестуют?

– Потому что все профсоюзные лидеры в России выходят на улицы только по официальным праздникам для того, чтобы поблагодарить правительство за наше счастливое детство. В реальности, все они состоят в партии, а потому особо не рыпаются.

– В какой партии могут состоять профсоюзные боссы? – удивляется она.

– Можно подумать, в России несколько партий. И боссы, и шефы, и братки – все в одной. В России одна партия, один «план», и одно светлое будущее.

– Боюсь, что Саркози, – отвечает она после некоторого молчания,– такой же бонапарт как Путин, и у нас уже начнётся то же, что и в России. Ну, Вы знаете: отмена социальных льгот, увеличение страховок, платная медицина и образование, шовинизм и притеснения национальных меньшинств.

– И почему же Вы не выходите на улицы? – иронизирую я.

– Когда его выбирали, весь 14-ё округ вышел на улицы, все эмигранты протестовали – моя дочь замужем за алжирцем, – все говорили, что такой человек не может быть президентом Франции. И тем не менее, он им стал.

– Я, впрочем, тоже не знаю ни одного человека, который голосовал на последних выборах за Путина, однако он прошёл. Думаю, потому что русские мазохисты. Они любят, когда их опускают, поэтому самые популярные правители среди русских – отъявленные головорезы, как Иван Грозный и Пётр Первый. А если кто и выходит на улицы протестовать против режима Путина, людей разгоняют бронетранспортёрами и дубинками, отбирают паспорта, а по телевизору говорят, что это спланированная американская провокация и попытка старушенций свергнуть власть в России. Власть, от которой все, якобы, в восторге. Я, например, вообще не знаю ни одного человека, которому нравился бы Путин и то, что он делает. (Кстати, если среди читателей найдётся такой человек, я бы очень хотел на него посмотреть, пусть пришлёт мне свою фотографию по мэйлу olshansky@hotmail.com).

– Ну да, я по телевизору видела, что у вас там творится. Во Франции, к счастью, со свободой слова пока проблем нет. И нас это спасает.

– А в России свобода слова никому не нужна. Поскольку свобода – это ответственность. Чтобы держать речь, надо уметь за неё отвечать. А до этого надо ещё дорасти. Чтобы говорить, как минимум, надо сперва оторвать свой рот от материнской груди.


Я показываю на портрет Солженицына, который в числе прочих имеется на станции Тюильри: «Хотя его литературный талант более чем сомнителен, «Иван Денисович» становится всё более актуален для нынешней России».

^

Ведь может собственных Неронов



Не сложно заметить, что французы оценивают власть совсем по-другому, нежели русские. И дело не просто в отсутствии раболепства «а я живого Андре Вант-Труа видел», а в самой системе ценностей, где политическому лидеру, время которого быстротечно, отводится далеко не первостепенное место. Римские папы тоже умирают, политики сменяют друг друга, vita вообще brevis.

Поэтому не только интеллектуалы, но и средне-классический француз может рассуждать примерно таким образом: «Да, Помпиду был культурный человек: общался с художниками и поэтами, построил Центр, Миттеран тоже увлекался поэзией, часто беседовал с Деррида, в правительстве Ширака работал Люк Ферри, хотя сам Ширак, конечно, больше любил женщин, чем искусство… А Саркози, что Саркози?… Он даже стихов не пишет».

Не сказать, конечно, чтобы политик-стихотворец или политик-философ был французским идеалом, тем более, что от подобных платонических персонажей они не в малой степени натерпелись, однако, как сказал мне один питерский грузчик, «президент Франции должен быть аристократом, как Валери Жескар де Стен».

Поэтому выражение «он любит женщин» во французском политическом дискурсе является не жёлтеньким упрёком в нравственном несовершенстве, грозящим обернуться для политика, как в случае с Клинтоном, самыми скандальными последствиями, а свидетельством плебейского происхождения: вот, дескать, какие у него интересы, – отсутствия фантазии и бездарности, что для французской души, быть может, много хуже банального адюльтера. Президент Франции может быть ветреным парнем, это простительно, но при этом он должен вписываться в традицию предшественников, раз уж стоишь с ними в одном калашном ряду. В этом смысле размышления петербургских грузчиков весьма созвучны нравам рядовых французов.

Поэтому, быть может, русские так любят Путина. Ведь в сравнении с предшественниками – которые либо алкаши, либо маньяки, либо и то и другое в одном флаконе – выглядит ничего себе, подтянутый, собранный, галстук выглажен, на часики поглядывает, а главное, отвечает иконному запросу загадочной русской души «лишь бы мужик не пил». А уж откровения, как соблазнить Сильвию Кристель, или беседы с Сартром или лекции в Сорбонне, или сборник собственных стихов президента республики, для русских – это всё пёстрые флайеры из чужой красивой жизни. Из всех советских лидеров и любовницу имел и стихи писал только Сталин. Получалось нескладно, про природу, но лучше бы он этим и ограничился. Впрочем, известный вклад в языкознание он всё же внёс, формалистов разгромил, с Пастернаком разговаривал. Большой культуры был человек.

А современные филологи часто жалуются на оскудение русского языка и на засорение иностранными кочевыми лексемами, но мало кто из них обращает внимание, что во все языки мира перешло не так уж мало русских слов, таких, например, как «молотов» или «гулаг». Помню, Хомский пишет о репрессиях в Ираке и говорит, что «Войска Буша учинили гулаг мирного населения». – Слово, очевидно, перестало функционировать как обозначение системы исправительных учреждений, а превратилось в синоним «репрессий», «истребления» и «уничтожения». Или когда, напротив, правительственные каналы вещают об успехах доблестных американских вояк, они говорят, что «у террористов было изъято два молотовых и одна граната». – Теперь демократия может спасть спокойно.

Штука-то в том, что богатство культуры измеряется не количеством лексических единиц, старательно соскрёбанных по сусекам Вятской губернии, записанных в словарик и рьяно оберегаемых ревнителями старины глубокой, а умением этим язык пользоваться, находить эквиваленты и чувствовать смысловые оттенки слов, прилагать усилия к тому, чтобы материализовать, овнешнить свою душу при помощи выразительных механизмов того или иного языка, я это требует больших трат. Язык тем богаче, чем больше он заимствует, чем больше он видоизменяется. А во-вторых, язык – это аккумулятор, который накапливает энергию, от которой что-то должно двигаться, ездить, сталкиваться, рассыпаться и смагничиваться. Иначе он разряжается.

^

Дядя Ваня



Русские слова вошли в обиход не только формалистов, космонавтов и виртухаев всего мира, но, как оказалось, не чужды им и сферы частной жизни. Наряду с «pirochki», «kassaki» et «charachka» (означает, если верить Маленькому Роберу, секретный научный институт, хотя в реальности это были лагеря-поселения), во французский язык пришла «datcha».

Должно быть, под влиянием «Дяди Вани», считается, что русские ездят на дачу, чтобы крутить романы с чужими жёнами. «Дача» для русских, – говорит Ролан, – всё равно, что отель в пятом округе для рядового француза, где тот встречается с любовницей. С 6 до 7 – обычной время, когда французы после работы идут «по своим делам».

– Кстати, в России есть такой рекламный ролик: мужик после работы хочет выпить и ищет себе компанию, но все его друзья скушали какие-то волшебные таблетки и срочно спешат домой к своим жёнам или «по делам».

– Да, да, для Франции это очень типично. И на дачу ездить совсем не обязательно.

– Только русские ездят туда не с любовницами, а со всей семьёй и с детьми, вместе окучивают картошку, пропалывают огурцы и все получают от этого специфическое удовольствие. Как император Диоклетиан.

– Да, своеобразное времяпрепровождение. Хотя, знаете, все народы отдыхают по-разному, и по их способу проводить досуг можно многое сказать об их нравах. Например, французы любят проводить уик-энд с бокалом шато ДэФерер и за чтением любимого романа. Англичане, наоборот, садятся в байдарку или на велик и чешут, что есть мочи, километров шестьдесят до соседнего городка, а потом обратно. Смотришь на них из окна своего домика и думаешь: «с какой же отдачей должны работать эти люди, если они так самоотверженно и отчаянно отдыхают». А американские студенты выглядят совсем уж неадекватно, когда устраивают кросс в Люксембургском парке.


В связи с этим разговором Ролан предлагает поехать на выходные за город и посетить дачу Тургенева под Парижем. «В Петербурге я жил на Большой Конюшенной по соседству с его домом, и так не разу его и не навестил. – говорю я. – И надо же мне было поехать во французскую провинцию, чтобы навестить дом своего петербургского соседа».

Я говорю, что Тургенев – это своеобразный талант, затерявшийся где-то в отрезке между Гоголем и Толстым, засвеченный их гением и потому мало почитаемый на его родине, поэтому меня вдвойне удивляет такая известность за её пределами: его дом-музей в Буживале находится на лице Тургенева, у него есть свой сайт, как у Помпиду и Орсэ, в магазинах которых можно встретить заголовки на русском языке. Нельзя сказать, конечно, что Иван Сергеевич – это наш Стендаль, с именем которого была бы связана целая эпоха в литературе или который спровоцировал эстетическую революцию, но пример его участия в интеллектуальной жизни Европы, – отношения с Флобером, Мопассаном, Золя, Сен-Сансом, Гуно, Делакруа, – вполне может быть сопоставлен с ролью Бродского и Довлатова.

В России наблюдается перекос не в пользу последних, поскольку отечество наше больше богато народниками-деревенщиками, а с просвещёнными людьми полная засада: у иных великих даже высшего образования не было. Поэтому тот, кто восточнее Смоленска «наше всё», никак не соотносится с мировым литературным процессом и поэтому на европейском уровне большой величины из себя не представляет и на иностранные языки не переводится, как дерево Сам, что растёт только на острове Окинава и нигде больше не приживается, тем более, что это никому не надо. Не говоря уже о нынешней русской литературе, в которой людей равных Набокову, Фаулзу или Батаю или хотя бы мельком вписанных в горизонт эстетической мысли и задающих адекватные современности вопросы о сущности человека, его душе, перипетиях его желании и витиеватом пути его субъективации, вряд ли найдёшь в большом количестве. Тогда как во Франции ситуация обратная: даже тот кто косит под плейбоя из восемнадцатого округа при проверке оказывается мальчиком из приличной семьи, изучавшим в школе латынь и греческий.

Даже Бекбедеру за всей нарочитой вульгарностью не удаётся скрыть своего образования в Лицее Генриха IV, которое обнаруживает себя при каждом упоминании Платона, выступает наружу всегда, когда тот заводит речь об экзистенциализме, просачивается между строк, как топлёное масло сквозь мешок похитившего его воришки. Простота во французской литературе всегда выглядит как-то жуликовато и деланно; история – которая, если верить Марксу, держит речь помимо намерений самого субъекта – всё равно оказывается сильнее стилистических ухищрений. Культура, брат, она во везде.

Поэтому для чтения Тургенева у меня пока нет подходящего инструментария, – заключаю я, – ведь перед читателем стоит сложнейшая задача пересобрать текст, распаять его схему и инкрустировать его новыми элементами, пересадить в него свои собственные органы, а для этого необходимо владеть культурными трансплантатами, протезами, кровью эпохи; читатель или толкователь должен принести себя в жертву тексту, не даром же Батай так долго переводил на французский Льва Шестова.

^

Who is Mister Bunin?



Рассказываю своим друзьям о последней работе про структуру женской сексуальности в «Войне и мире» и говорю, что наибольшее влияние, не считая ХХ семинара и книги Митчелл, на меня оказала «Освобождение Толстого» Бунина, где он наиболее ясно обозначает общие механизмы работы смерти и сексуальности в прозе Толстого.

– Очень любопытно, а кто это? – переспрашивает Франсуа.


После того, как этот вопрос задаёт мне пятый человек, я открываю для себя парадокс литературных вкусов и пристрастий французских интеллектуалов: никто из них ничего не знает Иван Бунин. Люди, которые читали Бурлюка и Айги, никогда не слушали его имени, даже те из них, кто наизусть могут процитировать Хлебникова, ничего не знают об Иване Алексеевиче; переводчик Шкловского и переписки Якобсона с Трубецким, человек, знающий больше русских пословиц и поговорок, чем может привести стьюдент филфака из экспедиции в село Вольное Раменье – никогда не слышал имени Иван Бунин.

Франсуа начинает искать в Интернете:

– Как Вы сказал? Сергей Бунин или Игорь Бунин?

– Какой Игорь? – спрашиваю я, глядя на монитор, в полном недоумении, – это вообще какой-то политолог. Бунина здесь даже в Интернете не сыскать, не говоря уже о библиотеках, хотя он 33 года прожил во Франции, где написал свои лучшие произведения и получил Нобеля.

– Ну, Нобелевская премия ещё ничего не значит. Это большая политическая и довольно средняя литература, точно так же как и Гонкурсовская – союз больших понтов и больших денег, на фоне литературного хлама.

– Значит во Франции, как и России, премии получает художественная макулатура. Поэтому в России Уйльбек и Дарьёсек считается самой модной литературой, а во Франции – трамвайной попсой. А на счёт Нобеля у меня давно никаких иллюзий не было: ни один писатель первой величины этой премии так и не удостоился, я имею в виду Толстого, Джойса, Кафку, Набокова. Но на их сайте, наверняка, должна быть хотя бы биография Бунина. Кстати, я позавчера видел книгу Андрэ Макина про него. Это монография его диссертации о Бунине (первой во Франции), которую Макин защитил, кажется, 1996-ом.

– Кто такой Макин? Тоже русский писатель? И я его тоже не знаю? – смеётся Франсуа.

– В прошлом это русский эмигрант, а ныне французский писатель. Он уехал из СССР лет 20 назад и сразу начал писать по-французски, но, поскольку он сам не был французом, редакторы относились к его произведениям прохладно и небрежно и почти ничего не публиковали. Тогда он решил выдавать свои романы за переводы, и это возымело успех: первые его книги были опубликованы как переводы с русского. Но однажды издатель заметил в тексте какую-то неточность и попросил автора принести русский оригинал для сверки, тогда и выяснилось, что никакого русского оригинала нет. Впрочем, это нисколько его не сконфузило, а напротив, стало предметом гордости и свидетельством того, что эмигрант из России может так грамотно говорить по-французски, что даже искушённый издатель не заметит подлога. У него уже книг 8 издано или около того, и что удивительно, они переводятся с французского на русский.

– Я его не знаю, но это не удивительно. Во Франции очень много писателей и за всеми не уследишь. А он хорошо пишет?

– Критики говорят, что он пишет как Виктор Гюго. Забавно, что в устах французских критиков это звучит как упрёк в тотальной зависимости от классики, замечание в надуманности сюжетов, и свидетельство того, что его язык слишком уж причёсанный, до старомодности правильный и, в общем-то, пресный. Интересно, что для этого используется сравнение с Гюго, который, в моём понимании, не такой уж прозрачный автор, а во-вторых, я, например, был бы немало польщён шпилькой критиков «ты банален как Пушкин».


Французская критика считает, что искусство литератора состоит в том, чтобы обновлять свой инструментарий как можно чаще, вращать свой стиль, как говорили римляне. Поэтому небывалой популярностью здесь пользуется Набоков (в переводе Лоры Трубецкой), чей стилистический космополитизм, маскарад формы, мастерство перевоплощения и ирония так созвучно с французским идеалом писателя. И поэтому упрёк в следовании традиции звучит здесь более остро, чем критика за беспочвенность или доморощенный самолит. – Последнее как раз допустимо и является большим демократическим завоеванием: всякий человек имеет право на свою собственную банальность, – а вот подражание авторитетам оказывается свидетельством слабости, мимо которой критика, конечно, пройти не может.

Если же говорить об искусстве самого критика, в котором французы значительно преуспели, то его работы должна строиться так, чтобы сам подопечный даже не понял, как ты над ним пошутил: действительно ли я пишу как Гюго, или это издевательство ещё более тонкое, чем английский юмор. Помню, однажды я написал рецензию на спектакль Малого драматического театра в Екатеринбурге, где тем же манером, от души поиздевался над главным режиссёром: все мужские роли у него играют женщина, а все женские – мужчины, так что Фройд просто отдыхает. Через пару недель прихожу в театр и с удивлением обнаруживаю, что увеличенная ксерокопия моего текста висит в красном углу театрального фойе. Для меня до сих пор остаётся загадкой: то ли маэстро сам не понял, как по нему проехались, то ли, напротив, он как раз всё понял правильно, и решил аналогическим клин-клином подшутить надо мной.

Мимикрия



Известно, что прибалтийские еврей – от Левинаса до Лотмана – сделали для семиотики почти столько же, сколько швейцарские дворяне. Поэтому я не особенно удивился, когда Франсуаза рассказала мне об одном художнике, выставка которого открылась два дня назад в Пинакотеке: «Русский экспрессионист Шайм Сутин, родился в 1893 году в Смеловичах», – прочитал она с экрана компьютера.

– Такой же русский, как Роман Якобсон, – отвечаю я.


Однако моя шутка-нетка попала метко: открываю «Petit Parisien» – рецензия на выставку Сутина, присматриваюсь к афишам напротив офиса Рено – выставка Сутина. Бывшего чернорабочего этой автомобильной фабрики, полотёра в Гран Пале, и никому не известного при жизни художника. Идёшь по бульвару Сан Жермен и со всех сторон смотрит на тебя губастая физиономия Хайма Сутина.

– Про Сутина здесь пишут больше, чем про Путина, – замечаю я.

– Потому что русские евреи намного талантливее русских диктаторов, – говорит Франсуаза

– Вчера, например, был я в Музее еврейской истории на рю дё Тампль, по соседству с Центром Помпиду, добрая часть которого укомплектована моими соотечественниками: Шагал, Эль Лисицкий, Кикоин, Задкин, тот же Сутин. Любопытно, что ХХ век породил целую плеяду художников из еврейской культуры, поддерживающей строгий запрет на изображение и почти не имеющей живописной традиции. Ещё более удивительно, что весь персонал музея свободно владеет русским (должно быть, потому что это эмигранты из бывшего Союза) и, вероятно поэтому, отличается особым дружелюбием к русским гостям.


Это еврейской радушие и гостеприимство неожиданно вдвойне на фоне общей бестактности парижан. Существует даже такое выражение «garзon parisien», означающее бесцеремонного официанта, который делает вид, что не замечает тебя, когда ты просишь его принести чистую вилку, не глядя в твою сторону, отвечает тебе «бон апети» и проходит мимо. Должно быть, сказывается то, что Париж считает себя абсолютным центром, эталоном во всех областях жизни и то, что во Франции нет такого города – подобного Петербургу, Барселоне или Филадельфии – который создавал бы культурный противовес политической столице, не позволяя метрополии утопать и захлёбываться в своём нарциссизме.

Я интуитивно нащупал, а в последствии, и нашёл обоснование, способу общения с парижанами, который позволил бы перевести стрелки их привычек и повести разговор в обход традиционного французского высокомерия: с ним надо говорить по-английски. Ещё лучше, с американским акцентом. И из отстранённых и равнодушных, парижане превращаются в отзывчивых и участливых людей: в кафе стелят перед тобой новую скатерть, открывают дверь при выходе из магазина, продают билеты в метро со скидкой, и моментально расступаются на просьбу «shall you allow me to come out». Может, просто пугаются. Или языком не достаточно владеют и предпочитают не торговаться с иностранцем, ведь чтобы виртуозно обхамить нужны болдинское вдохновение, одесский сарказм и талант, талант, который французы ценят, пожалуй, превыше всего остального.

Вопреки устоявшемуся мнению, английский язык – начиная с ливанских рестораторов и заканчивая ведущими психоаналитиками – знает абсолютное большинство французов, поэтому на призыв большого американского брата они отвечают намного более охотно, чем на просьбу славянина, сформулированную на плохом французском. При этом французы могут сколько угодно протестовать против внешней политики Саркози, но перенос на американский образ жизни, с его успехом, силиконовыми улыбками и мировым господством, продолжает работать бессознательно. Мимикрия, как известно, резко повышает шансы вида на отбор в эволюции и статус мальчика из Восточной Европы. И хотя его тело и, тем более, душа вовсе не являются воплощением американской мечты, но дискурс большого Другого, которому французы бесконечно завидуют и на кого стремятся походить, делает свою работу.

О структуре этого переноса говорит хотя бы реклама, которую я встретил в вагоне метро: «Do you speak English? – Make your life easier». Вот уж не подумал бы, что американцам живётся намного легче, чем французам (которых сами американцы считают о вальяжными и размеренными консерваторами). Но раз уж реклама опирается на это бессознательное представление или попросту производит эту связку «английский равно лёгкая жизнь», ей надо пользоваться в своих видовых интересах, иными словами: Speak English – Make your stay in Paris easier.


Париж – Санкт-Петербург

октябрь – ноябрь 2007









Похожие:

Исследование выполнено при финансовой поддержке ргнф в рамках научно-исследовательского проекта ргнф «Образ России: национальное самосознание и современность», проект №07-03-02035 а iconИсследование выполнено при финансовой поддержке ргнф в рамках научно-исследовательского проекта ргнф «Образ России: национальное самосознание и современность», проект №07-03-02035 а Лысенко А. А. Современная Россия: взгляд из Германии
Ргнф «Образ России: национальное самосознание и современность», проект №07-03-02035 а
Исследование выполнено при финансовой поддержке ргнф в рамках научно-исследовательского проекта ргнф «Образ России: национальное самосознание и современность», проект №07-03-02035 а iconИсследование выполнено при финансовой поддержке ргнф в рамках научно-исследовательского проекта ргнф «Образ России: национальное самосознание и современность», проект №07-03-02035 а О. Р. Демидова
Ргнф «Образ России: национальное самосознание и современность», проект №07-03-02035 а
Исследование выполнено при финансовой поддержке ргнф в рамках научно-исследовательского проекта ргнф «Образ России: национальное самосознание и современность», проект №07-03-02035 а iconИсследование выполнено при финансовой поддержке ргнф в рамках научно-исследовательского проекта ргнф «Образ России: национальное самосознание и современность», проект №07-03-02035 а
Ргнф «Образ России: национальное самосознание и современность», проект №07-03-02035 а
Исследование выполнено при финансовой поддержке ргнф в рамках научно-исследовательского проекта ргнф «Образ России: национальное самосознание и современность», проект №07-03-02035 а iconИсследование выполнено при финансовой поддержке ргнф в рамках научно-исследовательского проекта ргнф «Образ России: национальное самосознание и современность», проект №07-03-02035 а
Ргнф «Образ России: национальное самосознание и современность», проект №07-03-02035 а
Исследование выполнено при финансовой поддержке ргнф в рамках научно-исследовательского проекта ргнф «Образ России: национальное самосознание и современность», проект №07-03-02035 а iconО. Р. Демидова петербургский текст в русской эмиграции первой волны
Ргнф «Образ России: национальное самосознание и современность», проект №07-03-02035 а
Исследование выполнено при финансовой поддержке ргнф в рамках научно-исследовательского проекта ргнф «Образ России: национальное самосознание и современность», проект №07-03-02035 а iconВ. П. Макаренко Русская власть (теоретико-социологические проблемы) Ростов-на-Дону Издательство скнц вш 1998 ббк 667 м 15 Исследование
Исследование осуществлено при поддержке Российского гуманитарного научного фонда (проект 95-06-17929)
Исследование выполнено при финансовой поддержке ргнф в рамках научно-исследовательского проекта ргнф «Образ России: национальное самосознание и современность», проект №07-03-02035 а iconВестник ргнф. 2009. №4 (57). С. 263-266
Репников А. В. Консервативные концепции переустройства России / Федер. Арх. Агентство. Рос гос архив соц полит. Истории. – М.: Academia,...
Исследование выполнено при финансовой поддержке ргнф в рамках научно-исследовательского проекта ргнф «Образ России: национальное самосознание и современность», проект №07-03-02035 а iconВсероссийская научно-практическая конференция «Символы России: история и современность»
Васильевича Александрова автора музыки Государственного гимна Российской Федерации, одного из главных символов государства в городе...
Исследование выполнено при финансовой поддержке ргнф в рамках научно-исследовательского проекта ргнф «Образ России: национальное самосознание и современность», проект №07-03-02035 а iconПроект нового жилищного кодекса
Текст проекта нового жилищного кодекса, подготовленный в рамках комитета гд по законодательству рабочей группой, возглавляемой Крашенинниковым...
Исследование выполнено при финансовой поддержке ргнф в рамках научно-исследовательского проекта ргнф «Образ России: национальное самосознание и современность», проект №07-03-02035 а iconПравоохранительных органов современной России Конференция-диспут «Как исключить незаконное насилие и пытки в работе правоохранительных органов современной России» состоялась в Екатеринбурге 24 марта.
Свердловской области при поддержке Института философии и права Уро ран, фонда «Общественный вердикт», Генерального консульства Великобритании...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов