О. Р. Демидова эстетизация как стратегия мифотворчества: эмигрантский icon

О. Р. Демидова эстетизация как стратегия мифотворчества: эмигрантский



НазваниеО. Р. Демидова эстетизация как стратегия мифотворчества: эмигрантский
страница1/3
Дата конвертации02.07.2012
Размер401.81 Kb.
ТипДокументы
  1   2   3

О.Р.Демидова


ЭСТЕТИЗАЦИЯ КАК СТРАТЕГИЯ МИФОТВОРЧЕСТВА:

ЭМИГРАНТСКИЙ ВАРИАНТ

1. Эстетика мифотворчества

Миф в данной работе понимается как эстетическая реальность и в этом смысле типологически сопоставим с предложенной М. де Серто трактовкой мифа как «разрозненного речевого обихода, который кристаллизуется вокруг разрозненных практик данного общества и символически артикулирует эти практики»1. Стремление к мифологизации есть одно из неотъемлемых свойств человеческого сознания в его функции чувственно-оценочного восприятия/отражения действительности, актуализирующееся как на индивидуальном уровне, так и на уровне сообщества в целом, поэтому представляется возможным говорить о некоей типологии механизмов формирования и законов функционирования мифа как феномена (само)сознания индивида и социума.

В самом общем виде можно утверждать, что «по социальной вертикали» миф формируется на трех уровнях: сообщества в целом, отдельных социальных групп, отдельных индивидов. Очевидно, что вектор движения двуедин: как сверху вниз, так и снизу вверх. Столь же очевидно, что движение происходит по известной спирали, каждый новый виток которой представляет собой качественно новый уровень (авто)мифотворчества, являясь результатом эстетизации более высокого порядка.

«По горизонтали» миф выполняет ряд весьма существенных функций: аксиологическую (функцию утверждения собственных ценностей), телеологическую (определения значимых для сообщества/индивида целей) и основанную на них двуединую функцию объединения-разграничения. Иными словами, миф в значительной степени способствует самоидентификации индивида и/или сообщества и – в пределе – их выживанию как таковых. Последнее становится особенно значимым в ситуациях общественных катаклизмов разного рода (война, революция, смена власти, смена общественного уклада, экономический кризис, эмиграция и т.п.).

Структурообразующим основанием, своего рода осью любого мифа является шкала значимых для индивида/сообщества в зависимости от цели момента ценностей, т.е., мифотворчество не только онтологически обусловлено, но и телео- и аксиологически задано. Поскольку цели сообщества не есть величина постоянная, система ценностей, которая, с одной стороны, лежит в их основании, а с другой – в зависимости от них формируется, также есть величина динамическая, и, стало быть, мифотворчество представляет собой непрерывный процесс, каждый «момент» которого амбивалентен, являя собой завершение предшествующего этапа и начало последующего.

На временной шкале миф может быть направлен как в прошлое, так и в будущее2. В первом случае идеализированное (т.е., эстетизированное в пространстве положительных коннотаций) прошлое выступает как эталон, на который следует равняться сейчас; во втором – соответствующей обработке подвергается настоящее в расчете на восприятие потомков.
Как правило, оба процесса протекают симультанно: эталон-прошлое задает эталон-настоящее, призванное служить эталоном в будущем.

Наконец, миф есть квазиреальность, в которой определенным образом находит отражение реальность как таковая. То есть, миф всегда формируется и функционирует на границе реального и воображаемого (желаемого). При этом первое неизбежно эстетизируется с проекцией на будущее («для потомков»). Второе выступает в роли аксиологического ориентира, некоего полагаемого должным горизонта, своего рода Идеала, недостижимого по определению, но задающего аксиологическую и определяющую ее телеологическую парадигмы как на уровне социума в целом, так и на индивидуальном уровне.

В приложении к русской эмиграции первой волны, само бытие которой было в известной мере квазибытием3, «фактор квази» удваивается, что, среди прочего, имеет результатом повышенный по сравнению с обычным уровень мифологизации.

Эмигрантский миф складывался параллельно с советским мифом. Смыслообразующей осью, на которую нанизывался каждый из них, была Россия и русская культура, однако представления о последних оказывались диаметрально противоположными, как диаметрально противоположными были стратегии выстраивания мифа. Эмигрантский миф, основываясь на этих представлениях, имел своей целью представить эмиграцию как хранительницу унесенных с собой ценностей; советский, отталкиваясь от них, формировал образ строителей новой культуры вместо разрушенной прежней. Миф, таким образом, выступал как инструмент (само)утверждения сообщества посредством отрицания противника. Кроме того, в каждом случае формировался и своего рода контрмиф: в эмиграции – об СССР, в СССР – об эмиграции. При этом контрмиф об СССР далеко не всегда был резко негативным – с известной долей допущения можно говорить об эстетизации двух типов: положительной, в рамках которой реалии советской действительности переживались как приметы героической эпохи построения нового общества, и отрицательной. Иными словами, параметры эстетизации были достаточно широки: от героизации до демонизации. Весьма примечательно, что сведения о советской жизни в обоих случаях черпались не из непосредственно проживаемой «здесь и сейчас» бытийной данности, а из периодической печати; отношение же к СССР формировалось на границе воспоминаний о прошлом (российской действительности до октябрьского переворота и «перевернутом мире» первых лет советской власти) и представлений о должном, различном, а иногда диаметрально противоположном у представителей разных поколений и общественных групп4. Сходным образом, и контрмиф об эмиграции складывался как в резко негативном, так и в выраженно позитивном направлении. Свидетельством положительной бытийной актуализации обоих контрмифов могут служить как неизменный интерес эмигрантов к СССР и рост просоветских настроений в 1930-е – 1940-е гг., что привело часть эмиграции к сотрудничеству с советской властью в межвоенные десятилетия и вызвало к жизни феномен возвращенчества после Второй мировой войны, так и более или менее явно выраженная антисоветская ориентация советских граждан, одним из результатов которой стало формирование в советском пространстве мифа об эмиграции, противопоставлявшегося советской действительности в исключительно положительном смысле. Впоследствии, при столкновении с реальностью бытия (советского в первом случае и эмигрантского – во втором) это привело многих к жестокому разочарованию и жизненной трагедии, как любое крушение мифа, переживаемое экзистенциально.

Показательно, что в отдельных точках происходило неизбежное взаимоналожение, а иногда – прямое столкновение эмигрантского и советского мифов, в результате чего вполне закономерно возникали разного рода дискурсивные несостыковки («дискурсивный зазор»). На уровне индивидуальной репутации это приводило к тому, что один и тот же персонаж представал в эмигрантском и советском восприятии в совершенно разных обликах; например, известный литературный критик Марк Слоним, имевший в эмигрантском сообществе репутацию «большевизана» по причине выраженной ориентации на код советской культуры (предпочтение новой орфографии, нескрываемое предпочтение советской литературы эмигрантской и т.п.), в советской печати именовался не иначе как «белогвардейцем» только потому, что оказался эмигрантом – это обстоятельство в глазах советской критики перевешивало его явные симпатии к стране «новых людей». Очень интересный пример такого зазора – запись Г.Кузнецовой от 19 марта 1931 г. о визите «господина и дамы» «прямо из Ленинграда», об их рассказах о жизни в СССР и, в частности, об А.Толстом, «который отлично живет, у него своя дача, прекрасная обстановка, он ж а л е е т з д е ш н и х . «А мы и х ж а л е е м, - сказал И.А.»5 (разрядка моя – О.Д.). Заслуживает внимания эксплицированное в записи противопоставление «мы – они» и единство, обретаемое своими в отрицании чужих.

Однако в собственно эмигрантском пространстве эмигрантский миф не был единым: в каждом центре рассеяния, в каждой эмигрантской организации, в каждом поколении складывался свой миф, собирающий вокруг себя своих и отторгающий (отрицающий) чужих. Думается, отчасти по этой причине не удалась ни одна из попыток создать единую – по этническому, политическому, профессиональному, конфессиональному признаку – общеэмигрантскую организацию, хотя созданные на основе всех указанных признаков организации существовали в каждом центре6. Так же, как общеэмигрантский миф – по крайней мере, на уровне интенции – складывался в противовес советскому, внутриэмигрантские мифы образовывали свои оппозиции: столица – провинция7, «отцы» – «дети», «общественники» – «эстеты»; при этом внутри каждого из них образовывались свои, более мелкие оппозиции, основанные на различии идеологических, политических, эстетических и др. пристрастий8. Иными словами, объединялись не только и не столько в утверждении своих позиций, сколько в отрицании чужих.

Вместе с тем, все многообразие малых и больших мифов вполне поддается определенной типологизации и в самом общем виде может быть сведено к двум инвариантам: миф-идеализация, основным инструментом которого служила эстетизация положительного порядка, и миф-развенчание, основанный на эстетизации порядка отрицательного. И те, и другие, создававшиеся на бытийном уровне, получили воплощение в дневниковом, мемуарном и эпистолярном творчестве эмигрантов, причем одни и те же события и персонажи в текстах разных авторов выступают объектами как первого, так и второго. В связи с этим весьма показательна просьба Адамовича, выраженная в одном из писем 1947 г. – едва ли не самого сложного и до сих пор малоизученного периода в эмигрантской истории – к А.Бахраху: «Пожалуйста, рвите мои письма, а то когда-нибудь мои исследователи и комментаторы их напечатают – и будет скандал»9. Не менее показательны его рассуждения о мемуарах А.Жида: «Он все свои желания и стремления хотел сделать всем открытыми, чтобы не рисоваться ни в чем решительно, чтобы его судили каким он был. /…/ Если это так, то тут есть почти героическая откровенность. /…/ Даже факт издания всяких писем и дневников Жида можно подвести под то же объяснение: хочется, – значит незачем скрывать. /…/ Но плохо, что «хотелось». Толстому не хотелось»10. Миф-идеализация естественным образом допускает подразделение на идеализацию действительности и идеализацию субъекта (подразделение, впрочем, в достаточной мере условное, поскольку во многих случаях они трудно отделимы друг от друга; один из наиболее известных примеров – мемуарная дилогия И.Одоевцевой). Вариантами первого являются разного рода тексты, достраивавшиеся в эмиграции (петербургский, московский, уездный), и выстраивавшиеся на их основе собственно эмигрантские тексты (берлинский, парижский и его вариант – монпарнасский, пражский и пр.) со всем присущим им комплексом смыслов. Разумеется, прежде всего эстетизировался сам факт эмиграции, переживаемой не только в известных архетипических параметрах изгнания из Рая, но и в рамках смысловой парадигмы посланничества. Получившая широкую известность в диаспоре строка стихотворения Н.Берберовой «Мы не в изгнаньи – мы в посланьи» как будто переводила эмигрантскую жизнь в иной, более высокий семиотический регистр, превращая быт в бытие, а бытию сообщая смысл житийности.

Вариантами идеализации субъекта можно считать многочисленные героизированные образы деятелей эмиграции: политических, общественных, деятелей культуры. По вполне понятным причинам, объектами «героической» эстетизации становились персонажи, занимавшие в ценностной иерархии различных эмигрантских кругов наиболее видное место: П.Милюков, А.Керенский, И.Фондаминский – как российские политические деятели, общественные деятели эмиграции и руководители крупных «столичных» периодических изданий, З.Гиппиус и Д.Мережковский – как известные в России авторы и духовные руководители известной части эмиграции, «непримиримые» оппоненты Г.Адамович и В.Ходасевич – как ведущие эмигрантские литературные критики, Б.Поплавский – как символ поколения «эмигрантских сыновей». Пожалуй, единственным персонажем, выступающим в идеализированном варианте почти во всех мемуарных и пр. текстах эмигрантов и таким образом словно объединившим эмиграцию на уровне оставленных ею потомкам текстов, стал И.Бунин – особенно после присуждения ему Нобелевской премии11.

В периоды спокойного развития событий оба инварианта мифа сосуществовали относительно мирно, однако обострение внешней ситуации неизменно вызывало некий «бум развенчаний». Соответственно, сюжеты, подлежавшие мифологизации подобного рода, более всего связаны с войной, с послевоенным периодом, с печально известными фактами сотрудничества эмигрантов с советской властью, с истинным или мнимым коллаборантством и возвращенчеством. Мудрый Адамович в самый разгар «охоты на ведьм», развернувшейся в послевоенной Франции, писал из Парижа в Нью-Йорк бывшему сотруднику «Последних новостей» А.А.Полякову: «Люди сохраняют благородство только при тихой погоде»; «Ваш иронический вопрос о сменовеховстве12 для меня ясен в смысле Вашего отношения к нашим здешним настроениям. Спорить не стоит и не к чему. Но знаете, самое грустное во всем этом то, что если бы мы были в Нью-Йорке, то думали бы как Вы, а Вы, если бы были в Париже, думали бы, как мы. /…/ «Бытие определяет сознание», т.е. не совсем бытие, а среда, воздух, окружение, – и сознание вовсе не так свободно, как считает себя»13.

Ниже рассматриваются два эпизода из эмигрантской истории послевоенного периода. Выбор эпохи и материала для анализа не случаен. Во-первых, как уже указывалось, вторая половина 1940-х – 1950-е гг. представляют собой один из самых сложных и менее всего исследованных этапов в истории русской эмиграции первой волны даже с точки зрения сугубо событийно-фактологической; что же до попыток философского осмысления происходившего в те годы, они до сих пор практически не предпринимались. Во-вторых, этот период весьма интересен в рамках заявленной в заглавии статьи темы: в послевоенные годы окончательно сложился феномен, который условно можно назвать феноменом удвоения эмигрантского (само)сознания в силу резко изменившихся бытийных обстоятельств. С началом войны время для эмиграции словно повернуло вспять, а История повторила бытийную ситуацию двадцатилетней давности – эмигранты вновь стали беженцами, рухнул обретший известную прочность, устойчивость и формальную завершенность эмигрантский универсум, произошли существенные изменения в казавшейся незыблемой эмигрантской социально-географической иерархии. Многие эмигранты вынуждены были покинуть Европу и перебраться за океан; в результате раздвоилось единое до этого представление о себе как о русских эмигрантах, живущих в Париже, Берлине, Праге и т.п. Оторвавшись от европейской почвы, бывшие русские европейцы утратили с нею внутреннюю связь, но при этом и не сделались русскими американцами: живя в Нью-Йорке в 1940-е – 1950-е гг., они оставались русскими парижанами межвоенных десятилетий, т.е., по сути дела жили уже не в двух, а в трех пространствах, два из которых – прежнее российское и бывшее европейское – перешли в разряд мифопоэтических. Вместе с тем, не пережив того реального опыта военных лет, оккупации и первого послевоенного периода, который пережили оставшиеся в Европе, новые русские американцы претендовали на право выносить суждения, основанные по существу на ставших к тому времени мифическими представлениях и воспоминаниях, в которых было укоренено их эмигрантское сознание. Вполне естественно поэтому, что послевоенные годы сделались для многих временем крушения старых и формирования новых эмигрантских мифов, временем разрыва с прошлым и развенчания прежних героев, на смену которым должны были явиться новые – однако для этого должна была сформироваться некая принципиально новая аксиологическая шкала, с которой могли бы быть соотнесены новые жизненные реалии. Конец 1940-х – начало 1950-х гг. – это время, когда происходила смена семиотической парадигмы бытия, когда привычные явления приобретали новые смыслы, с учетом которых разворачивались процедуры де-, ре-, антимифологизации и нового мифотворчества. Наиболее продуктивно задействованными в этих процедурах оказались механизмы эстетического порядка.


^ 2. «Дело Почтамтской улицы»: эстетизация как способ демифологизации

Говоря о послевоенном «буме развенчаний», необходимо разделять поводы и причины, вызвавшие «бум» в целом и каждый отдельный эпизод в этой цепи, в частности. Поводом для развенчания того или иного персонажа, вплоть до его подчеркнутой демонизации, становились большевизанство и/или сотрудничество с немцами; причиной – стремление «отмежеваться», отвести от себя возможные подозрения и/или обелить себя, нередко – осознанное или неосознанное желание свести старые счеты. Замечательный пример того, как (взаимо)действуют указанные механизмы, являет история создания т.наз. «Дела на Почтамтской», автором которой был Г.Иванов, а «героем» – Г.Адамович.

История «дела» восходит к печально известной размолвке 1928 г. между Ивановым и В.Ходасевичем, хорошо известной в до- и послевоенном русском Париже и неоднократно воссозданной в эмигрантской мемуаристике и эпистолярии, ср., напр.: «Во время ссоры Иванова с Ходасевичем Ходасевич разослал многим писателям и другим лицам такое письмо: якобы в Петербурге Адамович, Иванов и Оцуп завлекли на квартиру Адамовича для карточной игры, убили и ограбили какого-то богача, на деньги которого затем все выехали за границу. Труп, разрезав на куски, вынесли и выбросили в прорубь на Неве. Адамович нес, якобы, голову, завернутую в газету. /…/ Ходасевич клялся, что это правда и что будто бы ленинградская милиция требовала у парижской полиции выдачи «преступников», но ‘большевикам было отказано, т.к. французы подумали, что выдачи требуют по политическим мотивам’»14.

Ссора Иванова с Ходасевичем завершилась в 1934 г. «холодным миром», в 1939 г. Ходасевич умер, в 1940-м началась оккупация Франции – и об истории на Почтамтской как будто забыли. Однако в середине 1950-х «дело об убийстве» всплывает вновь. В письмах Р.Гулю от 20 и 25 октября 1955 г. Иванов признается: «Тема об убийстве в моей биографии меня действительно начинает беспокоить. /…/ И сходить в могилу убийцей не хочется, знаете. Никогда никого не убивал. Чем чем, а этим не грешен. Не только в жизни, но даже в стихах, тем более в мыслях. Так что прошу – верьте на слово – не убивал и не галлицинирую убийствами. /…/ Если Вас вся эта история интересует, напишу Вам совершенно конфиденциально разъяснение с непреложным доказательством моего неучастия в этом, действительно имевшем место в феврале 1923 г. (четыре месяца после моего отъезда) «мокром деле»; «Вопрос /…/ на старости лет меня начинает беспокоить: не хотелось бы, все-таки, иметь в биографии ентакого пункта»15. В письме от 14 ноября того же года: «Пока не поздно, я хотел бы доверить в действительно хорошие – дружеские верные руки маленькую рукопись, излагающую некие факты»; в феврале следующего года: «Посылаю, вместо «Баллады о Почтамтской улице», начало романа-фельетона на эту захватывающую тему. /…/ И, имейте в виду, ни капли Dichtung’a нет. Все протокол – документ»16. В письмо было вложено начало сочинения о «преступлении на Почтамтской»; вторую часть Иванов послал Гулю 13 апреля 1956 г.17

По изложенной в этих фрагментах версии, убийство, на которое намекал Ходасевич, действительно произошло в петербургской квартире тетки Адамовича на Почтамтской, 20 – но произошло после отъезда Иванова из советской России, и, таким образом, Иванов ни в коем случае не мог быть его участником. Он даже за несколько лет до цитируемых писем к Гулю и создания текста об убийстве на Почтамтской вытребовал у Адамовича расписку следующего содержания: «Подтверждаю, что Георгий Иванов, живший в моей квартире в 1921 – 1922 гг., уехал из Петрограда за границу осенью 1922 г. Я лично с М.В.Добужинским присутствовал при его отъезде на пароходе из Петрограда. 7/I-1953. Г.Адамович». Впоследствии Иванов переслал эту расписку Гулю.

Как явствует из фрагментов, участниками «мокрого дела» были пятеро: Адамович, трое его приятелей и главарь – племянник убитого, обманом заманивший его в квартиру. Интересно, что «главный убийца» не имеет имени: автор называет его «анонимным племянником своего дяди» и ссылается на Адамовича, якобы утверждавшего, что это «страшный человек». Не менее интересен выбор жанра: отказ от первоначального намерения прислать Гулю «Балладу Почтамтской улицы» и обращение к тому, что Иванов называет романом-фельетоном и что по сути дела является контаминацией сенсационного бульварного романа, «кровавой» драмы и скандальной хроники. Очевидно, последний вариант не только представлялся Иванову более соответствующим предмету повествования и авторской цели, но и предоставлял более широкие возможности для эстетизации.

Прежде всего, эстетизируется бытийная оксюморонность эпохи с ее почти ирреальным переплетением взаимоисключающих примет, ср.: «Клуб (игорный! – О.Д.) имени тов. Урицкого. Клуб Коминтерна. Пролетарский клуб имени тов. Зиновьева – швейцар в ливрее весь в медалях высаживает гостей. Лихачи с электрическими фонариками на оглоблях. Зала баккара. Зала шмен де фер. Рулеточная зала. Ужины, девки, педерасты. НЭП в разгаре. /…/ Нравы были крутые, полубандитские»18. Под стать времени – его герои: «Новая компания Адамовича бурно играла в карты и пьянствовала. До этого Ад[амович] не пил ничего и не держал колоды в руках. Теперь стал завсегдатаем клубов» и «однажды /…/ вдребезги проигрался». Именно проигрыш и необходимость отдать деньги послужили поводом для убийства (читай: Адамович – главный виновник происшедшего, хотя и не главный убийца; т.е. именно он и есть «страшный человек»).

Преступление совершается в квартире уехавшей во Францию тетки Адамовича, отделанной и обставленной «с хамской роскошью. Двери и окна карельской березы и красного дерева с бронзой. Фальшивые ренессансы. Люстры из ананасов и граций, разные ониксовые ундины и серебряные коты в натуральную величину» (с. 77)19. Само убийство едва упоминается («Убили часа в три»), зато весьма подробно описано то, что происходило после него: «Труп рубили на куски в ванне, роскошной белой ванне на львиных лапах, в роскошной ванной комнате кв. 2 по Почтамтской 20. Клеенка и корзинка были заранее припасены /…/. Стенки ванной комнаты, разрисованные кувшинками на лазурном фоне, забрызганы кровью, белоснежный кафельный пол залит, как на бойне. Кругом креслица, тумбочки, шкафчики, буржуазный уют конца XIX века. Роли были распределены – один рубил, другой хлопотал с корзинкой, Адамовичу как слабосильному дали замывать кровь. /…/ И несчастный Адамович в одних подштанниках, на коленках, хлюпал по полу окровавленной тряпкой и выжимал ее в ведро, пока другие рубили и впихивали в корзину. Голову решено было бросить в прорубь, чтобы трудней было доискаться, кто убитый. Для упаковки головы подошел «как раз» дорожный погребец накладного серебра. Голова лежала потом в погребце сутки. Погребец был с ключиком. Ад[амович] закрыл на ключик и поставил пока на прежнее место в столовой лжеренессанс и с люстрой из ананасов» (с. 81; курсив мой – О.Д.). Корзину сдали в багажное отделение Николаевского вокзала; вещи убитого – «пальто, костюм и шапку» - «неизвестный гражданин небольшого роста» продал маклаку-татарину. «Продавец был Адамович» (там же).

Происходящее полностью соответствует избранному жанру и стилистике повествования; при этом весь антураж в мельчайших деталях воссозданной типично петербургской буржуазной квартиры самой своей уютной обыденностью подчеркивает ужас «хамского» деяния. Обыденное становится контрастным фоном для ужасного20 (как красная кровь на белом кафеле), сделавшегося типичным в «страшную» эпоху «страшных» людей. Образ времени и образы персонажей взаимно отражают друг друга.

Однако и первый, и вторые служат вполне определенной цели: созданию образа Адамовича, радикально отличного от сложившегося к тому времени в сознании значительной части эмигрантского сообщества. Адамович в послевоенные годы был признанным литературным мэтром с довоенным «стажем», духовным наставником молодежи (создателем и вдохновителем «парижской ноты»), в известном смысле – героем; последнему способствовало его участие в «странной войне», на которую он отправился добровольцем, невзирая на возраст и больное сердце. Кроме того, Адамович еще с петербургских времен заслуженно пользовался репутацией эстета – как, впрочем, и Иванов, ср. воспоминания Одоевцевой, писавшей о сдержанности и «петербургской изысканной подтянутости» Адамовича, о необыкновенном изяществе обоих Жоржей, которых Гумилев сравнивал с произведениями искусства: «Ни дать ни взять этрусская ваза»21.

Адамович «Дела» предельно «снижен» и представляет абсолютную противоположность этому Адамовичу: он не изящен, не героичен и откровенно карикатурен. Он не только «слабосилен», но и невыразимо глуп: «упаковывает» голову убитого в шкатулку с инициалами собственной тетки, предварительно завернув ее в наволочку с теми же инициалами; находит прорубь в Мойке почти рядом с домом и бросает шкатулку не в прорубь, а рядом с нею. «В «Красной газете» начала марта 1923 г. можно отыскать заметку приблизительно такого содержания: «На льду реки Мойки против б[ывшей] протестантской кирхи, рядом с прорубью обнаружена шкатулка накл[адного] серебра с инициалами В.Б. В шкатулке, завернутая в наволочку с теми же инициалами, оказалась отрубленная голова мужчины средних лет с большой черной бородой»22. /…/ Прорубь он сам предварительно нашел. Но мельхиоровую шкатулку с инициалами тетки – В.Б. – Вера Белей бросил неудачно – мимо проруби на лед. Место было действительно рядом: налево за угол от Почтамтской 20». Иванов безжалостно развенчивает ставший привычным и вошедший в эмигрансткую мифологию образ, подвергая его эстетизации «с обратным знаком»23.

Череда внешних событий и причин, приведших к этому, в самом общем виде была следующей. Известно, что после войны Ивановы оказались в числе тех, кого подозревали и открыто обвиняли в коллаборантстве и на этом основании лишили помощи из Америки24. Живший в это время в Нью-Йорке М.Алданов задал в одном из писем к Адамовичу прямой вопрос: может ли тот поручиться за Иванова; Адамович в ответном письме не счел возможным дать подобное ручательство. Правда, после встречи с Ивановым осенью 1946 г. написал Алданову, что Иванов «за последнее время изменился, во всех смыслах», подчеркнув, что «был бы искренне рад», если бы на основании этого письма «что-либо улучшилось бы» в отношении Алданова (читай: американской части диаспоры) в отношении в Иванову.

В следующем году вышла в свет написанная по-французски книга Адамовича «L’autre patrie» («Другое отечество»), автор которой, среди прочего, призывал не говорить «о пролитой крови» (т.е., пролитой в СССР; курсив мой – О.Д.). В 1950 г. Иванов опубликовал в парижском «Возрождении» статью «Конец Адамовича», которой предпослал развернутый эпиграф – несколько «наугад» выбранных пассажей из второй части книги; был среди них и пассаж о «пролитой крови». Формально рецензируя книгу, Иванов по сути дела уже здесь развенчивает привычный образ Адамовича. Развенчание основано на сквозном для всего текста приеме противопоставления. С одной стороны, Адамович «бывший» – талантливый юный поэт, «лансированный» в литературу самим Гумилевым и благодаря таланту и поддержке сделавшийся «своим» в «наиболее изысканном и разборчивом литературном кругу»; затем – «первый эмигрантский критик», власть которого над сорокалетними «начинающими» была «почти безгранична». С другой – Адамович «настоящий», соскользнувший «по наклонной плоскости /…/ так далеко» и запятнавший свое имя откровенными сочувствием к СССР. Даже ненависть к Гитлеру и решение записаться добровольцем подвергнуты осмеянию и поставлены ему в вину, ср.: «Подвиг» его смешон. Но страдает-то он по-настоящему! И страдает не только добровольно, но и, так сказать, «идейно»… Откуда все-таки взялась у него, эстета-интеллигента, на пятом десятке лет эта чрезмерная жертвенность в отношении «второй родины» и эта лютая ненависть к Гитлеру? /…/ Откуда взялась? Да оттуда, откуда и все остальное, вплоть до Ступницкого-Богомолова…»25.

Казалось бы, Иванов предъявляет Адамовичу обвинение в большевизанстве – т.е., повторяет многочисленные обвинения подобного рода («продавшийся», «бывший эмигрант» и т.п.), вызванные послевоенным сотрудничеством Адамовича в просоветских «Русских новостях» и, особенно, публикацией «Другого отечества». Однако в следующем пассаже (эффект обманутого ожидания!) он объявляет, что Адамович – «не столько ренегат эмиграции, сколько ее жертва. Жертва роли «первого критика», которую он так долго играл, оказавшейся ему и не к лицу и не по плечу. Жертва той эмигрантской элиты, которая его превознесла и выдвинула на эту неподходящую роль. Жертва безответственной высокопарной болтовни на «воскресениях» у Мережковских, в «Зеленой лампе», в редакции «Чисел», в круге Фондаминского, на Монпарнасе»26.

Иванов словно не замечает, что, уничтожая Адамовича, он тем самым уничтожает собственное недавнее прошлое и отказывается от себя-прежнего: ведь он вместе с Адамовичем был неотъемлемой частью парижской эмигрантской элиты; почетным гостем на «воскресеньях» у Мережковских и бессменным председателем «Зеленой лампы»; участником «Круга» Фондаминского и одним из «обер-офицеров» «Чисел». Как и Адамович, он был живой легендой Монпарнаса, воплощая в восприятии молодых эмигрантских литераторов петербургский миф; более того, оба поэта были создателями монпарнасского мифопоэтического пространства.

Статья окончательно закрепила разрыв. Правда, весной 1954 г. Иванов иронически писал Гулю, что «помирился» с Адамовичем, «нежно» и «навсегда»»; однако не оставил намерения в очередной раз и окончательно «развенчать» Адамовича. То есть, отказ Адамовича снять с Иванова подозрение в коллаборантстве привел к тому, что последний обвинил его сначала в симпатиях к советской власти, а затем – в уголовном преступлении, слегка подтасовывая факты тридцатилетней давности27. В одном из писем Гулю Иванов проговаривается: «Какие там политические распри – курам на смех! Это уж мой контрагент, малость обидевшись на мою реакцию на его «дельце» (как он сам «это» называет), стал в свой черед ужасаться моему «фашизму» и вольно или невольно раздул его до абсурда» (письмо от 2 апреля 1956 г.).

О причинах внутреннего порядка, подтолкнувших Иванова к созданию «Дела», можно лишь догадываться, зная характер автора28, обстоятельства последнего периода его жизни и тот экзистенциальный ужас, который охватывал его в предсмертные годы. Однако – что представляется весьма значимым для предмета статьи – сказался и тот «литературный зуд», о котором писал Иванову Адамович. Дело в том, что «роман» представляет собой нередкий для Иванова пример развернутой автоцитаты, на что автор дважды указывает во втором фрагменте, описывая уже упоминавшегося «жильца» спекулянта Васеньку, ср.: «Одну из наших комнат отдали «под жильца» спекулянта Васеньку (описан в «Третьем Риме»); «На пухлом мизинце Васенька носил «брульянт четыре карата чистейшей воды» (См. «Третий Рим»)» (с. 79, 82). Кроме того, вся коллизия с убийством, расчленением трупа, сданного «по частям» в багаж, и найденной головой жертвы с черной бородой, восходящая к помещенной в разделе «Происшествия» петроградской «Красной газеты» заметке «Загадочное преступление», уже была воссоздана Ивановым в беллетризованном очерке «Александр Иванович», героем которого стал известный петербургский литератор А.Тиняков29. То есть, создавая миф о «деле на Почтамтской» с целью необратимо демифологизировать Адамовича (а, по существу, создать собственный антимиф о нем), Иванов опирается не столько на бытийную, сколько на созданную им самим художественную реальность, и, таким образом, «деэстетизированный» образ Адамовича есть результат эстетизации второго порядка.

  1   2   3




Похожие:

О. Р. Демидова эстетизация как стратегия мифотворчества: эмигрантский iconСодержание семинара «Психология общения»
...
О. Р. Демидова эстетизация как стратегия мифотворчества: эмигрантский iconА. Е. Зимбули вопрошание как жизненная стратегия
Большинство предложений и вопросов, трактуемых как философские, не ложны, а бессмысленны
О. Р. Демидова эстетизация как стратегия мифотворчества: эмигрантский iconКупить книгу в интернет-магазине «Озон» содержание
Стратегия № используйте поддержку окружающих стратегия № делайте себе поблажки
О. Р. Демидова эстетизация как стратегия мифотворчества: эмигрантский iconКупить книгу в интернет-магазине «Озон» содержание
Стратегия № используйте поддержку окружающих стратегия № делайте себе поблажки
О. Р. Демидова эстетизация как стратегия мифотворчества: эмигрантский iconЕ. А. Демидова, учитель русского языка и литературы
Проектная деятельность как способ формирования творческих способностей на уроках русского языка
О. Р. Демидова эстетизация как стратегия мифотворчества: эмигрантский iconН. в демидова (1884-1953) Архив Николая Васильевича Демидова это не мемуары, не дневники и письма это рукописи, материалы, наброски и заметки к целой серии задуманных Н. В. Демидовым книг о творчестве актера: исследование
Н. В. Демидовым книг о творчестве актера: исследование естественных закономерностей процесса творчества актера и создание на этой...
О. Р. Демидова эстетизация как стратегия мифотворчества: эмигрантский iconПоложение о I всероссийском конкурсе программ «Здоровье педагога – стратегия дальнего действия»
Настоящее Положение определяет порядок организации и проведения I всероссийского конкурса программ «Здоровье педагога стратегия дальнего...
О. Р. Демидова эстетизация как стратегия мифотворчества: эмигрантский iconВ. П. Макаренко Учебно-методическое пособие по спецкурсу «Наука и власть»
В 1970-1980-е гг сформировалась микроаналитическая стратегия – анализ науки в социокультурном контексте на основе вопроса: как властные...
О. Р. Демидова эстетизация как стратегия мифотворчества: эмигрантский iconСтатья учителя технологии Близниковой Н. Н. «Способности детей находятся на кончиках пальцев» (В. Сухомлинский)
Национальная образовательная стратегия-инициатива «Наша новая школа». Рассмотрение психолого-педагогических публикаций показывает,...
О. Р. Демидова эстетизация как стратегия мифотворчества: эмигрантский iconУкрепление сетевого взаимодействия – стратегия развития библиотек Архангельской области И. П. Тикунова, ученый секретарь
Укрепление сетевого взаимодействия стратегия развития библиотек Архангельской области
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов